Грильяж

      Рейх появился внезапно. Одно собрание, пара часов и всего несколько неосторожных слов. Часы спустя после личной встречи Веймара с парой-тройкой стран, которым он крупно задолжал, что показалось не сильно важной деталью, но в последующем сильно бросалось в глаза.       Союза в тот день рядом не было: уехал в Москву по делам. Немец не отправил телеграмму и даже не позвонил, оставив супруга в неведении. Узнал русский о случившемся за рабочим столом, услышав что-то мимолетно про нового рейхсканцлера. — Дит?       Тот не откликнулся, так и сидя на диване. Руки сложены на коленях, взгляд одновременно пустой и загруженный, словно где-то там крутятся шестеренки и идет перезагрузка. Роман сглотнул, избавляясь от першения в горле от бега по лестницам и вздохнул, оставив вещи в прихожей. Он грузно двинулся к арийцу, заняв место рядом с ним. Мягкий материал прогнулся под его весом. Русский совершенно не знал, что сказать, хоть и прекрасно понимал, что тот чувствует. Как внутри все кипит, грозится сломать ребра. — Ты тоже.? — прошептал немец, устало прикрывая глаза и подаваясь назад, чтобы лечь на диван. Процесс был уже запущен. Минуту, час, день, месяц, год, несколько лет назад. Как он мог этого не заметить? И почему так остро ощущает сейчас? Весь гнев, все разочарование, вся жажда изменений вошли в состав немца, текли вместо крови в венах и норовились брызнуть из глаз. И это даже не его чувства. Вернее — лишь частично. — Я тоже, — утешительно согласился Совет, почти трепетно пригладив темные волосы. — Это больно, ты знаешь? — Конечно.       Ладонь русского собрала немного черных волос в охапку, слабо потягивая вверх, словно массируя чужую кожу головы.       Не сказать, что новое государство образовалось безосновательно. Совсем наоборот: русский ожидал подобное от арийца, да и коммунистическая партия была достаточно популярной на немецких территориях, суля изменения; но все же казалось, что произошло это слишком резко, без должной подготовки.       И с его появлением изменилось все. Не только политически. Манера общения с другими воплощениями, книги в книжном шкафу, порции еды. Абсолютно все. Роман чувствовал себя сконфуженно, но Союз был спокоен. Он сам через это проходил несколько дней до и после революции. Самое главное, не изменилось одно: кольцо на бледном безымянном пальце. Его Рейх носил всегда: на собраниях, дома, на улице и даже на тренировках. Эти самые тренировки казались русскому чем-то странным. Желание вовлечь Дитриха в политическую жизнь страны со стороны немецкого правительства казалось Союзу логичным: прошлое правительство как раз упустило этот фактор. Но эти тренировки… Он был на одной из них. Ощущение создавалось, будто Рейха готовят к войне, формируют из него какое-то орудие для убийства. И Роману это казалось неправильным. Возможно, из-за субъективных личных отношений с немцем. Все же тот был его омегой, и даже без этого вторичного пола, не совсем подходящим для военной подготовки даже чисто по характеру. Хотя, оглядываясь назад, Роман вспоминал абсолютно неуклюжее создание с бала — не умевшее танцевать, но совершенно неплохо фехтовавшее. Так очаровательно, по мнению тогда еще совсем молодого русского, темнели серые глаза, когда немцу попадалась возможность взять в руки шпагу. Так они темнели только при виде сладостей, ну и в последующем под Романом.       Этот вечер ничем не отличался от любого другого. Этот бал ничем не отличался от любого другого. Царский сын вздохнул со смесью раздражения и скуки, зеленые глаза прошлись по залу: танцующие леди и джентльмены, музыканты и прислуга, которая разгуливала по периметру с подносами закусок. Все было так привычно, но одновременно Роман чувствовал чисто инстинктивно: что-то здесь было не так. Среди человеческой вони — люди пахли плотью и потом в отличие от воплощений и их феромонов — он учуял парочку знакомых запахов воплощений и… Дурман? Такой странный, но одновременно знакомый; кислый, незрелый, но отдающий сладким привлекательный запах. Юный Республика тряхнул русой головой, осознанно избавляясь от неловкой мысли и неосознанно выискивая незнакомца в толпе. Танцы, музыка, люди, совершенно не интересующие империи и надоедливое «Отведаете?» одного из официантов. — Откажусь, — отрезал Роман, но слуга моментально нашел кое-кого другого, чтобы докучать. — Ну раз Вы настаиваете… – послышался тихий картавый голос, почти шепот. Как шелест листьев или лепестков того самого цветка дурмана.       Русский встретился взглядом с нелепо большими серыми глазами. Это был мальчишка, тоже юный подросток, но несколько младше, чем Роман сам. Он был и на прежних балах, часто читал в садовой беседке или же фехтовал с другими, стесняясь бального зала. Но сегодня он выглядел совсем иначе. Более… Взрослым? Его тонкие пальцы, бледные, почти прозрачные, сначала неуверенно, а потом решительно потянулись к грильяжной конфете на подносе. Республика проследил, сам не зная почему, как тот закинул сладость в рот, спешно разжевывая и глотая, пока никто не заметил. Русский хотел протянуть руку, ощутить прозрачную ладонь в своей, убедиться, что она что-то весит и поприветствовать, услышав свое имя, произнесенное с неправильным «р». Однако немец уже был вовлечен в танец, смешно расшагивал и пытался вести. Выходило у него не очень, со стороны казалось, будто его направляла женская партия. В попытке вернуть все в традиционное русло, он попытался сделать пару широких, смелых шагов в сторону. Хохочущая партнерша нахмурилась тревожно, в последний момент заметив прислугу за темной макушкой парня, и отпустила его руку. Брюнет врезался в слугу спиной и комично упал тому под ноги. Официант остался цел и невредим, только поднос его упал на голову инициатора конфронтации, а потом свалился ему на колени, закуски посыпались в стороны. Упавший выглядел немного ошеломленным, все еще оглушенным. Роман хотел поторопиться к нему, помочь подняться, проверить, не ушибся ли тот случаем. Потому что выглядел он так, словно один неосторожный толчок мог поранить. Русского опередили, раньше него рядом оказалась высокая, длинная фигура с тростью и собранными в хвост черными волосами. Германская Империя, уважаемый гость на вечерах и не только. Тот наклонился к мальчишке, прошептал что-то тихо-тихо, от чего бледное лицо совсем осунулось, и неловкое выражение лица сменилось пристыженным. Империя схватил наследника за предплечье и увел куда-то. Весь оставшийся вечер оба в зале не появлялись.       На следующее утро немцы присоединились к охоте. Германия — наследственное название, которым звали Германскую Империю до его становления официальным воплощением; нынче использовали в адрес младшего немца — выглядел немного помятым, раскисшим. Он был верхом на черном жеребце, плелся позади всего шествия, задумчиво разглядывая лесной пейзаж. — Не любишь охоту? — поинтересовался Роман, отстав от остальных, чтобы приблизиться к немцу. Раньше они общались достаточно хорошо, просто не близко. Республика был веселым, задорным подростком: любил подшучивать над гостями, сбегать с приемов, а немецкий кронпринц был слишком послушным, чтобы в такие шалости ввязываться. Поэтому он обычно наблюдал из беседки. — Ненавижу, — проворчал Германия, повел плечом, которое затекло от тяжелого ружья. — Чего так? Плохо охотишься? — вновь спросил царский сын, а следом добавил, выпрямившись и чуть выставив грудь вперед. — Если так, то я тебя научу. Я отлично стреляю, — немного приврал Роман. На одно животное у него всегда уходило в два раза больше пуль, чем у отца.       Германия нахмурился заметно, капризно изогнулась иссиня-черная бровь. Он отодвинулся чуть от старшего воплощения, словно обожженный чужим запахом мороза и хвои. А ведь на улице был август, и двигались они по лиственному лесу. — Дело не в моих навыках. Мне животных жалко.       Моросило. Птицы потихоньку переставали щебетать. Рейх шагал по засушенной листве разных оттенков красного, оранжевого и коричневого цветов, стараясь издавать как можно меньше звуков. Чтобы не спугнуть. За одним из деревьев, посреди поляны между высоких сосен, мирно расхаживал олень в поиске подходящей травы. Дитрих часто бродил в баварских лесах под осень, в брачный сезон, чтобы встретить пару оленихи и оленя. Нынче ему чаще попадались самки, серые и ничем не примечательные. Сейчас же выпал шанс получить шикарные рога самца. Будет чем удивить Германа. — Вот ты где, Дит! — как некстати громко послышалось сзади, сопровождаемое детским хихиканьем. — Тише, — шикнул Рейх, стрельнув грозный взгляд в сторону мужа и устроившегося на крепких плечах сына. — Какой красивый! — шепотом восхитился Герман, заелозил на отцовских плечах, а ладонями удивительно сильно схватил русые волосы в волнении. Роман даже не двинулся. — Закрой глазки, милый, — предупредил Дитрих. Союз недовольно помотал головой, поправил ушанку на голове ребенка, чтобы спустить ее на глаза. Рейх прищурился, выдохнул, убирая непослушную прядь волос и нажал на курок.       «Бах» послышалось где-то совсем поблизости. Это не был взрыв. Точнее, не был взрыв мины или любой другой взрывчатки. Скорее, звук подрыва танка. Рядом не было населенных пунктов — сплошной лес и сугробы. Смысла соваться сюда не было. В такой холод было бы логичнее найти небольшое поселение и переночевать там, а на утро пойти дальше с запасами еды, питья, а может, если повезет, то и оружия.       Хватка на ружье окрепла. Роман прищурился, вглядываясь в сторону леса, откуда медленно, почти незаметно в утреннее небо поднималась тонкая струя дыма. Было так холодно, что русскому, если честно, хотелось найти этот подорванный танк и погреться около него. В любом случае, к месту происшествия стоило поспешить. Это вряд ли был кто-то из своих. Скорее всего, двое или трое немецких солдат. Разобраться с ними нужно будет быстро. Они не одиночки, а ведут за собой еще партию. «Тоже ищут где погреться, холодно псам», — подумал про себя Союз, хмыкнул почти беззвучно и двинулся в направлении дыма.       Ближе к началу леса сугробы становились выше, а переставлять ноги — тяжелее. Сапоги русского были теплые, водонепроницаемые, но из-за высоты сугробов снег уже успел забиться внутрь, там же и растаять. Холод проникает в тело быстрее всего через ноги. Если бы не повышенный иммунитет воплощения, Роман уже бы валялся в лазарете. Он знал кое-кого, кто, несмотря на свою сущность воплощения, совсем не терпел холод. От мысли показалось, что на груди запекло кольцо, которое Союз продел через толстую нить, чтобы не носить под перчаткой.       То, что русский нашел, было небольшим танком для разведки. Возможно, тот, кто сидел внутри, должен был не привлекать внимания и проверить окрестности. Однако эту задачу он провалил, так как появился тот, чье вмешательство было летальным. Союз не стал соваться внутрь горящего танка. Если там кто-то и остался, то уже мертв, а его боеприпасы не стоили того, чтобы лезть в это пекло, — даже несмотря на опустевшее ружье. Советский предпочел обойти периметр. Взрыв прозвучал всего минут шесть-семь назад, раненный вряд ли успел убежать далеко, если вообще выжил.       Размер ноги у этого солдата был небольшой, и он заметно хромал. Левая нога словно болталась за ним, от чего оставляла более долгий вертикальный след, нежели правая. Но крови на снегу не было. Разве что совсем чуть-чуть. — Это еще как понимать? — буркнул под нос Советы, когда следы резко оборвались. Он приспустил шарф с лица, повел носом, попытался учуять привычный неприятный запах человеческой гнили. Люди так пахли, даже когда жили.       Вместо запаха мяса до него дошел слабый шлейф крови вперемешку с…       Не успел Союз обернуться, как вокруг его шеи затянулся ремень ружья. «Вот дрянь, только со спины нападать хорош», — хотел было сказать, но вместо этого издал злой гортанный рык, попытался сначала схватить мерзавца длинной рукой, вскинув ее за спину. Но солдат оказался не только с маленьким размером ног, но, видимо, еще и невысок ростом. Союз сделал большой шаг назад. Не ожидавший этого враг не успел потянуть ремень за ним. В итоге Советы просто выбрался из петли и повалил того в сугроб. Ушанка все лезла на глаза, а так хотелось посмотреть на наглого фрица. Придушить за эту наглость. Роман замер. Запах крови и дурмана. Даже не поднимая ушанки, он слепо прижался носом к воротнику черного военного кителя под порванным пальто. — Не трожь меня, свинья! — по-настоящему озлобленно заверещали под ним, «р» картавее прежней. Если до этого дурман отдавал интенсивным раздражением, то сейчас ярость окрасила феромоны в кисловатый оттенок. Кисло, но сладко. Союз еле подавил восхищенный вздох. Как же ему всегда не везло попасть в период совсем перед течкой. Потом он резко вспомнил кое-что, захотел проверить. — Где же оно? — прошептал русский, своей рукой ощупывая левую кисть немца и пытаясь нащупать кольцо. — Блять!       Ему прицельно попали коленом в пах, выскользнули змеей из хватки, но, потеряв равновесие, завалились сверху на спину. Союз обернулся не совсем вовремя, оказавшись зажатым между заснеженной землей и дулом пистолета противника. — Не рыпаться! — знакомый голос оборвался, а ртутные глаза въелись в зеленые напротив. — Ром-… Союз? Что ты здесь делаешь? — Вот это да. Стоило бы спросить: что это ты здесь делаешь? На моей территории.       Рейх прищурился, пытаясь понять, всерьез ли у него спрашивают. Очевидный же ответ. — А на что по-твоему похоже? — Если бы не ружье, я бы подумал, что ты просто очень сильно по мне скучал и пришел навестить, — усмехнулся Роман. Но серые глаза не смягчались. — Я знаю, на что похоже. Но тебя я спросил, чтобы ты меня переубедил. — Зря надеешься, — холодно ответил Рейх, поднялся на ноги, дуло все еще направляя прямо между глаз противника. — Застрелишь? Думал, голыми руками убьешь. — Не хватало еще испачкаться. Не омежье это дело, — едко, почти издевательски кинул Рейх, словно передразнивал кого-то. — А воевать омежье, ведь на самом деле, — Союз поднял взгляд с оружия на бледное лицо с кровящим носом. Упал, что ли? — Я думал, они тебя хотя бы спрятали в бункере. Идиоты, отправили прямо на передовую свою Родину. — Точили нож, чтоб спрятать в ножнах. Конечно, — тихо рассмеялся Рейх. Но ему было отнюдь не смешно. Выглядел он болезненно, еле стоял на ногах. Удивительно, что за эти пару минут вполне быстрым ходом почти скрылся от врага. — Убирайся. За мной придут еще несколько, — предостерег немец, опустил дуло и сделал шаг назад. — Сколько? — Тебе не по зубам. Сомневаюсь, что у тебя остались патроны. Знаю, как ты любишь их растрачивать. — У меня тоже тут солдаты, — Союз затих после своих слов на достаточно долго, сосредоточился, чтобы проверить кое-что. Воплощения чувствовали своих людей. Недавно умерших, в том числе. От трупов веяло морозом, и чем больше их в области, тем холоднее. — Видимо, твои и мои встретились раньше нас. Чувствуешь? — Чувствую, — без желания согласился Рейх. Его забила дрожь. Тому причиной была не только суровая зима. — Тебе стоит возвращаться. Такой себе из тебя разведчик, — Советский осторожно поднялся на ноги, отряхнул шинель. — Так и скажешь надзирателю своему. — Так и не запомнил ни разу его имя. А ведь столько лет в браке, — изобразил обиду Третий.       Союз еле одернул себя от того, чтобы не плюнуть тому в лицо или под ноги. Это было нечестно. У Рейха не было права говорить об их браке, требовать что-то. Ощущение, что в браке только русский. Дитрих был словно отдельной, ничего общего, кроме тела, с Рейхом не имеющей личностью. — Кольца не вижу, — холодно заметил Советский. — Считай, что сплавил. Все же дефицит в стране, — пожал плечами Рейх, махнул рукой на прощание, ожидая, что Советский его послушается и уйдет в противоположную сторону. — Может, тогда стоило попридержать еще одну войну, как тебе идея? — противоречиво мягко спросил Союз. Ариец, заметно утомленный разговором, обернулся и зашагал прочь. Советы догнал его легко, схватил за предплечье, грубо разворачивая к себе. — Смотри на меня, когда я с тобой говорю. Слушай сюда. Хотя кому это я заливаю? Надо твоему «окружению» сказать, которым ты так всегда гордился. Они же решают судьбу страны. Не смог ты никакой власти добиться. Как был домашней мышью, так и остался. Ну ничего-ничего, никто другого и не ожидал. Только вот Германа жалко, со мной ему и после войны общаться не дадут. Жаль, что ему такой папаша-… — Я сказал, убирайся! — бледнея, а затем следом краснея приказал Рейх. — Или что? — руку на предплечье сжали сильнее. — Думаешь, я боюсь тебя? — зашипел немец, сделал шаг вперед, заглядывая в глаза. Хотя скорее, стараясь заглянуть в глаза, потому что стояли они совсем впритык, и рост такого зрительного контакта не позволял. — Стоило бы, дорогуша, — процедил сквозь зубы Союз. Рейх упрямился, задышал сквозь кровящий нос, хотя до этого старался через рот, и его немного тянуло вниз, влево за болящей ногой. Скорее всего, подступающая течка забирала все оставшиеся силы. — Я же по-хорошему хочу. Отпустить тебя. Жаль мне тебя. Хромаешь сильно. Хуже, чем тогда, — прерывисто заговорил русский, чуть ослабил хватку на чужом болезненно тонком предплечье. На Романа нахлынули воспоминания со времен Веймара, как того морили голодом, как не давали спать. Сменился режим, а отношение к воплощению лучше не стало. Только тренировки изнуряющие добавились. — Себя пожалей. Не боюсь я. Ни тебя, ни солдат твоих. Хоть сейчас подойдут, со всеми вами справлюсь, — пригрозил немец. Через кровь в нос резко вдарили мороз и хвоя. Как же давно Дитрих его не чувствовал, все вещи в когда-то общем доме больше не хранили этого запаха. Щеки загорелись от стыда, от осознания, что Союз уже унюхал предтечный шлейф. Разгадал блядскую натуру. Как же это все было унизительно, будто его природа значила автоматический проигрыш, низкий старт. — Всегда любил языком чесать. Хотя скажу честно, когда ружье приставил, я был беззащитен. Мог бы убить, — признался Советский. Он проигнорировал чужое смущение. Мог бы надавить, мог бы приблизиться еще, взять и унизить. Или чего похуже: сделать так, чтобы воплощение пришло к своему правительству с кое-чем внутри, «в подарок» оставленным от вражеского воплощения. Немец бы не рыпался сильно. Может, только в начале, а потом его одолела бы слабость. Может, и желание, учитывая, что они не были вместе целых два года. Рейх бы ведь не стал ни с кем другим? Роман мотнул головой, избавляясь от дурной мысли. — Патронов не осталось, — Рейх перевел взгляд за плечо Союза. Тонкие губы он сжал в еще более тонкую полоску, а голосу хотел придать жесткости, но не получилось. Вместо этого будто оправдывался, сжал отчаянно оружие в руках. А ведь убить было бы логично, практично. Смерть воплощения во время войны морально надавила бы на людей и ввела бы правительство в кратковременную, но панику. Тем более, что наследника у Советов нет. — Хоть бы сплавил кольцо на особенную пулю для меня, — вздохнул Роман, стер большим пальцем подмерзшую кровь над верхней губой. — Может, не так обидно было бы. — Роман, — наполовину предупреждающе и наполовину жалобно сошло с дрожащих губ. — Я… — Рейх резко поднял оружие, нажал на курок. Солдат в черной форме позади Союза мешком упал в сугроб, моментально окрашивая снег. — Спасибо? — Советский обернулся, удивленно уставился на убитого немецкого солдата. Как это он его не услышал? У русского был отличный слух, даже сквозь шапку. — Выстрел только что к югу от нас! — заголосил мужской голос на русском. — Пора делать ноги, Дит. — Мне — да, тебе — нет.       Рейх подобрал свой небольшой мешок через плечо, который все это время валялся рядом, и захромал дальше, на восток, выполнять миссию или же умирать с оправданием. Союз догнал его в два шага, подхватил и поднял на руки. Легче, чем раньше. Третий сначала забрыкался, но перестал, когда его спрятали под шинелью, прижали к груди. Именно тогда немец заметил кольцо, висящее на чужой шее.       Они вышли из леса на западе, там работала пара железнодорожных поездов в направлении Польши. Союз облокотился о столб дерева, не выпуская немца с рук. Тот и не торопился. Третьему было тепло, впервые тепло на поле боя, несмотря на холод в костях от трупов. Послышался рокот поезда, он убаюкивал своим мерным приближением. Советский поставил арийца на ноги, снял с себя широкий шарф и обмотал им чужое горло и лицо аж до глаз. — Не снимай, а то замерзнешь. Ну что за пальто, с ума сой…ти, — русский попытался закрыть пальто на пуговицы, но они были сорваны. А затем заметил под ним, чуть ниже на груди кителя что-то блестящее, отражающее утренний свет. Кольцо, как у Союза, так же надетое на шею. — Зачем же ты мне врешь? — Мне жаль, Роман. Правда, — приспустив шарф, залепетал отогревшимися губами он. Немец не хотел, чтобы так получилось. Но раз так сложилось, ему хотелось, чтобы Союз мог легко от него отказаться, чтобы его не мучила прошлая привязанность. Легче всего это устроить через обман. Соврать, что не любит, соврать, что не помнит. Но даже это не сошло Рейху с рук. — Тебе стоит бежать отсюда. Далеко. Желательно обратно в Германию. Исчезни. Понял меня? — заговорил Советский. Он видел, что арийцу есть что сказать. Возможно, от мучительной мысли, что это последний раз, когда они видятся. — Отвечай. Все тебе понятно? — Понятно, — повержено согласились в ответ. — Пожалуйста, обещай мне. Не попадайся мне на глаза до конца войны, — потребовал Союз, пару раз с нажимом проведя тяжелыми ладоням по чужим рукам, от плеча до ладони, отогревая. Говорить такое было сложно, потому что русский всегда хотел, чтобы немец был на виду. Но встреться они второй раз, то вряд ли бы оба вышли из схватки живыми. — Обещаю. Дитрих сдержал обещание.