Drown Me in this Downpour

Его глаза смотрели на освещенное окно второго этажа, когда он стоял снаружи, ресницы трепетали, когда он чувствовал, как вода попадает на его остывшую кожу. Дождь образовывал маленькие струйки, которые стекали по его шее, к ключицам, где капли меняли свое направление, а затем стекали по груди и пропитывали темную рубашку. Он промок до костей, темные волосы приклеились ко лбу, и он был уверен, что его губы уже посинели от холода, ведь он так долго стоял под ливнем. Сколько времени прошло с тех пор, как он стоял перед местом, которое когда-то называл своим домом? Минут? Часов? Он не знал, он просто знал, что дрожит, но все еще не может пошевелиться, даже с ясным осознанием того, что заболел уже наверняка. Но какое значение имело его здоровье, если все, что действительно имело значение, он разрушил, выйдя за дверь, перед которой стоял сейчас? Перед дверью, но в десяти шагах от нее. Стук дождя становился все громче, превращаясь в еще более сильный ливень, его одежда стала неудобно тяжелой, и он был уверен, что в его ботинках воды больше, чем из них. Пальцы на ногах подгибались, но он их не чувствовал, они онемели от долгой боли, так как не было сделано ничего, чтобы их согреть. Он был несчастен, жалок, и в этом была его собственная вина. Минхо понимал, что именно он несколько месяцев назад все бросил, исчезнув из жизни другого после ссоры, которую посчитал последней каплей. Тогда он не выдержал, думал, что слишком устал, думал, что больше не может... Он думал, что его гнев был слишком велик и достаточен, чтобы разорвать отношения. Глупец. Он был дураком, и сейчас он был таким же дураком, как и тогда, потому что у него не хватило смелости вытащить ключ и проверить, примет ли его замок. По его телу пробежала дрожь, он опустил голову и медленно моргнул, заметив, что лужа, в которой он стоял, стала еще больше. Он подумал, не заставит ли дождь, падающий с неба, утопить весь мир. Он почувствовал себя беспомощным под водой, когда не к кому обратиться, потому что единственный, кто мог бы взять его за руку, был отвергнут. Единственным ощущением, помимо холода, было невыносимое и неизбежное жжение в глазах. Он чувствовал себя недостойным того, чтобы позволить своим слезам присоединиться к дождю и вместе с ним утопить все то, что осталось, на что ему было наплевать. Минхо представлял, как долго ему придется стоять здесь и как долго должен идти дождь, чтобы уровень воды достиг его носа и он перестал дышать. В покое и тепле оставался только человек в ярко освещенной комнате на втором этаже. Подняв голову, он снова перевел взгляд на окно и увидел, как в нем шевельнулась тень. Его губы разошлись, желание позвать его по имени нахлынуло на него, но он не мог заставить свой голос работать. Он скучал по нему, по тому, что его лицо сияло, прогоняя темные тучи и давая Минхо надежду, что его легкие не наполнятся водой. Наклонив голову назад, он не мог держать глаза открытыми, чтобы посмотреть на темное ночное небо, которое стало еще более огромным от непрекращающегося дождя. Капли били по его щекам и векам с силой гравитации, заставляя его лицо подергиваться от каждого прикосновения. Под таким углом казалось, что он находится глубоко в бассейне: нос не мог нормально втянуть воздух из-за того, что вода капала в ноздри, а рот наполнялся, если он осмеливался приоткрыть его хоть немного. Минхо онемел, последние капли, которые он мог ощутить, были маленькими капельками, прилипшими к кончикам его пальцев, но в конце концов они сдались и отпустили его. Как это сделал он сам. Дай мне утонуть, дай мне утонуть, дай мне утонуть... Его мир был удушающим и подавляющим, последний глоток воздуха был в одной двери от него, а он все еще не мог пошевелиться. Почему он мог так легко все бросить, а теперь не мог сделать шаг, чтобы узнать, есть ли ему еще чем дышать? Он был трусом, и всегда им был. Минхо был тем, кто убегал, кто отворачивался, кто держал все запертым в своей груди. Тот, кто скорее утонет, чем встретит солнце, которое он затмил своей трусостью. Смехотворно. — Минхо? Стоящий под дождем мужчина был настолько погружен в свою жалость, что не заметил, что дверь, перед которой он стоял целую вечность, теперь открыта. Его глаза встретились с силуэтом другого человека, но он не смог разглядеть его лицо в теплом свете, исходящем из коридора позади него. — М-минхо, что ты... Почему ты под дождем, сумасшедший! Он мог только смотреть, как другой бежит к нему под безжалостно льющимся дождем. Пальцы вцепились в его руки, и он наблюдал, как пушистые темные волосы медленно сдуваются, становясь такими же мокрыми, как и его. Не двигаясь, даже когда его дергали, тянули к дому, которого он так боялся, к человеку, с которым он так боялся столкнуться, Минхо мог только без слов смотреть на лицо Джисона, полное беспокойства. За него. Плотину прорвало. Его слезы присоединились к дождю, и он почувствовал, что его колени ослабли, а руки вцепились в промокшую насквозь рубашку младшего. Он почувствовал, как теплые руки обхватили его, пытаясь удержать на ногах. — Я не могу, я не могу быть без тебя, это намного хуже. — Минхо слабо всхлипнул, выпустив изо рта слова, которые он никогда не думал, что сможет произнести. Джисон молчал, и Минхо очень жалел, что дождь не пошел быстрее, не стал сильнее, чтобы покрыть его водой. Он должен был утонуть. Руки обхватили его щеки, заставив посмотреть в лицо. Его глаза погрузились в темные глаза Джисона. Так много нужно было сказать, так много извиниться. Он должен был ползать у ног другого, умолять его принять его обратно, умолять позволить ему вернуться домой. Но Джисон не дал ему того, что он заслуживал, он бессовестно дал Минхо то, что он хотел. Их губы соединились резко, с пылом и потребностью друг в друге. Их зубы клацали, а языки имели вкус дождевой воды, когда они набрасывались друг на друга. Поцелуй был неистовым, переполненным тоской, они слишком долго не были вместе. Даже один день без Джисона был слишком долгим, Минхо сам не знал, как ему удавалось дышать все эти месяцы без другого. Он прижался к нему всем телом, Джисон отступил назад, но не отстранился. Минхо подошел ближе, Джисон отступил. Старший отчаянно искал контакта, он играл в эту игру, поцелуи были как воздух. В конечном итоге младший перестал отстраняться, их тела прижались друг к другу, руки Минхо жадно вцепились в спину и бедро Джисона, наклоняя его голову, чтобы углубить и без того глубокий поцелуй. Тело Минхо начало покалывать, и их губы замедлились, языки отступили, а мягкие прикосновения стали единственным напоминанием об интенсивном контакте, который только что произошел. Когда они приостановились, прислонившись лбами друг к другу и касаясь носами друг друга, старший понял, что дождь перестал идти. Моргнув, он поднял голову и понял, почему Джисон все время отступал назад. Младший заманил его в безопасный уголок дома, который называл их домом. Пальцы его замерзших рук сжались в кулаки, и он перевел взгляд на Джисона, увидев его глаза, полные вопросов. — Мне жаль. Слова были произнесены стыдливым шепотом, и Минхо тяжело сглотнул, когда Джисон протянул руку, чтобы убрать мокрые пряди с его лица. — Скажи мне, что ты останешься. Остальное мы решим. Он был так недостоин этой милости, этого второго шанса, который ему давали. Он должен был упасть на колени и просить прощения у младшего. Он удивлялся, почему младший был так рад его возвращению после всего. — Минхо... Закрыв глаза, он спрятался у другого на шее, кивая и прижимаясь к Джисону, словно боялся, что если они перестанут прикасаться друг к другу, то все вновь покажет себя разбитым. Но этого не произошло. Дверь за ним закрылась. — Я люблю тебя. Сердце Минхо забилось быстрее, когда он пробормотал о мучивших его чувствах. Губы прикоснулись к раковине его уха, а пальцы медленно сбрасывали с него мокрую ткань, обволакивающую его холодное тело. — Я тоже люблю тебя, Мин. Он был укрыт теплом и светом, в объятиях Джисона. А ливень снаружи должен был подождать другого дня, чтобы снова попытаться утопить его.