Наложение мазков
Он ненавидел этот город. Очень большой, шумный, являвшийся домом для портовой мафии, и… совсем не похожий на родной Париж. Рыжие волосы, собранные в высокий неаккуратный хвост, руки, перепачканные графитом, уже потрёпанный фартук с пятнами от масляной краски и бездонные, голубые, как небо глаза, в которых хотелось лишь утонуть, словно в бескрайнем океане. Чуя Накахара был художником, снимавшим квартиру-студию в большом портовом городе Японии — Йокогаме. Невзирая на то, что Чуя родился в этом городе, вырос он далеко отсюда, в столице Франции, Париже. Будучи еще маленьким Чиби, а именно так звала его мать, любил гулять по картинным галереям с главной женщиной своей жизни. Он часами рассматривал картины Делакруа Эжена , Леонардо да Винчи, Рембрандта и многих других художников. И, уже повзрослевший Чуя решил, что хочет быть художником. Приложив немалые усилия он поступил в Академию изящных искусств. Пять лет Накахара усердно учился, принимал участие в конкурсах и выставках, где всегда отличался. Преподаватели отмечали способности и трудолюбие Чуи. Его мать гордилась им и поддерживала на протяжении всего обучения. Благодаря своему труду и таланту, Накахара уже в студенческие годы стал известным в узких кругах юным дарованием Парижа. В итоге Чуя закончил Академию с отличием, благодаря чему смог отправиться на практику в Италию, где прожил очень тяжелое время в своей жизни. Его горячо любимая мать покинула этот мир незадолго до выпуска Чуи из Академии. Накахара еле держался на ногах во время защиты диплома и, получив грант на практику в Италию, не задумываясь уехал, ведь это была последняя воля госпожи Накахары, сделавшей Чую тем, кем он является сейчас. Женщина, подарившая ему жизнь и показавшая ему самые чудесные вещи в ней, серьезно болела, а после рождения сына её спиноцеребеллярная дегенерация потихоньку начала прогрессировать, в какой-то степени Чуя всегда винил себя в мягкой, но такой печальной улыбке матери и безмолвно ронял слёзы ночью, слыша как она дышит в самые тяжёлые периоды. Прошло лишь 2 года со смерти матери, новые итальянские друзья конечно смогли отвлечь Чую от его горя, но по ночам юноша рыдал, а когда слез не оставалось просто безмолвно кричал. Это отразилось и на творчество, в которое юноша ушёл с головой. Если во времена студенчества картины рыжего художника радовали, дарили тебе свежий воздух, лёгкость, нежность и домашний уют, то теперь краски помрачнели. Вместо лёгких силуэтов и дышащих форм, полотно давило на тебя своим мраком и за километры кричало о боли и горе. К тому же теперь юношу постоянно мучали панические атаки, с которыми помогали справляться лишь успокоительные. И вот теперь Чуя сидел в своей квартире на окраине города и снова находился в ужаснейшем состоянии. Вдохновение окончательно покинуло его. И если раньше он мог рисовать пусть даже мрачные картины, то теперь ничего. Пустота. Всё, чего ему хотелось — убежать далеко отсюда, чтобы тёплые и нежные руки снова погладили его по голове, и тихий и такой родной голос произнёс: " Всё будет хорошо мой маленький Чиби, да не всё даётся сразу, но ты сильный мальчик и сможешь справиться с этим, я верю в тебя, дорогой.» Этих слов и рук так не хватало Чуе сейчас. -Всё хватит, — вдруг прервав тишину сам себе произнёс юноша и, вскочив с пола, на котором сидел среди разбросанных листов в полном отчаянии и одиночестве, — надо пойти проветриться. Сказав это самому себе, он подошёл к выходу и, накинув бежевое пальто на плечи и взяв свою любимую шляпу с полки, вышел из дома. ~~~~~~~~~~~ Была осень, середина октября. Чуя направился в сквер, что находится недалеко от его дома. Вдохновение голубоглазый художник находил в людях. Он считал, что нет некрасивых людей и всё люди прекрасны по своему. Это была ещё одна вещь, к которой мать его приучила с детства. Видеть радость в мелочах. Разглядывая прохожих Накахара со стороны походил на маньяка, но именно вглядываясь в лица, Чуя находил то, что ему нужно было. Похожие улыбки, носы, но никогда глаза. В любом человеке Накахара мог найти что-то от своей матери. Это вгоняло в тоску ещё больше. И вот снова, пробегая взглядом по вечно спешащим куда-то молодым людям, сидящим на лавочках пенсионерам, бегающим вокруг них детям, внимание художника привлёк высокий шатен, который мирно читал книгу прямо напротив Чуи, метрах в шести. Всё в нём было странно и одновременно понятно. Не аккуратные вьющиеся каштановые волосы смотрели во всё стороны. Поза его была расслаблена и открыта, что так и тянуло к нему подойти. Одежда его не сильно отличалась от остальной массы людей. Светлые брюки, рубашка с расстегнутой верхней пуговицей, классические чёрные ботинки и серый тренч. Но вот что было самым странным в этом незнакомце, так это бинты, которые были на руках и шее, Чуя мог поспорить, что молодой человек ещё и под одеждой скрывает их, ведь марля, находящаяся на шее, уползала куда-то вниз, под ткань. -Ха, мумия бинтованная, — подумал Чуя, но не спешил отводить взгляд. Именно в этот момент шатен обратил свой взор в сторону художника и посмотрел ему в глаза. Лучше бы Накахара не видел этих глаз. Карие, словно шоколад или кофе. Глубокие, словно готовы залезть к тебе в душу и раздеть её догола. И печальные, словно глаза ребёнка, который потерял родителей и осознал это, только в момент их погребения под землю. Кареглазый слегка усмехнувшись закрыл книгу и встал, направившись к Чуе. Сердце забилось быстрее. Первый мазок был положен.
