Её рисунки на его коже

Гермиона очнулась ото сна. Яркие лучи солнца бегали по её лицу, заставляя девушку проснуться. Она попыталась смахнуть их рукой, словно это было возможно, а потом перевернулась на другой бок. «Как ты посмел мне присниться? Зачем?», — она приоткрыла глаза, картинки сна всё ещё были перед ней. Это был сон-воспоминание, которое она прежде забыла, но почему-то именно сегодня оно приснилось ей. «Идиотка». А ведь Теодор сегодня назвал её точно так же. «Почему именно это слово?», — девушка нахмурилась от собственных мыслей. Она искала смысл там, где его нет. «Это было обычное оскорбление человека, который... Который никогда не делал ничего плохого по отношению ко мне. Или вообще ничего не делал плохого». Резко девушка почувствовала неприятное, но знакомое царапанье кожи. Это было так странно. Гермиона, откинув одеяло, села и посмотрела на свою руку. Свою левую руку. На ней в районе большого пальца появился контур. Она погладила кожу, которая краснела на её глазах. Знакомое ощущение продолжалось, прерываясь лишь на одну секунду, а на коже проявилась первая красивая буква. Гермиона погладила её кончиками пальцев другой руки, словно пытаясь понять, насколько она была реальна. А потом стала тереть большим пальцем, словно пыталась сделать так, чтобы всё исчезло. Чтобы кожа стала прежней. Но это было невозможно. Она знала, что тот, кто сейчас делает это, он делает это на своей коже. Точно так же, как она делала на своей. «Книга. Эта книга была прелюдией». Проявлялись буква за буквой. Гермиона перестала следить за этим процессом, она закрыла глаза и погрузилась в свои мысли, как делала всегда. «Ты. Что ты хочешь мне сказать? Ведь ты не можешь делать это просто так. Ты существуешь! — она выдохнула тяжёлый воздух, словно вытолкнула его из своих лёгких. Гермиона перестала дышать. Сердце бешено колотилось, а мысли словно исчезли из её головы. Вскоре появилась последняя буква, и она смогла полностью прочитать надпись: Теодор Нотт

***

Как только она попала в Министерство и преодолела все преграды: всех волшебников, которых она встречала на своём пути. Она отметала их одним только взглядом. Ей нужно было попасть в единственный отдел, в тот, в котором был он. Руководитель комитета по выработке объяснений Теодор Нотт. Попав в него, она поняла, что препятствий на её пути в этом отделении нет. Помещение, в котором размещался комитет, было полупустым, словно здесь никого и никогда не находилось. Вот нужная дверь, табличка, на которой значится его имя. Осталось за малым. Войти. Девушка хотела сначала постучать, но потом просто нажала на ручку и распахнула дверь. Громко ей ударив об стену. Её взгляд сразу встретился с его. Теодор сидел за рабочим столом. Отложив перо, он откинулся на спинку стула и, скрестив руки на груди, улыбнулся. — Оперативно. — Какого хрена, — Гермиона заорала так громко, что испугалась собственного голоса. Она повернулась и, посмотрев в пустоту глаза на секунду, захлопнула дверь. После сделала несколько шагов вперёд. — Покажи мне свою руку. — Что? — Руку. — Грейнджер, что с тобой? Ты какая-то странная. — Хватит, — крикнула она. — Ты только что сказал: оперативно. Значит, ты знал, что я приду. Смотри, — она протянула свою руку, — твоё имя. — О, кажется, это называется татуировка. — Вот почему ты тогда спросил, как это называется. — Вспомнила, значит. — Да как ты посмел? Что мне теперь с этим делать? — А что мне делать с твоими рыбами и надписями на латыни? Что мне с этим всем делать? Это была моя кожа Грейнджер, а ты сделала из неё пергамент. Гермиона смотрела на него и чувствовала, что теряет рассудок. Слова закончились, а мысли предательски исчезли. — А теперь у тебя татуировка с твоим именем. Это так по-слизерински. — Это был единственный способ, чтобы ты оказалась тут. — Единственный способ — это было просто поговорить. — С кем? С человеком, который ненавидит меня с самого начала? — А разве у меня есть причина тебя любить? Теодор встал и подошёл к ней. — Ты ведёшь себя как идиотка. — Хватит меня так называть. — Я никогда не воевал. — Почему? — А что, мне нужно было убивать тех, с кем я рос? Может быть, мне нужно было убить своего отца? На моих руках нет крови. Я никогда не сражался против вас. — Ты был в стороне. А промолчавшие — значит согласившиеся. — Жизнь, Грейнджер, состоит не только из одних цитат из книг, которые ты так любишь. Всё намного сложнее. Ты запуталась. Между всем этим есть тонкая грань. Война закончилась. — Эта закончилась, но начнётся следующая. — Ты в каждом видишь предателя. Так нельзя. Послушай, — он схватил её за запястье. — Если бы я не был сыном Нотта. Если бы мой отец не был пожирателем смерти, если бы я не учился на слизерине. Если бы... Вот он я стою перед тобой без всего этого. Разве было бы какое-то препятствие? — Нет. — Ты ничем не отличаешься от моего отца, — и он разжал свои пальцы. — Сплошные предрассудки. А мне плевать, кем ты была все эти годы, плевать было на твою кровь. Я просто любил тебя с самого начала. Иди, Грейнджер, отсюда, а моё имя... Пусть моё имя на твоей руке будет напоминанием, что даже у хороших девочек есть тёмные пятна. Я твоё тёмное пятно, Грейнджер. Пусть хотя бы на коже. Пусть хотя бы надпись. И она ушла. Она бежала прочь из комитета, из отдела, из Министерства и от самой себя.

***

Прошло три месяца. Теодор находился в кабинете своего отца. Он задремал на несколько минут за чтением книги, а проснулся от неприятного ощущения. Уткнувшись лицом в ладони, он потёр пальцами свой лоб и только потом взглянул на свой палец. Там, где была надпись его имени, рядом, красивыми буквами проявлялось другое. Он смотрел пристально, пропуская боль через себя. Каждая буква усиливала стук его сердца. Ведь он знал это ощущение, как и знал, что где-то там точно такой же рисунок появляется на другой коже. Время тянулось, мучило его. Он смотрел в одну точку на стене, не обращая внимания на буквы, которых становилось больше. Выступило немного крови и, стерев её, он наконец смог прочитать надпись полностью: Гермиона Грейнджер. Это имя было под его. Теодор откинулся на спинку стула и прошептал: — Идиотка.