Месть фаворитки

      Элегантность и чувство тонкого вкуса, присущие, наверное, всем триастрийским архитекторам, скульпторам, живописцам и прочим творцам, постоянно заставляли Ингрид восхищаться.       По этой причине она замерла на месте, как неживая, прямо по центру анфилады особняка. Ингрид с особым вниманием рассматривала мотивы на картинах, висевших по периметру стен.       В симпатичной, довольно объёмной раме расположился такой отрывок: совсем молодая девушка в подвенечном платье держит под руку своего почти супруга. В них несложно узнать родоначальников первой династии Триастры. От их брака зародились следующие поколения правителей, из их уст рождались действующие законы, их глазами были запечатлены первые значимые события.       В самом низу написаны их имена, что сотни лет назад блистали от аккуратности и красоты почерка человека, которому посчастливилось оставить след в истории, пускай не называя имени и не показывая лица.       Но, увы, роль неизвестного каллиграфа в триастрийской истории изжила себя, ведь от когда-то величественно прекрасных имён монаршей пары остались лишь редкие сочетания слогов.       Ситуацию усугубляло ещё и то, что за прошедшие века язык Триастры серьёзно изменился. Вследствие чего, теперь эта надпись совсем не похожа на себя прежнюю.       В более менее достойном состоянии сохранилось только имя королевы. Возле едва узнаваемого «Её Величество» разместилось «Триа».       Оно вело начало от совсем древней вариации триастрийского языка и означало «покровительница нищих».       Было очевидно, как сильно Мэделин любит эту пару. Такой вывод делается сам собой, ведь рядом в таких же рамах висели пересказы отрывков их истории, написанные так мелко, что для того, чтобы прочесть их, нужно подойти совсем вплотную.        «…Её величество готова была на любую жертву ради королевства, но без сожаления стала бы жертвой ради короля…»        «…Король мог отдать всего себя Триастре, но в то же время отдавал гораздо больше королеве…»        «…Его величество подарил королевству имя, а королева была тому образцом…»        «…Королева даже в бреду горячки, когда смерть тянулась к ней, повторяла имя короля, а он так и не смирился с потерей, да так и лишил Триастру и короля…»       Ингрид неспешными шагами двигалась вдоль стен, продолжая глазеть на многочисленные портреты и пейзажи. Вполне возможно, что за пролетевшие годы она могла бы различить их на ощупь, но эта неуловимая эффектность каждой из них создавала ощущение, будто бы видишь их впервые и больше всего на свете хочешь рассмотреть даже самый незаметный штрих кистью.       Внезапно она остановилась возле распахнутой двери, за которой скрывался скромной отделки зал.       Там не горела ни единая свеча, лишь тусклый лунный свет пробирался сквозь тюль, взлетающий из-за дуновений ветра, ведь настежь открытое окно никак не могло их сдержать.       — Ну, чего ты застыла? — раздался недовольный голос Анастасиуса.       Сначала виконтесса посчитала, что ей послышалось, но вскоре она различила среди предметов интерьера мужской силуэт, расположившийся на софе.       — Вы? — На всякий случай уточнила Ингрид, прищурившись.       — Иди сюда.       Плохое освещение давало о себе знать, но виконтессе почудилось, будто бы Анастасиус взмахнул рукой.       Она осторожно вплыла в зал, стараясь ничего ненароком не задеть. Ингрид опустилась на аккуратный пуфик, положа руки на подлокотник софы.       — Как впечатления от сегодняшнего? — сделав хороший глоток крепкого «чая» из фужера, начал Анастасиус.       — Ужасно… — честно призналась виконтесса, опустив голову.       — Ничего, — Анастасиус, имитируя полное равнодушие, пожал плечами, — это ещё только самое начало.       — Как бы не прикончить Клода прямо на месте…       Вслед за сказанным Ингрид приглушённо засмеялась. В её смехе не чувствовалась радость, обычно его вызывающая. Напротив, он буквально состоял из жалости к себе же. Виконтесса будто в подробностях представила, как ей опять придётся выдавливать из себя показное дружелюбие. Да такое, чтобы оно выглядело максимально естественно, дабы ни единая душа не подумала, что она играет на публику.       — Постарайся, буду очень признателен.       Анастасиус сказал это без тени злого сарказма. Он искренне шутил, как будто говорил со старым другом, который был ему действительно важен и дорог.       — Вы бы знали, как я его боюсь! — Уткнувшись носом в плечо мужа, прошептала Ингрид.       — Избавься от этого.       Теперь виконт говорил с жёсткостью, а лицо изобразило отвращение, словно он увидел что-то ужасное.       Анастасиус приподнял её лицо за подбородок и пронзил пугающим взглядом.       — Ты — его палач. Так что не должна испытывать к нему ни грамма страха, ясно? Я ведь тоже умер от его меча, тогда почему у меня он не вызывает боязни?       Она не отвечала.       — Почему я осознаю превосходство над ним, а ты так не можешь?       Она отстранилась, продолжая тянуть с ответом.       Ингрид потянулась к фужеру, который виконт сжимал в длинных пальцах. Сосуд с «чаем» тут же очутился в её руке. Она сделала приличный глоток, поморщившись от излишней крепости напитка, но на её фоне приятно раскрылась сладость, которая зачастую и привлекала Анастасиуса. Одного глотка оказалось недостаточно, чтобы Ингрид ощутила то, ради чего сделала его. Так что она опустошила фужер до дна, и появилось странное ощущение, похожее на головокружение.       — Вы не любили его, Анастасиус, — вот почему.       Ей вторично пришлось замолчать, но лишь для того, чтобы выслушать громкий смех виконта.       — Знаете, что нас различает? — продолжила Ингрид.       — Предположим, будто бы нет, — повернувшись к ней и поставив руку под подбородок, сказал Анастасиус с интересом, нет, скорее с насмешкой, глядя на серьёзное выражение лица жены.       — Да, вы оказались правы, когда сказали, что тоже умерли от рук Клода. Но он тогда был для вас соперником, не так ли?       Анастасиус даже бровью не повёл от услышанного, хотя женщина хотела наконец-то задеть его хоть немного, чтобы и ему было больно. Больно точно так же, как ей. Но он нарочно играет, подобно непослушному ребёнку, который как будто получает настоящее удовольствие, когда на него сердятся, — тогда он смеётся и творит новую пакость, дабы вывести кого-нибудь на эмоции и снова залиться хохотом.       «Как можно быть таким?!» — внутри себя кричит виконтесса.       Мужчина продолжает глазеть, демонстрируя известную, самую малость дерзкую, улыбку, что весело прогуливается по его лицу, сияющему под лунным светом.       Незаметно для него Ингрид снова заполнила фужер крепким напитком.       — А для меня он был любимым человеком, — произнесла она, сделав один глоток под конец монолога, — вот и сравните. Если, конечно, сможете.       Громко поставив фужер на небольшой стол, стоящий в метре от софы, виконтесса шустро встала на ноги, вследствие чего обстановка вокруг в её глазах легонько пошатнулась. Скоро её присутствия и вовсе уже не оказалось в комнате.       — Если сможете… — повторил виконт, ухмыляясь. — Интересно…

***

      Ночь для Анастасиуса пролетела так, как будто та и не наступала. Он, потупив глаза куда-то вниз, долго повторял в голове слова жены. Снова и снова.       Анастасиус полностью погрузился в размышления, посвящённые их разговору. Нет, он не чувствовал себя виноватым или что-то вроде того. Его интересовало другое: за что Инес могла так горячо полюбить его брата?       Он помнил Клода тихим и спокойным ребёнком, что везде старался его превзойти. Этот ребёнок вечно создавал проблемы и помехи, мешавшие Анастасиусу спокойно взойти на заслуженный трон. Этот гадкий ребёнок всю жизнь рос в его тени и должен был остаться там же.       Анастасиус отдал подготовке к престолу львиную долю своей жизни. Тогда почему его место занял тот, кто даже нормального имени не получил?!       Но если Клод такой плохой, то за что его можно любить?       Спорить в том, что он довольно-таки красив, будет очень и очень глупо. Гены императорской семьи сыграли роль, хотя и были беспощадно смешаны с кровью простой наложницы. Эти глубокие топазовые глаза, пытливо смотрящие на тебя, ожидая следующего слова, так и приманивали.       Однажды Анастасиус стал свидетелем пугающей сцены…       Императрица, быстро дыша от нарастающей ярости, осторожно присела подле пасынка, в очередной раз как-то провинившегося перед ней. Её мягкая, очень холодная рука, подобно лезвию скользнула по его щеке, оставляя болезненный след. Но он вернул к ней свой взгляд, остававшийся таким печальным и отстранённым. Императрица, наклонив голову вбок, пристально, прищурив глаза, уставилась на него, словно желая разглядеть в топазах его душу, а потом дотянуться до неё и уничтожить.       Но за внешность так не любят.       Невозможно любить кого-то так, что даже по прошествии стольких лет продолжать воспитывать в себе лютую ненависть из-за простого приятного глазу лица.       Ненависть — обратная сторона любви. Она прячется за милейшей маской, но стоит хоть какому-нибудь несчастью просочиться сквозь прочную мембрану, то она покажет себя и принудит забыть о той теплоте, которую чувствовали возможно даже вчера. Ненависть поворачивает старые ощущения к себе лицом и меняет их в ту сторону, которая ей больше нравится.       Но чем Клод этого заслужил?       Чем же?!

***

      За каждым следующим её шагом позади оставалась всё новая и новая ступень. По обе руки от неё шли рыцари, которых в общей сумме двое.       В императорском дворце даже воздух кажется другим, что уж говорить о царящей здесь роскоши?       Ингрид, нервно озираясь по сторонам, пыталась сосредоточиться на чём-то одном, чтобы наконец-то успокоиться. Она чувствовала себя почти так же, как самые опасные преступники Обелии, идущие в тяжёлых оковах к месту казни. И с каждым прошедшим мгновением момент их кончины приближается всё ближе, норовя заключить в крепкие объятия и больше никогда не отпускать.       Такое убеждение родилось на дебюте принцессы и не собирается умирать. Оно цепляется за жизнь зубами. Вот только нечаянно промахивается и кусает плоть виконтессы, заставляя её кричать, не издавая ни единого звука. Так ещё и тот самый ненавистный голос на протяжении последнего часа без остановки заливался хохотом, доводя Ингрид до стадии безумия, которую та прятала за страхом перед монаршей особой, ведь он так свойственен большинству аристократов, да и не только им.       — Сэр Робейн, — произнесли оба рыцаря синхронно, уважительно кланяясь перед начальством.       Ингрид тоже покорно склонила перед Феликсом голову, как требовали правила высшего общества. Робейн что-то сказал двум подчинённым, но сделал это так быстро, что виконтесса толком не разобрала, о чём шла речь. Далее красноволосый воин следовал вместе с ними. Они шли в полной тишине.       Остальной путь оказался недолгим. Спустя каких-то пару минут они остановились напротив огромной двустворчатой двери, достигавшей, наверное, четырёх метров. Возле неё стояли ещё люди в форме. Их глаза смотрели будто бы сквозь абсолютно всё, куда-то в пустоту. Они уже не кланялись и никак не реагировали на присутствие Феликса. Те двое, что сопровождали Ингрид, сохраняя строгость лиц, удалились, ведь их присутствие больше не имеет надобности.       — Леди Паттерсон, — бесцветно заговорил Робейн, элегантным жестом указывая на только что открывшуюся дверь.       Ингрид, сложив руки в замок, проследовала внутрь, а следом за ней и Феликс.       Едва уловимый скрип дверных петель как будто отделил виконтессу и рыцаря от всего остального мира.       Виконтесса через плечо взглянула на Робейна. Он по старой привычке не терял выражения полного спокойствия и сосредоточенности.       «Именно так настоящий рыцарь должен выглядеть на публике!» — Тут же вспомнились слова Феликса, сказанные, кажется, лет двадцать назад.       Он не был для неё кем-то очень близким. Их короткие разговоры почти полностью состояли из официоза. Оба говорили друг с другом скорее из уважения, нежели заинтересованности. Им просто было не о чем говорить друг с другом. Лишь преданность своему императору находила точки соприкосновения между ними.       Инес считала Робейна действительно одним из числа хороших людей, которые нынче в дефиците.       Качества личности, что преобладали в характере Феликса, особенно ценились ею. Робейн же находил её приятной леди, но не более того. На этом и заканчивались их отношения.       Так императорские фаворитка и рыцарь и остались чужими людьми.       Но тут былая сосредоточенность, что властвовала в чертах лица Феликса, переменилась на нечто приятное и милое. Взгляд смягчился, чем сделал Робейна намного симпатичнее, чем минутой ранее. Ингрид стало гораздо спокойнее в тот момент. Присутствие Феликса уже не так пугало, а даже радовало.       Он являлся той ниточкой, что связывала её с прошлым. Каким бы оно не было тяготеющим, она всё ещё скучала по нему, ведь именно на нём построилось её настоящее.       «Отличный ход, Робейн, — отметила Ингрид, — продолжай в том же духе».       Виконтесса за всю сознательную жизнь осознала, что доброжелательным людям хочется рассказать куда больше, чем тем, при ком даже лишний раз вздохнуть страшно. И Феликс умело пользовался этой стратегией.       — Выглядите напряжённой, — негромко произнёс Робейн, едва заметно улыбнувшись.       — Правда? — смутилась виконтесса. — Никогда прежде не участвовала в допросах.       — Повезло вам…       Феликс, перебирая в руках стопку бумаг, подошёл к прямоугольному столу, краем глаза иногда поглядывая на Ингрид.       — Есть немного, — широко улыбнулась виконтесса.       — Вы не стойте, леди Паттерсон, — проговорил Робейн. — Присядьте, — быстро кивнул на стул, чья спинка была покрыта различными причудливыми узорами.       Выдержав паузу, Феликс неторопливо принялся расспрашивать её о событиях ограбления. Виконтесса старалась отвечать максимально уверенно, и это у неё получалось.       Ингрид объяснила, почему она так уверена, что именно Блер является зачинщиком. Она подробно описала, что и когда видела.       Сей допрос длился около часа, возможно, чуть дольше.       Феликс спешно записывал её слова, периодически утвердительно кивая. Он не так часто занимался подобным, лишь в делах повышенной важности, но всё равно чувствовал себя довольно уверенно. Тем более было бы очень странно, если бы человек, участвовавший в войнах, страшился такой ерунды.       — Сэр Робейн, — аккуратно начала Ингрид.       — Да?       Рыцарь, стоя возле соседнего стула, опираясь на него локтями, шустро поднял голову.       — Его величество разве не должен был тоже присутствовать?       — Ну… Вообще-то нет. — Его слова сопровождались неловкой улыбкой. — Обычно его величество только изучает мои записи.       — Оу, вот как… Не знала, — поникла виконтесса.       — А вы хотели его увидеть?       Феликс без тени издёвки долго глядел на Ингрид, улавливая движение каждого мускула её лица. А она совсем не понимала, как стоит ответить на поставленный вопрос.       Ведь если ответить, будто бы хотела, то рыцарь легко может подумать, что она очередная глупенькая аристократка, падкая на внешность и положение в обществе Клода. Если ответить отрицательно, то Робейн посчитает, что виконтесса недолюбливает своего императора и избегает встреч с ним, не уважает его. Слишком трудный вопрос, у которого просто нет правильного ответа.       — Итак. — Феликс не дал ей времени, чтобы ответить, тут же перейдя на другую тему. — Леди Паттерсон, как рыцарь Обелии я безусловно благодарен вам за помощь. Очень жаль, что ваш брат оказался… таким человеком. Надеюсь, что репутация дома Айрис оправится от этого удара как можно скорее.       — Спасибо. Всё рано или поздно забывается, даже преступления. Поэтому и это скоро исчезнет с уст аристократии. Но моя семья никогда не забудет сего позора.       Ингрид по правде огорчает, что пришлось так подпортить положение её семьи. Айрисы, конечно, не ангелы, но точно не заслуживают, чтобы по ним так прошлись. В любом случае теперь остаётся только надеяться, что произойдёт нечто более страшное и высшее общество на время замолчит о липовом поступке Блера.

***

      Феликс попросил немного подождать и, ничего не объясняя, удалился, взяв с собой стопку бумаг, исписанных показаниями виконтессы.       Как только он исчез, Ингрид облокотилась на спинку стула, плавно сползая вниз. Спина неумолимо болела, и хотелось поскорее вернуть домой. Если всё сложится, то впереди её поджидало множество всякой мороки. Тот же будущий суд над Блером предзнаменовал бесчисленные слёзы Айрисов, которые ещё не до конца оправились после инцидента с изменой.       Ингрид интересовало, с какой целью Элоди когда-то придумала весь этот план с подставой и ограблением? Да, их отношения далеко не идеальны, любовью не наполнены, но и никаких разгорячённых конфликтов виконтесса никогда не видела. Тогда что же могло случиться? Этого Ингрид не знала.       Виконтессу с одной-то стороны должно радовать, что сегодня не пришлось пересечься с Клодом. Но её отчего-то это печалило. Хотелось поскорее покончить с ним, а не оттягивать процесс. Но, видимо, поквитаться с ним у неё получится нескоро.       Ведь Робейн только что вновь вернулся, но уже без бумаг в руках. Он передал ей благодарность от императора за помощь, на что Ингрид мысленно усмехнулась. Также Робейн добавил, что послезавтра ей необходимо присутствовать в зале суда и выступить в роли свидетеля. И напоследок Феликс предупредил о скором аресте Блера. В груди виконтессы даже ничего не ёкнуло.       «Убийце несвойственна жалость!»       Ингрид только немножко забыла о существовании постороннего в голове, как он опять заговорил. Если уж он не желал умолкать, то она настойчиво старалась к нему привыкнуть или хотя бы игнорировать. Но интонация и слова, которые использовал загадочный голос, так сильно раздражали, что невозможно было пропускать это мимо ушей.       Ингрид даже придумала ему имя:

Энграфа*