Зефир и мята

— Вся жизнь дерьмо, омеги — бл****, а солнце — е***** фонарь, — Кенсу выдыхает зло и немного обреченно, кутаясь в куртку по самые уши. — Кенсу? — мимо пробегающий Чонин тормозит, хлопает наивными глазками, и Кенсу напоминает себе, что малыш Кай ни в чем не виноват, и вообще хороший друг. — Все окей, Нинни, тебе показалось, — Кенсу разве что не скалится, но очень надеется, что выглядит хотя бы дружелюбно. Судя по недоверчивому взгляду Чонина, надеется зря. И вот Чонин уже готов задать следующий вопрос, но на плечо ложатся цепкие пальцы Чондэ, губя весь порыв на корню. — Не трогай его лучше, Чонин–ни, а то покусает еще, — в ответ на тяжелый взгляд Кенсу Чондэ только улыбается, подается чуть ближе, словно пытаясь поймать что-то в глазах, но, похоже, не находит и отстраняется, стирая Кенсу из своей вселенной. — Пошли, Нинни, нам еще связки учить. Чонин еще сомневается, но Кенсу только машет ему рукой и отворачивается, чтобы не видеть, как уходят в сторону зала для репетиций Чонин и Чондэ. И как туда же, но с другой стороны, тянутся сонный Бэк и яростно жестикулирующий Чанель. На самом деле Кенсу тоже бы надо, но у него течка не сегодня–завтра и шесть половозрелых альф, с полным набором запахов, гормонов и всего того, что альфам присуще. Так что он кутается в куртку еще сильнее и плетется к лифту. И нет, он не собирается сдаваться, но даже ему нужно хоть изредка отпускать себя. Кенсу поднимается на верхний этаж, оглядывается и, никого не заметив, проскальзывает на крышу. Давно облюбованную что старшими, что младшими, а кое–кто вообще умудрился в уголке огород разбить. У Кенсу здесь тоже есть любимое место. Но сегодня ему не хочется забиваться в уголок, поэтому он садится на край и вот так смотрит на простирающийся под ногами город. Интересно, к какому полу можно отнести Сеул? Воняет, как альфа, истерит, как омега перед течкой, и жестит, как бета, которого все достали. Прям как Кенсу сейчас. От этих мыслей Кенсу усмехается и вспоминает, где лежит его заветный пакетик. Спрей, салфетки, прокладки, таблетки… Кенсу ненавидит все это так сильно… Нет, свою природу он не проклинает, но вот то, что приходится с ней делать, чтобы дойти до мечты — очень даже. Как и сложившиеся традиции и правила, которыми предписывается группы формировать в первую очередь по половому признаку. А вот он в омежью группу не хочет и никогда хотел. Манерные, нарочито жеманные, раскрашенные и разодетые, как куклы — от омег-айдолов Кенсу воротит. Рубашка в клетку, джинсы, подобранные по принципу «лишь бы не трещали и не сваливались», очки, короткая стрижка… Таков До Кенсу. Таким он себя чувствует комфортно. А то, что зефиром пахнет — на это есть спрей и подавители запаха. И все, в общем–то хорошо, с ролью беты он справляется на ура, главное — не забывать вовремя таблеточку выпить. И все, его никто не чувствует, он сам никого, гормоны и течки топают мимо, и жизнь прекрасна. Вот только тело периодически бунтует, требуя своего. Ломая и выворачивая, заставляя метаться в лихорадке, наплевав на всю потребляемую химию. Обычно с этим тоже нет проблем, ибо происходит не так уж часто, да и Кенсу как-то умудряется изолироваться на это время, но в этот раз все идет не так. У них камбэк, промо, и ему уж точно не до течек, но Кенсу никто не спрашивает. А он уже чувствует, как кипит кровь, настроение скачет, как у беременного омеги; как ведет и подташнивает одновременно от все усиливающихся запахов парней, которые он обычно не слышит даже. Какие-то ему даже нравятся, как у Чунмена или Минсока, ненавязчивые и тонкие; от запаха Чонина у него кружится голова, а вот от сильных и вихревых, как у Чанеля, Бэка или Сехуна хочется держаться подальше. Но один запах он ненавидит. Искренне, сильно, до стиснутых зубов и сжатых кулаков. Мята. Чертова мята Ким Чондэ. Он ненавидит ее так же, как Бэкхен — огурцы или, наверное, даже сильнее. Запах его истинного альфы. Которого Кенсу периодически ненавидит так же, как и его запах. Кошачьи глаза, кошачья улыбка, обманчивая мягкость, за которой очень острые когти и клыки — вот что такое Ким Чондэ. А еще едкие остроты, обидные шалости и непрекращающаяся ненависть со стороны Кенсу. Хотя иногда ему казалось, что Чондэ ненавидит его так же сильно, как и Кенсу — его. По крайней мере, вот так тяжело и колюче Чондэ не смотрит больше ни на кого. Не язвит, не шарахается в сторону, стоит только Кенсу его случайно коснуться. Кенсу вжимает голову в плечи, подбирая ноги и смаргивая. Не будет он плакать, даже если это все гормоны. Не стоит оно того. Есть еще куча вещей, и на семье–муже–детях она не заканчивается. Особенно для Кенсу, у которого взлет карьеры, целый список из еще не исполненных мечт, и никаких чувств к своей истинной паре. Которая даже не знает, что она истинная. Потому что Кенсу оно не нужно. Потому что, раскройся его секрет — и прощай, группа, агентство, сцена и возможность стать тем, кем всегда хотел. Где-то в глубине объемных карманов вибрирует телефон, и Кенсу со вздохом тянется за ним. Менеджер Чо — не тот человек, чьи звонки можно игнорировать. И не из страха, а хотя бы из-за благодарности за то, что до сих пор хранит секрет Кенсу порой строже, чем сам Кенсу. И помогает, когда нужно изолироваться, или что-то в аптеке купить. — Слушаю, хен, — Кенсу на своем краю скомочивается совсем и невольно шипит, чувствуя тепло между ягодиц. Этого еще не хватало… — Где ты? — строгий голос менеджера заставляет Кенсу виновато шмыгнуть носом. — Простите, хен, я на крыше. Меня… меня накрыло. — Как? Еще же рано! — На месте менеджера Чо Кенсу бы давно удар хватил с таким подопечным. — Сам не понимаю. Резко и слишком быстро. Мне… мне уже нужны салфетки, — алея щеками и ушами, выдыхает Кенсу еле слышно. Менеджер — бета, и омежьи тонкости знает только из-за Кенсу. И, хотя подобный разговор происходит далеко не в первый раз, Кенсу все равно смущается. — Ох, Су… — менеджер вздыхает устало. — Очень невовремя все это, конечно, но, думаю, дня три я тебе выбью. Только работать потом придется еще больше, ты же понимаешь. — Да, конечно, хен. Я нагоню, обещаю. — Сиди там и вниз не суйся. Я остальных отправлю в общагу, а потом приду за тобой. Но лучше бы ты альфу себе нашел хотя бы на это время. Менеджер отключается, а Кенсу вспыхивает. Раздражением, злостью, глухим отчаянием. Да нашел он себе альфу, истинного даже! Только нахер Кенсу нужен такой альфа, который, не чуя в нем своего омегу, ведет себя с ним, как… Кенсу даже сравнения подобрать не может. Да и все остальное… Кенсу пытается распрямить уже успевшее затечь тело и невольно дергается от того, как оно огрызается вспышкой боли и возбуждения, плеснувшего по нервам так, что коротит, как от удара током. Кенсу шипит, ерзает, чувствуя влагу между ягодиц уже гораздо отчетливее. Ну твою мать… — Ну твою же, блядь! — Кенсу разве что не воет, рывком становясь на ноги. Теряет равновесие, взмахивает руками, пытаясь удержаться, и… — Ты идиот?! — Его дергают назад, оглушают вскриком. И добивают ярким, почти ядовитым запахом мяты. — Жить надоело?! — А тебе не плевать?! — Кенсу с нарезки слетает мгновенно. Разворачивается, от души бьет по держащим его рукам, краем сознания отмечая, какой болью колет внутри от этого жеста. — Какого черта ты сюда приперся, Чондэ?! Оставь меня в покое! Или не надоело еще играться?! — Играться? — опасно, тягуче тянет Чондэ, глядя на него сузившимися глазами. — Так это я с тобой играю? Это я изображаю из себя бету, это я мечу все, чего касаюсь, запахом зефира, а потом вру в глаза, что это шампунь такой? Я? С каждым словом Чондэ глаза Кенсу становятся все больше. От близости своего, своего–мать–его альфы, ведет так сильно, что начинают дрожать руки. — Ты знал… — К черту все! — Ты все это время знал?! Знал, что я твой… и ни словом… — Ты смотрел на меня так, словно убьешь, если я хоть на шаг к тебе приближусь! Кривился, стоило только заикнуться в разговоре об истинных. А не ты ли говорил, что если был бы омегой, то отказался бы от пары ради карьеры?! И теперь это я с тобой играл? Ты трус и лжец, До Кенсу! — Не смей! — звук хлесткой пощечины кажется слишком громким. А мгновенно воцарившаяся после этого тишина почти оглушает. Кенсу несколько мгновений с шоком смотрит на краснеющую щеку Чондэ, на его отвернутое лицо, спрятанное за отросшей для промо челкой, и переводит взгляд на собственную руку. Открывает рот и закрывает, не зная, что сказать. Он чувствует столько всего, но слов упорно не находит. — Извини, — спустя два удара сердца глухо выдыхает Чондэ. — Это твоя жизнь, и в я нее лезть не имею права. Этого больше не повторится. Делай, что хочешь. Иди, куда тебе там надо, я сохраню твой секрет. Так и не взглянув на Кенсу, он поворачивается к нему спиной, а Кенсу вдруг понимает так ясно и четко, что если сейчас Чондэ уйдет, то на этом все. Совсем все. И никакой личной жизни, мужа и детей в будущем. Потому что Чондэ уж точно не нужен омега–истеричка… лгун и трус. И что карьера когда-нибудь закончится, и не останется ничего, совсем. Потому как это только у альф и без истинных дети бывают, а вот у омег без истинных — нет. И что не будет ни… Ничего без невыносимого Чондэ не будет. — Чондэ, — тихо, отчаянно зовет его Кенсу, надеясь, что еще не поздно. — Лекарства тогда, когда я заболел… ты? И рядом сидел ночью? — А есть теперь разница? — Чондэ поводит плечами, усмехается едко, но хотя бы останавливается. А Кенсу даже смотреть на его расправленные плечи и спину больно. — И кофе тогда, после ночных съемок? Торт мой любимый на день рождения в шесть утра после записи? Чондэ… Кенсу не ждет ответа, который и так знает. Шагает, рвется к Чондэ, стискивая плечи и вжимаясь лбом в каменную спину. Втягивает, как одержимый, запах мяты, такой горький, холодный сейчас. Ненавидимый, потому что любимый. Горит лицо, руки пылают, сердце рвется из тела к черту. Ну и правильно, зачем ему такой хозяин… — Отпусти, — Чондэ не вырывается, не пытается уйти от этих недо-объятий. И Кенсу чувствует сейчас его, как себя. Обида, боль, разочарование. Кенсу ломает от того, что в Чондэ нет ни намека на надежду. — Нет, — Кенсу упрямый, он только сжимает пальцы на его плечах сильнее. Сейчас нужна правда, только правда, и ему страшно озвучивать ее, ведь в первую очередь он будет говорить ее себе. — Знаешь, я из тех идиотов, которые верят не в истинность пары, а в истинные чувства. Чтобы мозг выносило не потому, что истинный тебя коснулся, а потому что любишь его сердцем. Как и он тебя. Не членом или задницей, а сердцем, душой, мозгами. А если этого нет, то лучше никак, чем… Ты мой истинный, но я смотрел на тебя и думал, что мой случай — это «никак». Чондэ… А тот от его слов, кажется, каменеет еще больше. — Когда ты солгал, Кенсу–я? Сейчас? Или когда говорил, что для тебя нет ничего важнее карьеры? Кенсу вздрагивает. Потому что не лгал ни тогда, ни сейчас. Просто его правда вот такая, сложная, многослойная. — Никогда, — Кенсу зажмуривается, как перед прыжком, и робко касается губами открытой шеи Чондэ. Собирает с горячей кожи запах мяты, пробует на вкус. Стонет про себя от того, как хорошо–плохо–больно–дайте–еще… Но что-то внутри держит, не дает прижаться сильнее. Может то, что Чондэ почти не реагирует. И Кенсу отстраняется, но лишь на расстояние дыхания. — Я мечтал о сцене, нормальных песнях и нормальной группе. Чтобы не бегать раскрашенной куклой и не отбиваться от озабоченных альф, мечтающих стать твоим спонсором. Я хочу этого и сейчас. Хочу так сильно, что меня рвет от страха, что мой секрет раскроется, и меня вышвырнут из группы. А еще мне страшно от мысли, что, позволив тебе сломать себя, я стану зависимым. От тебя, твоей воли, твоих желаний, стану марионеткой, потеряв себя, если поддамся этому адскому коктейлю гормонов с феромонами. Чондэ… — Ты такой дурак, Кенсу–я… — смех Чондэ горький, глухой. Совсем не веселый. — Прости, — Кенсу сглатывает, вжимается лбом в его спину и почти что кричит. — Прости! Его трясет, он захлебывается воздухом, криком, эмоциями, которые так долго держал в себе. Он так слаб на самом деле, несгибаемый и суровый До Кенсу…. — Тш–ш–ш… — Кенсу сам не понимает, как оказывается в плену крепких и теплых объятий. Как вжимается уже не в спину, а в плечо и короткие волосы на затылке ерошат чуткие пальцы. — Моя зефирка… — Чондэ! — Кенсу бьет его в плечо, но удар получается таким слабым, что Чондэ только смеется, обнимая его сильнее. — Ты пахнешь зефиром, так что я всего лишь констатирую факт. Не сопротивляйся этому, Кенсу, — Чондэ прижимается подбородком к его виску, и Кенсу затихает. Вжимается в его тело, прячет лицо в шее, едва касаясь губами открытой кожи. В первые в жизни чувствуя себя под защитой. Так спокойно и хорошо, что даже течка отступает на задний план, а возбуждение уходит куда-то вглубь и засыпает там. — Пообещай мне, что не будешь пытаться сломать меня. — Ты нравишься мне таким, какой есть, колючка-Кенсу. — Что не позволишь никому раскрыть мой секрет. — И тебе тоже? — Мне — особенно, — Кенсу вскидывает голову, ловя взгляд Чондэ. Такой теплый, нежный, непривычный для ежика-Кенсу. Настолько, что он смущается и алеет даже ушами. Он не особо знает, что такое ласка, не очень понимает, как быть в отношениях. И уж точно без понятия, что делать теперь. Но из них двоих альфа — Чондэ, и Кенсу может не волноваться, правда? — Кенсу… Ты же знаешь, что это сработает только, если работать над отношениями будут оба? Что если ты хочешь не просто связь истинных, над этим придется потрудиться? — Я готов, — и Кенсу не лжет. Он действительно готов, только бы быть в руках Чондэ вот так, как сейчас, и знать, что их связь — не просто требование тела. — Просто не отпускай. Чондэ… — Я здесь, Кенсу-я… Теперь я всегда буду здесь, — Чондэ улыбается, прижимается губами к его лбу, касается кончика носа. А потом легким поцелуем согревает губы. И мир Кенсу наконец становится таким, каким должен быть…