глаза не врут.

Парад по телевизору завершил утро девятого мая. Послышался скрип двери, и Гриша обернулся, размешивая сахар в чашке. Рахим сонно зевнул и пожелал доброго утра. Гриша лишь кивнул, протягивая другу ромашковый чай. Тот благодарно улыбнулся, но отставил чашку, направляясь умываться. Волжский посмотрел в окно. Солнце приветливо показывалось на голубом небе. Мирном, спокойном. До сих пор непривычном. Гриша позволил себе улыбнуться. Тарханов подошел как обычно слишком тихо, обнимая брюнета за плечо. — Сколько лет прошло, а ты все тот же, каждый год. — Девять. Рахим резко отпрянул, убегая в комнату, в которой ночевал. Вышел со спрятанной за спину рукой. — Чуть не забыл, - Из-за спины показался небольшой букетик гвоздик. — С праздником. У них уже давно появилась такая негласная традиция - Рахим дарит другу цветы на каждый День Победы. Он прекрасно знает, насколько этот праздник важен для Гриши. Волжский улыбнулся, принимая подарок. Он всегда говорил, что это вовсе не обязательно, но Рахим настоял на своем. И все же, приятно. Праздник действительно великий. Не только для Гриши - для всей страны. Но не всем радостно от этого события. Брюнет постарался отвлечься. — Может, в шахматы? Ромашковый чай действительно успокаивал, а его совмещение с приятным отдыхом в компании лучшего друга делало все проблемы такими незначительными. Рахим победно воскликнул, когда поставил Грише мат. Последний негромко посмеялся. — Хорошеешь на глазах. — Я нарисую в календаре вокруг сегодняшней даты еще один красный квадрат и назову праздник «Первый Гришин проигрыш»! Волжский скептически усмехнулся, но теплота в глазах показала, что недовольства он не испытывал. Рахим забавный. Полная противоположность Грише. Они как разные полюса, но ведь поэтому и притянулись друг к другу? Вдруг Тарханов дернулся. — Кстати, я недавно был на выставке картин современных художников, представляешь, кто-то написал твой двор на холсте! Рахим всегда так много жестикулировал, что Гриша не успевал за ним следить. Все-таки энергия из него так и плещет, девать некуда. Волжский решил удивить друга. — Это моя картина, - Гриша улыбнулся краешком губ, когда Рахим подавился чаем. — Я, между прочим, тоже неплохо рисую. Его друг с уважением посмотрел на собеседника, высказавшись, что та картина действительно очень красивая. Но через мгновение улыбка с лица парня пропала, словно он вспомнил что-то. Глаза Рахима чуть забегали по столу. — Что-то не так? - Брюнет решил не тянуть кота за хвост. — Гриш, - Тарханов посмотрел на него серьезно. — Нужно поговорить. Волжский устремил на него внимательный взгляд алых глаз, показывая, что готов слушать. Рахим, собравшись с мыслями, продолжил. — Для тебя эта тема, сто процентов, больная, но, думаю, я, как твой лучший друг, имею право знать… - Тарханов снова вздохнул, — Но ты всегда можешь отказаться рассказывать, я ни в коем случае не давлю. — Что случилось, Рахим? Говори как есть, - Гриша не выдержал. — У тебя в комнате куча портретов парня в немецкой форме, - Тарханов уже увидел, как Гриша напрягся, поэтому заговорил еще быстрее, — Не ругайся только заранее, я не специально заметил - ночью комнаты перепутал, - Парень встал и сел рядом с другом. — Гриш, кто он?.. Тишина в пару минут длилась, казалось, целую вечность, пока брюнет сверлил стеклянным взглядом салфетницу. Рахим поводил перед его лицом ладонью, и только через несколько секунд Гриша вышел из прострации. Тяжело и отрывисто вздохнул. — Это… - Он снова запнулся, поэтому Тарханов положил руку на его чуть подрагивающее плечо. — Все хорошо. Ты можешь об этом не говор… — Все нормально. Я расскажу, - Гриша направил взгляд сначала в свою комнату, затем на пол. — Твангсте Вильгельм. Получилось слишком тихо. — Что?.. — Имя. Его зовут... Твангсте Вильгельм. Имя вышло из дрогнувших уст немного хрипло, а перед глазами Волжского все поплыло.

***

Сентябрь, 1942 год.

Гриша никогда бы не подумал, что те солдаты, которых он, не задумываясь, называл товарищами, бросят его, тоже не задумываясь вообще. Сам Волжский за них жизнь готов был отдать, а эти люди - их и людьми-то после такого трудно назвать - оставили его за городом лишь потому, что сам идти не смог. Грише пришлось ночевать за Сталинградом в полном одиночестве и с адски болящей ногой. Разочароваться в своих друзьях тоже пришлось. Благо, немцев парень не встретил. Рассвет наступил почти незаметно, потому что небо буквально горело, оседая на землю черным дымом. Сталинград горел. Гришин родной город, в котором сейчас кровавое месиво из людей, обломков домов и разбитой техники. Буквально две недели назад вермахт смог прорваться в город и оккупировать Волгу. Гриша очень хотел сражаться в центре, поубивать каждого, кто осквернил его Родину, но парня отправили воевать на окраине вместе с его отрядом. Только вот отряд оказался стадом трусов, не готовых сражаться друг за друга. Ребята испугались, что не успеют сбежать с раненым товарищем, и дали заднюю, оставив Гришу одного. Брюнет вздохнул, обреченно смотря на свою ногу. И сколько нужно ждать, пока хоть немного полегчает?.. Солнце, наверное, уже поднялось. Небо продолжало гореть. Где-то справа послышался болезненный стон, и Гриша дернулся, вскидывая ружье. Пришлось встать на ноги и, морщась от боли в лодыжке, идти на источник звука. — Кто здесь? Из окопа поднялись две руки - пустые. В серой форме. Затем резко опустились, а сидящий на земле парень обрывисто закашлял. Русский солдат, как мог, подбежал ближе, не убирая пальца со спускового крючка. Немец не подавал признаков враждебности, лишь рукой зажимал рану на животе, а второй гладил рыжего кота. И откуда он тут взялся-то? — Чудесный котик, zwar? Гриша посмотрел на раненого непонятливо и опустил оружие. Странный какой-то. Немец попытался пошевелиться, но снова зашипел от боли. Гриша мог бы его добить. Гриша пообещал убить каждого немца, каждого фашиста. Но руки с автоматом не поднимаются. Блондин, до этого с интересом наблюдающий за Волжским, улыбнулся. Гриша отскочил от неожиданности, потому что резко стало светать. Солнце. — Выстрелите в меня, bitte, - Внезапно попросил немецкий солдат, — Все равно я уже не годен, да и приказ нарушил. «Он очень хорошо знает русский» - Промелькнуло в мыслях. Немец говорит, а сам невинно так улыбается, спокойно. Волжский теряется. Он не знает, что с ним делать. Выполнить просьбу не выходит - руки словно каменные, не слушаются. Губы сами задают вопрос: — Почему? Казалось бы, вопрос такой странный, но парень его понимает сразу. — Не хочу. Убить не смог, не захотел, вот в меня свои же и выстрелили. Домой хочу, - Он поднял глаза на небо, — Никто не спрашивает, хочешь ты войны или нет, тебя просто забирают... Немец попытался усмехнуться, но снова закашлялся. Рана действительно серьезная. — Schrecklich, - Парень потерял сознание, а Гриша обреченно вздохнул. — В меня потом тоже выстрелят свои же, - Разговаривал он сам с собой, пока нес блондина на спине, прихрамывая. Волжский пока сам не знал объяснения своим действиям, но что-то в голове яро твердило ему, что этому парню необходимо помочь. До ближайшего лагеря километров семь, идти как минимум час, учитывая Гришину травму и груз на спине, пусть и совсем легкий - часа два с половиной. Гриша посмотрел через плечо на паренька. Дышит тяжело, светлые брови нахмурены от боли, но даже так немец выглядит... добрым? Русский солдат дернулся от своих мыслей. Добрым. Кто же они такие - немецкие солдаты? Все ли убийцы, кровожадные монстры, чудовища? Или есть среди них обычные заложники приказов, не хотевшие этой войны? Много ли таких, не хотевших?

***

— Я не буду его лечить, - Медсестра остается непреклонной. — Маш, прошу тебя. — Он фашист, Гриша! Я не собираюсь помогать вражеской армии, - Маша подозрительно посмотрела Волжскому в глаза, — Или ты к ним... — Не хочу даже слышать этот бред! Дай мне аптечку, я сам все сделаю. Медсестра фыркнула, мол, как знаешь, но нужные инструменты брюнету принесла. Гриша кивнул ей на свою палатку, сам уже направился туда. Не без труда присел на больную ногу и осторожно уложил немца на постель, стараясь лишний раз не касаться раны. В условиях войны пришлось учиться самому зашивать все виды ран и перевязывать переломанные конечности, этот раз не остался исключением. Немецкий солдат болезненно морщился и бился в лихорадке, но справился с операцией. Сильный парень, подумал Гриша. Брюнет поджал губы, смотря на умиротворенное лицо спящего немца. Немца. Пришло осознание, что Волжский буквально десять минут назад спас своего же врага. Фашиста!.. А с другой стороны, Гриша смотрит на парня и понимает, что фашист из него примерно такой же, как из него балерина. Гриша это сразу понял. Иначе не сидел бы с ним в палатке, а лежал мертвым за Сталинградом. Оружие то у немца этого было. — Странный... И Гриша приходит к выводу, что все-таки в положительном смысле.

***

Блондин с трудом открыл глаза, щурясь от непривычно яркого солнца. Попытка встать окончилась провалом, точнее, болью в районе живота. Парень вымученно вздохнул. Рядом кто-то пошевелился, поэтому он повернул голову к источнику звука. Видимо, спасший его русский солдат заснул сидя. Немец снова попытался встать, игнорируя ноющую рану. Находиться здесь больше нельзя, если он не хочет принести Грише (так ведь его назвала медсестра?) проблем. — Даже спасибо не скажешь? - Волжский проснулся от чужих движений. — Verzeih, я думал, ты спишь, - Его собеседник стушевался и негромко продолжил, — Спасибо. Гриша ухмыльнулся и сел рядом с ним, протягивая руку. — Рядовой Волжский, можно просто Гриша. «Гриша» — Что? — Забавный ты. Зовут тебя как? — А... - Немец чуть приподнял уголки губ, неуверенно протягивая руку в ответ, — Вильгельм Твангсте. — Какой скромный, - Поддразнил Гриша, — Даже без звания. — Штабс-ефрейтор, - Вильгельм отвел взгляд. — О-о, так ты выше по званию, крутяк! Волжский говорил с ним сейчас так, будто они обычные друзья и находятся дома за кружкой пива, а не на войне. Твангсте поджал губы. — Я твой враг. Зачем спас? Брюнет помолчал некоторое время, немец не торопил. Гриша и сам понимал, что не обязан, нет, вообще не должен был так поступать. Но ничего не смог с собой сделать.

Наконец он ответил, заглядывая Твангсте прямо в глаза,

— Глаза. У тебя глаза хорошего человека.

а Вильгельму показалось, что прямо в душу.

— Да, звучит глупо, но я доверяю своей интуиции. Вильгельм тихо возразил. — Я немец. Пару дней назад для Волжского этого аргумента было бы достаточно, чтобы пустить ему пулю в лоб. Но не сейчас. Он многое обдумал и переосмыслил за это время. — Да плевать я хотел на это все. Я не фашист, за нацию не убиваю, - Вдруг Гриша осекся, виновато улыбаясь, — В смысле, я не это хотел сказать, то есть... — Я понял, - Блондин перебил его, снова поджимая губы. — И все же мне не стоит здесь находиться. Разговор не клеился. Вильгельм минут пять просто смотрел на лес из палатки, а Гриша смотрел в его глаза. Уставшие, чуть печальные, но какие-то живые. И цвет такой красивый и необычный, янтарный. Волжский со своим алым теперь не чувствует себя странным. Вдруг немец повернулся к нему. — Проводи меня на нейтральную территорию. Гриша хотел возразить, что швы могут разойтись от нагрузки на тело, но Вильгельм смотрел на него твердо и слишком серьезно, поэтому ничего говорить не стал. Уже в лесу, осмотревшись, Твангсте чуть поклонился в знак благодарности и быстро пошел прочь, придерживая ладонью перебинтованную рану. И Гриша еле сдержался, чтобы не окликнуть его.

***

В этот день Гришу оставили восстанавливаться на базе. Все равно пользы от еле ходящего солдата будет мало, даже наоборот - помеха. Рядовой и сам это понимал, поэтому возражать не решился. Спал он на удивление спокойно. Снился Грише его родной дом. Даже во сне почувствовал восемнадцатилетний парень запах маминых блинов, услышал, как на него ругается отец, как друзья зовут его играть во двор. Сейчас этот двор сровняли с землей. Вместе с ним и Гришино детство, и крики отца, и мамины блины, и ее колыбельные на ночь. Ничего не осталось. Проснулся Волжский ранним утром, быстро смахивая слезу с глаза. Не время и не место, чтобы раскисать. Он не для этого так на фронт просился. Свое детство уже не вернуть, но можно подарить его другим поколениям. Молодой солдат поклялся, что сделает ради этого все.

***

Вильгельм обычно спал плохо, либо вообще не мог сомкнуть глаз. Но сегодня был настолько насыщенный день (а особенно - его окончание), что веки сами расслабились. В голове немецкий солдат прокручивал события последних суток. «Гриша» Имя странного русского солдата не выходило из головы уже довольно долгое время. Мысли бегали одна за другой: зачем его спасли? Что парень имел в виду, когда говорил о его глазах? Разве может Вильгельм быть хорошим человеком, если он для Гриши - враг? Уголки губ чуть поднялись в скромной улыбке. Все-таки, у молодого солдата осталась надежда на человечность в нынешнем мире. Юноша уснул, поглаживая бинты на торсе.

***

Прошло несколько недель. Сражения, ранения, смерти товарищей, простых людей, голод, выигранные битвы - все как в дне сурка. Гриша устал от этого всего и каждую ночь мечтал лишь заснуть и проснуться дома. Чтобы всего этого не было. В эту ночь ему совсем не спалось. Солдат вышел из укрытия. — Куда собрался? - Его негромко окликнули. Это был солдат на карауле. — Прогуляюсь. — Не позволено. — Я недолго, - Гриша не стал слушать возмущения. После получасовой ходьбы ноги сами привели его к небольшому склону. Знакомое место. Два камня тоскливо смотрели на брюнета, а последний тем временем вспомнил, что это за место. Как его звали? Вильгельм? Интересно, он жив? Как его рана? Интересный молодой человек иногда посещал мысли Гриши. Редко, но метко заглядывал и ворошил все его представления о людях. Уже не хотелось думать о жестокости и отсутствии гуманности. Все-таки, есть в мире исключения. Не все одинаковые. Шорох заставил Гришу вынырнуть из мыслей и схватиться за оружие. Звук исходил из леса неподалеку. Любопытство взяло верх над разумом. По-хорошему нужно было вернуться. «А вдруг немцы? Их база не очень далеко отсюда...» «А если...» Уже у входа в лес удар по затылку не дал Грише закончить мысль. Он слышал выстрел. Сознание поплыло.

***

Гриша сплюнул кровь и с ненавистью посмотрел в глаза немецкого офицера. Последний лишь садистки улыбнулся и приказал тащить узника дальше. Волжский корил себя за длинный нос. Как можно было так глупо попасться и оказаться в подобной ситуации? Все-таки, находиться в плену у врага - страшно. Гриша не из тех, кто будет попусту храбриться, ему действительно страшно. Умереть парень не боится, если то во благо Родины. Умереть, глупо попавшись, не принеся никакой пользы и в муках - вот, что страшно. Остается лишь надеяться, что убьют быстро. Кажется, его снова чем-то ударили. В глазах резко потемнело. Гриша стоял на коленях. Первое, что увидел - чьи-то раздвоенные сапоги. Проморгавшись, солдат, поджав губы, взглянул снизу вверх на стоявшего перед ним немца. Глаза сами расширились. Вильгельм смотрел прямо в глаза. В трясущихся белоснежных руках - ружье. Волжский сразу все понял и ухмыльнулся, скосив взгляд на стоящего рядом с Твангсте командующего. — А вы всю грязную работу новичкам сваливаете? Самим слабо? В глазах Вильгельма застыл ужас, он одними губами, чтобы только Гриша понял, сказал: — Молчи. Русский солдат остановился только поэтому. Самому умереть не страшно. Страшно за Вильгельма, первой жертвой которого будет его же друг. Если их можно теперь так назвать. — Was ist das? Schieße! — Командир начал терять терпение. — N-nein...Ich k-kann nicht. Твангсте опустил оружие. Раздался раздраженный вздох, а затем шлепок. Пощечина. Звонкая, явно очень больная. Но Вильгельм молчит, даже не двигается. — Erbärmlich. Was hat sich ihr vater dabei gedacht, sie hierher zu schicken? Гриша не знал немецкого, но по эмоциям Вильгельма мог понять, что ситуация у него не лучше. Волжский чуть дернулся вперед. Это не ускользнуло от зорких глаз. Командир махнул рукой, отдавая приказ держащим его солдатам. Сначала брюнет почувствовал острую боль в животе, затем его еще раз пнули, но уже по ноге. Дальше Гриша уже ничего не считал. По помещению были слышны лишь глухие звуки ударов и болезненные стоны. Вильгельм заставил себя закрыть глаза. — Sie kennen sich also wirklich, - Командир не спрашивал - утверждал. — Sehr interessant... Его голос снова стал холодным и режущим воздух. — Twangste, schau! И Вильгельм смотрел. Гриша тоже смотрел. И улыбался, шепча губами: — Все нормально. Очнулся парень уже в другом месте, и первым делом почувствовал, как правую щеку обдало холодом. Темно. Какой-то подвал. Гриша попытался встать, но резко упал обратно и зашипел. Все тело адски болело и было связано. «Нужно как-то выбираться отсюда...» Стараясь игнорировать боль, парень сел. Огляделся. Тюремная камера?.. Что-то похожее. Как же тут холодно. Странно, что Гришу не убили. Очень странно. Шаги. Быстрые, тихие. Нервные. Гриша напрягся. Звон ключей и щелчок. Глаза, привыкшие к темноте, увидели высокую фигуру солдата. — Гриша?.. - Немецкий акцент звучал довольно забавно. Чертов самоубийца. — Ты что тут забыл?!.. - Гриша шепотом ругается. — Тебя же убьют, если узнают, что... Но Вильгельм уже стоял перед ним на коленях и быстро развязывал веревки. Не слушал почти. — Вот поэтому ты сейчас быстро уйдешь и постараешься больше не вляпываться. Веревки упали на пол. Волжский пошевелил руками. Вроде ничего не сломано. Вильгельм уже собрался подняться на ноги, но Гриша схватил его за запястье, цитируя заданный когда-то Твангсте вопрос. — Почему?.. Блондин посмотрел в глаза. Громко сглотнул и ответил: — Считай, возвращаю долг. Уходи, пока не поздно. Уже хотел смахнуть чужую ладонь, но Гриша сжал еще крепче и судорожно выпалил: — Через неделю!.. Ночью, на том месте. Пожалуйста. Вильгельм поджал губы и немного сжал его ладонь, после чего сразу же отпустил. — Если получится. — Я буду тебя ждать. Сколько потребуется. После этого никто из парней не проронил ни слова. Вильгельм помог Грише встать и показал, как и куда идти, чтобы не попасться никому на глаза. Русский солдат лишь потом понял, что совсем забыл поблагодарить.

***

После этого случая Гриша получил выговор от командира, но уходить по ночам не перестал. Через неделю он уже сидел на назначенном месте, вырисовывая что-то на земле краешком ботинка. Шорох из леса заставил его напрячься и встать, но, заметив светлую макушку, солдат расслабился. Легкая необъяснимая улыбка нарисовалась на лице быстрее, чем Гриша смог ее проконтролировать. — Получилось. — Нам потом влетит по самое... Вильгельму не дали договорить - Гриша закрыл ему рот рукой. — Какой ты зануда. Неужели не хочется хотя бы ненадолго почувствовать себя как дома? В спокойной обстановке. Вильгельм вздохнул. — Дом - это наличие устойчивой опоры, центра, где кристаллизуется человеческое и общественное бытие. В нынешней обстановке данное понятие неприменимо. - Гриша хотел снова его перебить, но Твангсте не дал, — Мы не должны вот так встречаться, это опасно. И вряд ли кто-то правильно поймет, если увидит тебя со мной. — Но ты пришел. Вильгельм осекся. Действительно, пришел. Он мог бы сослаться на чувство вины перед бедным Гришей, который прождал бы его тут зря, но дело не в этом. Он просто захотел прийти. Что-то в этом оптимистичном парне притягивало, не давало отказать. Слишком яркий и обаятельный юноша. Таких немецкий солдат давно не встречал. — Ты хотел о чем-то поговорить? - Вильгельм решил не озвучивать свои мысли и сразу перейти к делу. — Считай, сказать тебе спасибо за мое спасение. Я допустил очень глупую ошибку, позволив так легко попасться немецким мраз... - Волжский посмотрел Вильгельму в глаза и закрыл себе рот, стыдливо опуская взгляд. — Прости. На лице Вильгельма не дрогнул ни один мускул. — Правильно говоришь. — Ты не такой! Ты другой, ты не ведешь себя как эти животные!.. - Брюнет постарался успокоить свой пыл, но тут уже Твангсте схватил его за плечи, перебивая слегка повышенным голосом. — Да с чего ты взял, что я не такой, как они?! Может, я сейчас тебя пристрелю? С чего ты вообще решил, что я чем-то отличаюсь от тех животных? Его холодные руки слегка подрагивали от напряжения. Гриша высвободился из его хватки, присел на камень и похлопал рядом. Твангсте повиновался и сел, тяжело дыша. — Ты даже оружие неправильно держишь. Если бы ты хоть на чуть-чуть был похож на них, то убил бы меня в первую же нашу встречу. Ты не такой, как они. Добрый. Абсолютно отличаешься. - Гриша посмотрел на немца, криво улыбаясь. — Тебе не идет эта страшная форма... С какой-то необъяснимой тоской брюнет погладил Твангсте по плечу, ощущая шершавость фашисткой формы. Вильгельм не мог смотреть ему в глаза. Было стыдно. За свое происхождение, за то, что он носит эту форму. Она действительно отвратительна. — Я бы хотел родиться кем-то другим. Я ненавижу себя за то, кем являюсь. Слеза, выкатившаяся из глаза Вильгельма, придала его внешности некую трогательность. Гриша еле сдержался, чтобы не вытереть ее. «Да что со мной?» Волжский легонько поднял его лицо, чтобы снова заглянуть в грустные янтарные глаза. Покачал головой. — Ты не виноват. Спасибо, что поделился со мной. Неловкое молчание продлилось совсем немного. Гриша встал и похлопал Вильгельма по плечу. — У нас есть около часа, чтобы познакомиться поближе! Отложим грустные разговоры. Давай с самого начала: меня зовут Гриша, мне восемнадцать лет! Он протянул немцу руку. Вильгельм Посмотрел на него снизу вверх и скептически улыбнулся. Но руку протянул в ответ. — Вильгельм, двадцать два года. — Двадцать два?! Выглядишь на семнадцать! — Сочту за комплимент. Гриша почесал затылок. — Будем друзьями? Хочу узнать тебя ближе. Ты кажешься очень интересным человеком. Хоть и стра-ашный зануда! Вильгельм кротко улыбнулся, и, повторив действие Волжского, похлопал по камню рядом. — Приятно познакомиться, Гриша. Этот короткий час, проведенный за разговорами, положил начало их тайным вылазкам посреди ночи. И Гриша был несказанно этому рад.

***

За последние пару месяцев парни здорово сблизились. Тайные побеги стали их общим секретом. Только в этом месте оба солдата могли сбросить с себя клеймо врагов и просто побыть собой. Они здорово рисковали, когда вот так вот встречались, но, с другой стороны, и выживают они на пороховой бочке, бояться нечего. За бесконечными разговорами парни не чувствовали себя в опасности, забывали, где находятся. Их секретное место стало некой отдушиной от ужасов войны. За эти месяцы Гриша все больше чувствовал, как его тянет к Вильгельму. Каждую неделю он нетерпеливо ждет, лишь бы снова увидеть светлые волосы и скромную улыбку. Каждый раз, когда Вильгельм пропадет или задерживается, Гриша очень переживает. А вдруг?.. Но через некоторое время раздаются тихие шаги - и все страхи и навязчивые мысли отходят на второй план. Парни почти не заводят разговоры о войне, за исключением ситуаций, в которые они сами попадали. Это негласное правило сложилось со второй их встречи. Темы для разговоров не заканчивались никогда, Гриша мог слушать от Вильгельма все, что угодно, даже поддерживал разговор. Они рассказывали о своем детстве, о семьях, мечтах, самых сокрытых желаниях. Грише казалось, что он нашел свою родственную душу.

***

— Я мечтаю посидеть у Frisches Huff вместе с любимым человеком. В полном спокойствии и умиротворении, без всего этого. - Вильгельм грустно улыбнулся. — А у тебя есть мечта? «Ты» Гриша потряс головой. — Хочу жить в тихой квартире с каким-нибудь котом. — У меня есть кошка. Эрсель. - Твангсте нежно улыбнулся, представляя в голове пушистую подружку. Гриша залип. — Красивое имя... «Очень тебе подходит» Блондин посмотрел на него и снова улыбнулся. — Когда все закончится, я вас познакомлю. — Правда? - Глаза Волжского загорелись от радости. Вильгельм тихо посмеялся. — Конечно. Будь у Гриши возможность, он бы записал этот тихий смех и прослушивал всю свою жизнь. Брюнет ничего не ответил, улыбка на его лице сменилась чем-то серьезным, а в глазах что-то загорелось. Он молча смотрел в янтари напротив. Вильгельм смутился от такого пристального взгляда и провел рукой по своей щеке. — У меня что-то на лице? Волжский протянул руку и провел ей там, где только что было Вильгельмовское касание. Резко одернул руку. — Нет, ничего. «Да что со мной?..» Оба парня смущенно отвернулись, а после предпочли сделать вид, словно ничего не произошло.

***

Теплая форма мало чем помогала не замерзнуть, но холод мягко уравновешивал разведенный костер. Найденные и абы как уложенные Гришей дрова приятно трещали, создавая некую идиллию. Твангсте в этот раз нехило досталось - вся левая рука в гипсе, а самого солдата временно отстранили от боя. Волжский, честно говоря, очень этому рад, потому что не придется некоторое время сходить с ума. Думать: как он? Справился или нет? Живой ли вообще?.. Да, Гриша рад. Вильгельм сегодня был необычно разговорчивым. Рассказывал о каком-то немецком профессоре (Гриша не запомнил фамилию), особенно много философствовал и размышлял о жизни, смерти, любви, деньгах, психологии... Да обо всем. Правда, русский солдат слушал вполуха, потому что снова засмотрелся на него и эти глаза. Все такие же яркие и живые. Гриша всегда Вильгельмом восхищался. Его меланхоличность придавала ему своей трогательной красоты. Невинности. Такой чистый и прекрасный.

Как ангел,

— Виль. — И в чем заключ... Ja.. Ой, да? - Вильгельм посмотрел на него с таким невинным доверием, что Гриша не выдержал и отвел взгляд. Сейчас или никогда. — Думаю, я люблю тебя.

и Гриша полюбил этого ангела, несмотря на кучу своих грехов,

Вильгельм все так же смотрел на него, лишь рот чуть приоткрыл, чтобы облизнуть губы. Затем опустил глаза задумчиво на пару секунд, вздохнул и снова взглянул на Гришу, улыбаясь одними глазами. — "Думаешь"? Брюнет громко сглотнул. — Уверен. Я люблю тебя, - Уже встал со своего места и, присаживаясь рядом с Твангсте, сжал его ладони. — Прошу, не отталкивай.

вопреки всему.

С надеждой такой смотрит, а Вильгельм лишь улыбнается грустно уголками губ. Но улыбка эта быстро погасла. — Я... Не время для этого, Гриш, - А ладони сами сжимают Гришины в ответ, нежно так, осторожно, словно сейчас все рассыпется. А ведь так и есть. — Что такое? Почему? - Гриша и сам понимает, что не время, не место, вообще все не то, все неправильное такое, неподходящее, но страх потерять Вильгельма или умереть самому раньше признания одержал верх. Волжский решительно посмотрел в янтарные глаза. — Нет, не так. Ответь честно на вопрос. Взаимно? Твангсте улыбнулся. — Взаимно, lieb, взаимно. Уже давно. У Гриши сердце сейчас выпрыгнет. Он отпускает бледные ладони и обнимает крепко-крепко, облегченно и радостно выдыхая в серую форму. Вильгельм неуверенно погладил его по спине здоровой рукой. Около минуты они просто молчали, не желая отпускать друг друга. Вильгельм отстранился первым. Серьезно посмотрел Грише в глаза. — Нам не стоит, - Не дает себя перебить, — Нельзя, Гриша. Брюнет все же перебивает. — Да почему? Почему, Виль? - Кладет руки на худые плечи, поглаживает и продолжает, — Я люблю тебя, ты любишь меня, так почему нам нельзя? — Ты знаешь. Гриша нахмурился, отпуская его. — Нет, не знаю. Скажи мне. Твангсте подрагивающую руку ему на щеку кладет и смотрит отчаянно. — Мы враги, Гришенька. Ты постоянно об этом забываешь. Опасно. - Прикрывает глаза ненадолго и снова смотрит, пытается донести эту страшную правду, которую Гриша упорно игнорирует, уже шепча обессиленно. — Не заставляй меня поддаться тебе, пожалуйста. Ради себя, Гриша. А Гриша словно все эти слова мимо ушей пропускает, ладонью чужую накрывает, к губам подносит, целует нежно-нежно и чувствует, как немец вздрогнул. Смотрит твердо снизу вверх. — Мне на себя уже давно плевать. Нам нечего терять, Виль. Мы можем умереть уже завтра, так почему нет? Немец поджал колени и уронил на них голову. — Невыносимый. Волжский сел перед ним. — Посмотри на меня, - Твангсте послушался, вынырнул из собственных объятий, а Волжский его лицо обеими руками обхватил и продолжил строгим голосом. — Мне плевать, враги мы или нет, мне не важно, немец ты, еврей, русский, марсианин или кто-то там еще. Ты - Твангсте Вильгельм, ты - это ты. И я люблю тебя. Ты должен это запомнить. Со стороны его поникшего собеседника раздался еле слышимый шепот. — Deshalb habe ich mich in dich verliebt. Du bist das du. Du berührst ständig mein herz.

***

Громкий голос командира оповестил солдат о том, что их мирное, если это вообще можно так назвать, время закончилось. Гриша смотрит на часы и видит, что стрелки едва дошли до четырех утра. Что ж, три часа сна лучше, чем ничего. Рядовой зевнул и, только когда проморгался, понял - что-то случилось. Все быстро собираются, а на лицах молодых солдат гримасы ужаса. Волжский обратился к ближайшему солдату. — А что происходит?.. Растрепанный конопатый паренек одарил его шокированным выражением лица. — Ты ничего не слышал?.. Мы сегодня все погибнем!.. - Гриша мог наблюдать, как несколько слез скатилось по его щекам. — Да что такое?! - Он не выдержал и потряс собеседника за плечи. — Поздравляю, солдат, нас вызвали на передовую. Паренек скинул Гришины руки и продолжил собираться, не сказав больше ни слова.

***

Впервые оказавшись на передовой, Волжский испытывал смешанные ощущения. Гордость за своих товарищей, страх за их жизни, ненависть к фашистам. Но больше всего в груди преобладало необъяснимое чувство тревоги. Не страх погибнуть, Гриша давно был к этому готов, испытываемое чувство было чем-то другим. Предчувствием. Очень плохим предчувствием. Все готовились к предстоящей битве, а юноша, отойдя ближе к вражеской территории, бегло осматривал немцев глазами. И с ужасом понял, что нашел в толпе напротив того, кого меньше всего хотел видеть сейчас, кого так не хотел искать, надеялся, молился не найти. И он сейчас смотрит на Гришу пустым взглядом, как бы показывая - все. Конечная. В конце концов, это должно было рано или поздно случиться. Рано или поздно им пришлось бы встретиться еще раз на поле боя, возможно, убить друг друга. И если Гриша считает, что если и умереть, то от руки Вильгельма, то последний, кажется, даже смотреть на Волжского боится. Отводит взгляд, как бы извиняясь за все, смотрит куда угодно, но не Грише в глаза. Волжского потряхивает нехило, осознание того, что сейчас будет, чувствуется от судьбы ножом в спине. Сражение, кажется, уже идет, потому что Гришу кто-то толкнул на землю. Над головой пролетел снаряд. — Ты совсем конченый?! Уже сдохнуть хочешь?! Не путайся под ногами хотя бы! - Какой-то солдат, выпалив свое недовольство, уже скрылся в окопе. О себе Гриша в данный момент думал в последнюю очередь. По ту сторону баррикады стоит напуганный, раненный, явно ни часу не спавший, Вильгельм. Какая из мразей притащила его сюда, солдат уже догадался. Наверняка тот лысый противный офицер, который еще в первую встречу в темнице обо всем догадался. Гриша видел, что Вильгельма куда-то ведут. Он осторожно пошел следом. Все слишком заняты, чтобы обращать на него внимание. Вот, буквально в нескольких десятках шагов, стоит его Вильгельм, потерянный и очень бледный. Волжский всегда хвалился своим предчувствием, но конкретно сейчас готов умереть, лишь бы ощущение тревоги и страха прошло. Не к добру Твангсте сюда привели. Да даже невооруженным глазом видно, что он не в состоянии сражаться, тогда зачем?.. Гриша мог наблюдать, как к Вильгельму подошел тот самый офицер, как начал что-то говорить, а когда лицо блондина исказилось в гримасе ужаса, лишь гаденько улыбнулся. Казалось, светловолосый солдат и так был бледнее некуда, а оказалось, что есть куда. Автомат в его руках смотрелся так неправильно. Гриша всегда представлял в этих изящных пальцах что-то вроде скрипки, но никак не оружие. Вдруг офицер показал в сторону Гриши. Сердце брюнета, кажется, пропустило несколько ударов, когда он понял, что снова так глупо спалился. Даже не так, офицер знал, что Гриша пойдет за ними. Бежать некуда. Гриша зарядил ружье, уже направляя его в офицера, но напуганное лицо Вильгельма заставило Волжского замереть. В затылок уперлось дуло. Лысый офицер что-то сказал Вильгельму по-немецки. Твангсте сглотнул, приоткрывая дрожащие губы. — Гриш, брось оружие и пообещай... нет, поклянись мне, что не будешь ничего делать сейчас. Брюнет дернулся, но сжимающие его руки солдаты не дали никуда двинуться. Автомат упал на землю, его сразу же любезно забрали. — Что этот ублюдок тебе сказал? Вильгельм судорожно вздохнул, бледнея еще больше. — Виль?.. - Сердце забилось сильнее. Гриша поймал взгляд янтарных глаз. В них застыло отчаяние. Офицер что-то рявкнул, отчего руки Твангсте задрожали. — Н-нет, я лучше умру сам, я не... Вильгельм почувствовал, как подкашиваются ноги. «Dieser typ hat mir sofort nicht gefallen. Töte ihn sofort.» Фраза не выходит из головы, сердце стучит так громко, что почти ничего не слышно. Вильгельм не знает, что ему делать. Глупый, глупый Гриша, зачем он сюда пришел?!.. Дышать тяжело. Гриша увидел, как стоящий рядом с Вильгельмом офицер махнул рукой. Хватка на запястьях ослабла, и Волжский упал вперед. «Да что происходит?..» Он видит, как офицер перезаряжает оружие, как Вильгельм дергается, сразу возвращая взгляд на Гришу, как на его губах застывает так и не произнесенное... — Du hast mich noch einmal enttäuscht, Twangste. — ...НЕТ!!! Грише заложило уши от громкого выстрела, а перед лицом выросла чья-то спина. — Was macht diesen verrückte? Тихий кашель, и тело падает прямо Грише в руки. Раздался противный смех. — So ist es noch interessanter. Гриша не заметил уходящих немцев, его взгляд, полный ужаса, был прикован к Вильгельму. Через мгновение до него дошло, что только что случилось. Мир как будто остановился. Брюнет обхватил ладонями лицо немца. Сдерживать стремительно накатывающую истерику не удавалось от слова совсем. Собственные руки тряслись не хуже умирающего Вильгельма. — Не смей погибнуть, слышишь меня?.. Не смей... На щеку Гриши ложится прохладная шершавая ладонь. — Ты не переживай, я сейчас отдохну и... и все будет хорошо, Гриш. Вильгельм тихо смеется и морщится от боли, а Волжский ужасается от того, насколько быстро распространяется кровавое пятно. — Наклонись ко мне, пожалуйста, - И Гриша повинуется. Поцелуй выходит соленым из-за слез. Вильгельм улыбается нежно, стараясь не замечать сильное жжение в районе груди. Берет Гришу за руку, чуть сжимает. — Пожалуйста, не плачь, lieb, я умоляю тебя. Мне больно на это смотреть. — Что ты натворил... - А Волжский не может перестать. Он все понимает. К сожалению. Вильгельм тоже не глупый. Из последних сил притягивает Гришину ладонь к губам, целует, вкладывая в этот поцелуй все свои чувства. Гладит солдата по щеке, стирая с нее снова выступившие слезы, и ласково улыбается. Проводит большим пальцем по скуле. Гриша сжимает его за руку. — Единственное, о чем я жалею, - Брюнет слышит, как голос Твангсте утихает, — Что не показал тебе Frisches Haff и не познакомил с Эрсель. Позаботься о ней. Гриша почувствовал, как расслабилась рука в его ладони и не сдержал отчаянного крика.

***

Гриша уже ни о чем не думал. Не хотел. Он не помнит, чем все в итоге закончилось. Сейчас его взгляд прикован к остывшему телу, которое он бережно донес до нужного ему места. Вильгельм уже несколько часов не был живым, но до сих пор выглядел так же красиво. Как всегда. Он даже умер красиво. Гриша вытер оставшиеся слезы перчаткой, присел и нежно провел пальцем по ледяной щеке. Это от мороза он такой холодный. Да, от мороза. Юноша вставил лопату в землю.

***

После смерти Вильгельма все потеряло смысл. Гриша уже не плакал - не было сил. Он не знал, что ему теперь делать. Семьи у Волжского не было - все погибли в конце августа, оставив после себя лишь разрушенный дом. Мать, сестры - все погибли. Защищать больше некого. Жить ради себя не хотелось тем более. Да и просто жить тоже не хотелось. Гриша себя ненавидит. Ненавидит, что он сейчас жив вместо Вильгельма. Что Вильгельм погиб вместо него. Это все так глупо и бессмысленно теперь. Мыслями человека не вернуть. Но ради чего теперь воевать? Кого-то ждут матери, жены, дети. Гришу больше никто не ждет. Никто больше на его "Я дома!" не выйдет с объятиями. А ведь, казалось, вот! Вот, парень наконец нашел смысл своей жизни, нашел, ради кого ему жить, кого любить, с кем верить в счастливое будущее. И вот его тоже не стало. Будущего тоже. Оно рухнуло перед глазами Гриши так же быстро, прямо как Вильгельм умер на его руках. На что Гриша вообще надеялся?.. Они с самого начала были обречены. Юноша это прекрасно понимал и понимает сейчас. Но душа болит! Болит так сильно, что хочется разорваться на части, рассыпаться, исчезнуть. Не за себя обидно, не за себя сердце сцепила удушающая тоска. Твангсте умер так... так глупо!.. Зачем вообще полез? Зачем, зачем, зачем?! — А-А-А-А!!! Доска старого сарая отвалилась от сильного удара. У Гриши подкосились ноги, и парень сполз на промерзшую землю. Новая волна истерики подкатила к горлу. Ужасно тошнило. Как маленький ребенок, он сжался в дрожащий комочек и закрыл лицо ладонями. — Как ты мог...

меня оставить?..

Из-за сарая были слышны лишь приглушенные всхлипы. Ладони обжигал уже морозный ветер. С неба посыпались первые пушинки снега.

***

— Рядовой Волжский, вам особое приглашение нужно?! Громкий голос командира разбудил только заснувшего Гришу. Парень всю ночь не спал. Снова. Навязчивые мысли не давали покоя, чувство вины пожирало изнутри. Гриша ненавидел Вильгельма сейчас. Ненавидел за такой глупый и эгоистичный (Гриша считал именно так) поступок, такое наплевательское отношение к его чувствам. А с другой стороны Гриша не мог его ненавидеть. Просто потому, что поступил бы так же. Гриша за Твангсте жизнь готов был отдать, почти это сделал. Но Виля просто успел первым. Еда не лезла в рот. Ничего не хотелось больше. Волжского отрезвила пощечина от командира - того самого, который разбудил его. Только сейчас Гриша понял, что остался в столовой один и заснул, лежа головой на столе. — Мы все здесь теряем близких, боец. Не позволяй чувствам брать верх над разумом. — Я хочу умереть. — Вперед. — Что? - Гриша повернул голову в сторону севшего к нему командира. Тот махнул рукой. — Хочешь умереть - пойди и умри. Тебя здесь никто не пожалеет, парень. И ты прекрати жалеть себя, а возьми в руки. Иди дальше. Хлопок по плечу - полное отрезвление. Молодой солдат встал и потер переносицу. Не умрет он теперь так просто. Иначе смерть его любимого человека будет пустым местом. — Спасибо вам. Командир лишь усмехнулся. — А мне за что? Благодари себя за то, что нашел в себе силы продолжать сражаться. Когда пожилой солдат оказался у самой двери, его окликнул тихий неуверенный голос. — Много их полегло?.. Ну... «...Ваших товарищей?» — Но Гриша не стал уточнять это вслух, знал, что его и так прекрасно поняли. Недолгое молчание. Улыбка на морщинистом лице. — Достаточно. Хлопок двери.

***

Май, 1945

Ноябрь тысяча девятьсот сорок второго Гриша запомнил на всю жизнь. Ноябрь тысяча девятьсот сорок второго для него значит кровь, разруху, горящее небо и два камня за Сталинградом. Один из них стал могилой, известной только одному человеку в мире. Первым делом Гриша пришел именно сюда. Стоит и уже несколько минут просто смотрит на его камень. Прошел всего день после объявления окончания войны, еще ничего не успело восстановиться, а этот маленький кусочек земли будто нетронутый совсем. Словно что-то его оберегало все это время. Два лютика были очень похожи на цвет его глаз, а редкие колосья - на его волосы. Дрожащие ноги подкосились. Пересохшие губы словно сами заговорили: — Представляешь, Виль, мы победили... В твой... твой день рождения победили... Это ли не чудо?.. - Волжский не сдерживает слез, не сдерживает громких всхлипов, не пытается успокоить дрожащее тело, падает на колени перед заросшим камнем, рукой по молодому мху проводит. — Как же тебя сейчас здесь не хватает... Я мечтал встретить этот день вместе, - Судорожный вдох, — с тобой. Вильгельм отвечает ему тишиной, но Гриша знает наверняка, что сейчас он счастлив. — Это очень несправедливо, Виль... - Юноша прислоняется лбом к теплому камню, который сразу намокает от слез. — Почему именно с тобой сделали такое?.. Ты заслужил не этого. Грише больно и до жути обидно. За Твангсте обидно. Обидно, что убившие его ублюдки сейчас могут быть живы. Волжский бы их нашел и прямо голыми руками задушил, да понимает, что не ради этого Вильгельм погиб. Гриша за всю свою недолгую жизнь знал только одного человека настолько светлого, настолько чистого и бескорыстного. Этим человеком был Твангсте Вильгельм. Его друг, его опора, его поддержка, его здравый рассудок, его первая и единственная любовь. Его ангел обрел свои крылья, Волжский уверен. Этот жестокий, несправедливый и грязный мир не заслуживал Вильгельма, ему тут не место. Ему не тут место. Но почему же тогда так больно? Парень уверен, услышь кто его рыдания, отправил бы к врачу и надолго. Но ничего поделать с собой не мог - сердце разрывалось на части. Все эмоции, которые он подавлял эти четыре года ада, вырвались, не оставляя Волжскому и шанса успокоиться. Гриша проплакал около часа. Нашел в себе силы успокоиться - Вильгельм бы не одобрил таких страданий. Он бы не хотел, чтобы парень так долго убивался. Брюнет сидел, облокотившись на камень, представляя Твангсте рядом. — Мне столько орденов и медалей вручили, не представляешь. Я теперь герой, гордишься мной? - Гриша хмыкнул и прикрыл глаза, криво улыбаясь. — А должен был быть ты. Меня бы сейчас не было, если бы не ты. Чувствую, словно не мои это награды, жить с этим не могу, Виль. Волжский встал и пошарился в сумке, доставая оттуда пакет с медалями. Содержимое оказалось рядом с могилой Вильгельма. — Они все твои. Все до единой. Парень встал на колено перед камнем, смахнул сорняки. На уборку могилы ушло минут десять. Волжский посмотрел на часы. — Не обижайся на меня, Виль. Бежать пора. Я постараюсь навещать тебя почаще, хорошо? Гриша разговаривал так, будто был уверен, что Вильгельм ответит. Около места, где некогда сидел Твангсте, он положил две белые розы. Рядом со вторым камнем Гриша мысленно похоронил свое сердце. Первый раз Гриша полюбил в тысяча девятьсот сорок втором. В тысяча девятьсот сорок втором его любовь и закончилась.

***

Стук колес поезда о рельсы немного успокаивал. Мама Вильгельма подняла трубку Грише почти сразу, взволнованно спрашивая, как там поживает ее сын, потому что писем и звонков не было. Волжский сглотнул ком в горле, стараясь как можно увереннее ответить, что все расскажет по приезде в Кенигсберг. Гриша сразу как оказался в новой квартире собрал вещи и купил билет на поезд. Родители Вильгельма должны узнать о смерти сына, только вот, как преподнести им эту новость, Волжский пока не знал. Они так тепло поприветствовали парня, из-за которого погиб их собственный сын. Видимо, Твангсте рассказывал о Грише в письмах так же, как ему о своей семье. Как будто готовил его к такой ситуации.

***

Мать Вильгельма, узнав новость о смерти сына, долго не могла прийти в себя от горя. Отец лишь кивнул, поджав губы. Впрочем, именно такую реакцию Гриша и ожидал от него увидеть. И все равно волна гнева захлестнула его изнутри. Как можно было относиться так к родному сыну?! Самолично отправить его на верную смерть!.. Но Гриша решил, что не имеет права судить. Отец Вильгельма кивнул в сторону, давая Грише знак, что нужно отойти. Поговорить. — Он всегда был трусом. Я надеялся, что хотя бы фронт его исправит, но, видимо, это было невозможно. Волжский хотел перебить, но ему не дали. Отец поднял ладонь вверх. Точь-в-точь, как он. — Я знаю, что ты хочешь сказать. Не стоит. - Мужчина достал из шкафа два письма и протянул Грише. — Он просил, чтобы ты забрал Эрсель. Его последняя просьба. Мы с женой не будем против, это была его кошка. А второе письмо... - Он запнулся. — Я не читал, это было адресовано лично тебе. Больше Гришу в этом месте ничего не держало. Эрсель оказалась очень спокойной и ласковой кошечкой. Правду говорят, питомец - копия хозяина.

***

Перед отъездом Гриша решил посетить хваленый Вильгельмом Frisches Huff. Уже сидя на берегу, юноша вскрыл письмо, и перед глазами появились изящно выведенные буквы.

Я надеюсь, что тебе никогда не придется читать это письмо, но, если уж так вышло, что ты все-таки его читаешь, значит, меня уже нет в живых. Я бы хотел извиниться, что так вышло. Не представляю, каково тебе сейчас. Наверняка невыносимо тяжело, потому что я бы чувствовал себя точно так же. Ты наверняка винишь себя в моей смерти, мол, не уберег. Помнишь, что ты мне говорил? Ты не виноват, что так вышло. Значит, это я не справился, подвел тебя.

Впрочем, не будем об этом. Я бы хотел лично поблагодарить тебя за то, что ты спас меня в тот день. Иначе я бы не смог познакомиться с тобой. У меня не было никаких причин жить, но ты стал единственной отдушиной, приятным воспоминанием за все это время, что я провел на фронте. Спасибо тебе большое.

Я знаю, чего ты хочешь от меня услышать. Я очень тебя люблю, пусть прошло и не так много времени с нашего знакомства, но я бы отдал все ради наших с тобой встреч. И все благодаря тебе. У меня нет столько смелости, сколько есть у тебя. Ты невероятно сильный человек, lieb, я очень тобой горжусь. Запомни меня, как приятное воспоминание и ни в коем случае не вини себя. Будь счастлив.

Für immer dein, Twangste Wilhelm

На пожелтевшую бумагу упало несколько соленых капель. — И я... и я... люблю.

***

Гриша постарался отвлечься на книгу. За этот год его маленькая домашняя библиотека пополнилась книгами Гете, Кафки, Ницше, Ремарка и других немецких писателей. На кухне появился кофе и чай с жасмином, а также любимые Вильгельмовские булочки. Гриша словно пытался оставить его рядом с собой. У Гриши нет даже его фотографий. Он до трясучки боится забыть светлый образ Твангсте Вильгельма. Первый мазок. Чаще всего Грише вспоминались полные нежности глаза, поэтому начать он решил с янтарного. Руки послушно бегали по холсту, аккуратно выводя будущий портрет. Писать Гриша научился еще в пятнадцать лет, но никогда особо этим не увлекался. Видимо, пора. Через несколько часов Грише чуть стеснительно улыбался светловолосый юноша. Рука Волжского задрожала и потянулась к портрету. В последний момент Гриша сжал ладонь в кулак и одернул руку. — Краска не высохла... Брюнет чувствовал себя неуютно. Вильгельм получился до жути похожим на самого себя. Это пугало и одновременно завораживало. Сначала Гриша прятал портрет за тканью, когда ложился спать или переодевался. Так было...спокойнее?.. А потом у Гриши что-то переклинило. Сначала с портрета пропала ткань. Потом рядом появился еще один. Затем еще. Гриша писа́л, писа́л... Не мог себя остановить. Вильгельм всегда был настолько реальным, что Волжский стал с портретами разговаривать. Знал, что ему не ответят, но в таких монологах находил умиротворение, что ли.

***

Однажды Гриша проснулся посреди ночи и понял, что не может пошевелиться. Над ним возвышался чей-то силуэт. Привыкшие к темноте глаза разглядели до боли знакомые тонкие черты лица. «Жуть какая-то...» — Гриша... Тут так плохо... «Что?..» — Мне страшно, больно. Тут очень одиноко, ты знал? «Нужно проснуться. Не сошел же я с ума.» — И ВСЕ ИЗ-ЗА ТЕБЯ!!! Силуэт приблизился, а сердце Гриши забилось вдвое быстрее. — НЕТ!!! Прости, прости, прости! Прости меня, Виль, если сможешь!.. - Парень резко сел в кровати и тяжело задышал, обхватив колени. Из глаз потекли слезы. — Это я должен был умереть... Гриша не знает, как заснул обратно. Во сне снова был Вильгельм, только другой. Настоящий. Ласковый и рассудительный. — Почему ты снова плачешь, lieb? Гриша осторожно прикоснулся к его щекам. — Тебя так не хватает, Виль. Мне без тебя так плохо... Вильгельм улыбнулся. — Почему же? Я тут, с тобой. Я всегда с тобой. - Гриша почувствовал прикосновение к груди. А Твангсте отстранился и стал куда-то рассеиваться. — Нет!.. Пожалуйста, не уходи! - Гриша сделал шаг, но тонкая кисть его остановила. — Нельзя, Гриша. Не время. - Голос Вильгельма отражался, словно эхо. — Я все равно без тебя долго не смогу. Это я во всем вино... — Т-ш-ш. Schlaf ein, mein niedlich. Теплая улыбка - последнее, что увидел Гриша перед тем, как Вильгельм исчез совсем. Кошмары и параличи Гриша видит каждую ночь, но за ними приходит его Вильгельм. Как ангел-хранитель, оберегающий его сон. И твердит постоянно одно и то же:

«Ты ни в чем не виноват»