heal

Забери мои мысли и забери мою боль, Как дождь затекает в пустую бутылку. И исцели, исцели, исцели, исцели.

Маска прилипала к лицу, так что дыхание на мгновение перехватило, а он бы и рад задохнуться, да не получится. Поверх тёмной прочной материи ловко надевалась другая, положенная каждому члену АНБУ, маска. Тяжёлая, фарфоровая, страшная. Гончая, которая приходила по душу тех, кто готов причинить вред Конохе. Красные полосы по бокам — символ крови, грязи, что преследовали каждого, кто стал частью секретной организации. Какаши медленно вскинул голову вверх, притрагиваясь к пепельным прядям. Если бы не природный цвет, доставшийся ему в наследство от отца, известного Белого Клыка Конохи, можно было бы подумать, что в свои неполные семнадцать он по‑настоящему поседел. Какаши усмехнулся, трогая свои жёсткие волосы. А он ведь правда чувствовал себя старым израненным зверем, которого загнали в угол, а он, дурачок, пытался карабкаться дальше. И с каждым новым движением всё больше разваливался на части. И если бы можно было всю накопившуюся боль скрыть за маской, он, не раздумывая, нацепил бы ещё одну. Вот только всё без толку. Боль не уходила, не отпускала его, как бы он ни пытался. Она вцеплялась в него своими когтищами, придавливала к земле, напоминая, что его жизнь — сплошная череда похорон и одиночества. Какаши смотрел в зеркало, нарочно медля. Потому что знал, что стоило ему выйти на улицу, как сразу начнётся долгая миссия, где верной попутчицей будет лишь катана за спиной, да некоторые товарищи из отряда. Да и есть ли эти товарищи? Большинство обычно смотрели на него, как на бомбу замедленного действия. Холодный мальчишка с волчьим взглядом. Таких не любили, а скорее терпели за талант. Не говоря уже о бесконечных слухах. «Говорят, он ради успеха задания убил девчонку». «Я слышал, она с ним дружила». «Бессердечный, ну точно дикий зверь». А ведь и правда, как бы сурово это ни звучало, кроме своей собачьей стаи он и не нужен никому. Разве что Минато‑сенсею. Но ведь у него своя семья есть, а друзья из академии… Сам же от них открестился, что теперь локти кусать? Бессмысленно. Какаши вздохнул, проверяя ещё раз обмундирование АНБУ, сильнее натягивая перчатки и пересчитывая сюрикены. Интересно, он похож на отца? Какаши слабо представлял расплывчатый силуэт Сакумо, потому что с момента его самоубийства прошла беспросветная тысяча мрачных дней. Потому что он отчаянно пытался стереть из памяти бездыханное тело отца и разговоры на похоронах. Проигравших, давших слабину, не прощали. Вот и Сакумо, поставившего на первое место товарищей, а не миссию S‑ранга, нарекли на позор. По иронии судьбы первый нож в спину воткнули именно те, кого он отчаянно пытался спасти, ведь справедливостью в мире шиноби не пахло. Пахло только кровью. Вязкой, липкой и не перестающей литься. Кровью, которую не смоешь с грубых рук. Похож ли он на Сакумо? Какаши мотнул головой. Нет, не похож. Отец защищал своих друзей до последнего, а он не смог. Обито из‑за его ошибок и высокомерия расстался с жизнью, попав под злосчастную груду камней. А девушка, которую он поклялся защищать, умерла от его же руки. И теперь одно упоминание о ней заставляло гневно сжимать кулаки. Рин... В области сердца всё каждый раз готово вырваться наружу, царапая грудную клетку. Рин умерла, так и не успев нормально пожить. Рин умерла, потому что он не успел остановиться. Рин умерла, потому что он облажался. Рин умерла, потому что он последний идиот и не понял, что она задумала пожертвовать собой и идти до конца. Он мог сотню раз прошептать, что один он повинен в её гибели, но всё равно ничего, абсолютно ничего, нельзя было изменить… Так что же он всё терзал себя? Не проще ли отпустить, перешагнуть очередной этап своей и без того невесёлой участи? Конечно же, так было бы правильней, но Какаши на правилах давно уже поставил крест. Он медленно тонул в мраке, потому что персональное солнце закатилось, погасло. Совсем как и его стремление изменить что‑то в своей жизни. Есть только оковы безмолвного крика о помощи, которыми Хатаке сковал себя. И служение на благо родной деревни. Ведь и от таких отбросов, как он, должен быть толк. Какаши устремил взгляд в сторону зеркала. В отражении из хитрого разреза, до невозможности узкого, на него уставились потухшие глаза. Многие говорили, да и он часто натыкался в книгах на изречения о том, что именно глаза — зеркало души. Иронично до невозможности, потому что у него они некрасивые. Взглянешь один раз — и содрогнёшься. Один родной — серый, который словно заволок туман. Другой — алый, видевший лишь смерть. Учиховский подарок, который Хатаке не заслужил. Ведь вместо друзей и семьи у него одни лишь призраки в голове и могильные плиты, от которых веяло холодом. Почему он до сих пор жив, когда та, кого он пообещал защищать, лежала под землёй? Какаши рассеянно устремил взор на свои руки, плотно укрытые перчатками. Одна из них прошибла хрупкую девичью грудь насквозь. Карие глаза, такие лучистые, в которые один раз посмотришь — и почувствуешь, будто к разрывающейся по швам ране приложили тёплый компресс. В тот день эти карамельные, по‑детски большие глаза казались ещё огромнее от застывшего в них ужаса. Ей наверняка было чертовски страшно и в сто тысяч раз больнее, чем ему. Рин лихорадочно уставилась на него, а Какаши — на неё. Он не понимал, что произошло. Рин была в безопасности, осталось совсем чуть‑чуть, он бы всё сделал, чтобы её никто не тронул, чтобы они добрались до деревни. Но в одно мгновение всё изменилось: она оказалась перед ним. Щёлчок, и кровь полилась изо рта, а губы на последнем издыхании вымолвили непривычно холодное, совсем хриплое: — Какаши.... У него всё ещё молния танцевала на пальцах, а Рин, пронзённая райкири, упала навзничь на холодную землю. Карие глаза медленно закрывались, а он ощущал лишь тупую боль и упал вслед за ней. Что он чувствовал по отношению к ней? В голове всякий раз возникало до неприличия много мыслей, когда она находилась рядом, едва касаясь пальцев. Но Какаши предпочитал не произносить их вслух. Он её не заслуживал. Но с Рин можно было и помолчать, потому что она понимала без слов. Она прошла через то же, что и он. Нохара его любила и не требовала ничего взамен. С ней было уютно, она пахла домом. Так однажды заявил Паккун, когда Нохара появилась на пороге его дома, принеся ароматную выпечку. Его мопс, конечно же, всегда позволял себе много лишнего, но столь уверенное заявление повергло Какаши в шок. Что удивительно, другие Нинкены к ней тоже привязались. А ведь раньше присутствие чужих в доме на дух не переносили. — Ты не должен страдать один, — участливо улыбалась Рин. Она всегда улыбалась так солнечно, словно войны и боли в их мире, сотканном из разочарования, вовсе не было. Словно, будучи ирьёнином, она не перетаскивала тела раненых на своих тонких плечах. Нохара стольких лечила, а себя уберечь не смогла. Почему именно она? Она же никому ничего плохого не сделала? Какаши спрашивал это у пустоты столько раз, приходя к ней на могилу и пронося цветы. — Загадаешь желание, Какаши? — упала очередная звезда, а Хатаке по привычке забрёл к ней в госпиталь. Рин не вылезала с работы уже которые сутки подряд, и он пришёл убедиться, что с ней всё в порядке. За окном было темно, и он едва различал её одинокий силуэт. Нохара сидела на подоконнике, прижав колени к груди. Если бы ему кто‑нибудь сказал тогда, что это последнее мгновение, которое они украли у злого рока, надвигавшего на небо всё больше грозовых туч. Последнее мгновение, которое нужно использовать с толком. Не упустить. Но до него такие вещи, признаться, всегда доходили долго. — Рин, ты веришь в эту ерунду? — Как же глупо. Он ведь, в отличие от неё, никогда не умел мечтать. Рин лишь качнула головой в ответ и взяла его за руку. Тогда Какаши пошёл на поводу желания, внезапно наполнившего его душу до краёв, и единственный раз прикоснулся к её губам. Медленно целовал, гладил загрубевшими пальцами нежные щёки. И чувствовал вместе с примесью вины, что действительно жив. Обито подходил ей больше, и чёрт знает, почему она полюбила его. Но Рин была счастлива, неловко, но в то же время доверчиво прижимаясь к нему. Она была маленькая и хрупкая. От неё исходило живительное тепло, в котором он больше всего нуждался. Рин была домом. Настоящим, крепким. Рин была причиной, чтобы возвращаться. Её не хотелось отпускать… И Какаши был до неприличия счастлив. Они наконец‑то чувствовали себя нормальными, молодыми, теми, кто вкушал всё самое светлое, а не слонялся по передовой, отбивая кунаи врагов и прикрывая спины друг друга. Они были детьми войны, прекрасно знали, что столь эфемерная радость — редкостная роскошь. И он, неисправимый дурак, отпустил её, первым разорвав поцелуй. Рин не обиделась, лишь улыбнулась, отвернувшись к окну и всматриваясь в ночное небо. Она любила звёзды… а потом… потом она всего лишь навсегда исчезла. Осталась существовать только на страницах его памяти в виде расплывчатых воспоминаний. Несчастливых воспоминаний, если быть точнее. Вместо первого прикосновения он помнил лишь, как лёгкая судорога пробила всё её тело, как закрылись глаза, много крови и бездыханный труп девушки, чьи мягкие каштановые волосы разметал по земле ветер. И себя, одинокого волка, который обречён выть на Луну, что никогда не поймёт его печали. Воспоминания материализовались в паутину кошмаров. От них нельзя было спрятаться, и они стали его персональным адом. — Какаши... Какаши... Какаши... Окровавленная рука тянулась к нему, желая утащить следом, и Какаши даже не думал сопротивляться, но сон обрывался, а он, судорожно хватая воздух губами, думал, что сошёл с ума, а потом наступал новый день, очередная миссия в АНБУ и кромешная ночь, когда его покой тревожил призрак девушки, прочно поселившийся в голове. Боль не проходила, она калечила его больше. Минато‑сенсей говорил, что всё наладится, что нужно жить настоящим. Но загвоздка заключалась в том, что Хатаке застрял в прошлом. Потому что у него собачья, нет, волчья преданность к девушке, которая умерла. А это ещё страшнее, чем груз вины. Какаши напоследок взглянул в зеркало. Какие же у него некрасивые глаза. Он всегда почему‑то думал об этом перед уходом. Вдох‑выдох, послышался звук первых капель дождя по старой крыше, которая стала подтекать в нескольких местах. Надо бы разобраться с этой проблемой, но не сейчас. Настало время выдвигаться на миссию.