Чудовища Мэшвилла

      Цепи звенят, сковывая мои движения. Рука-крыло болит. Мне тяжело дышать, но я почему-то ещё могу это делать. Почему меня отправили именно сюда? Почему не заперли в лаборатории? Они не хотят со мной ничего сделать? Для наследника Кальтенбреннера это удивительно. Я не вижу света. Я слышу шёпот теней сверху. Без меня они беспокоятся, но Нурай справляется. Я чувствую их голод. Чувствую их ненасытную жажду. И они знают, что могут. Я говорил им, они слушали. Они знают, они мне верят, а я им. Цепи… Раньше они были неосязаемы, а теперь? Теперь я снова скован. Физически. Это несправедливо. Они говорят, что я убил Винфорда. Что только я мог это сделать.       Я могу только усмехнуться. Смерть Винфорда — то, о чём я мечтал с моего самого попадания сюда. Даже не верится, что у нас это вышло. Сейчас утро, потому что я обратился. Кожа на запястье стёрта в кровь. Остатки слёз не дают мне увидеть. Не дают мне ничего понять.       Ко мне приходит какая-то женщина, чтобы отцепить меня. Вернее, мою морду. Судя по ударам и жжению после них на щеках, это Хейзер. Она меня должна кормить? Кошмар. Я не боюсь её. Она просто чувствует себя безнаказанной, чувствует свою власть над голодным, скованным мной. Она пихает мне переполненные ложки в пасть, суёт, пока я не выкашляю. Снова ударит, ногами в живот. Потом несколько раз по лицу, пока я не начну шипеть. Это потому, что я выплюнул еду. Вот он, я «ни на что не годный сучёныш». А она, бедная, мучается. Настолько мучается со мной, что ломает и так повреждённую руку. Больно. Слишком больно. Почти, как когда я обращаюсь, только моё тело не станет больше и сильнее, эта боль делает меня ещё более жалким, и я могу только скулить. Я не скулил даже с Винфордом. Я не люблю Хейзер. Даже не уважаю.       Но так каждый день. Сначала три раза, потом два. Теперь один. Я большую часть времени сплю. У меня постоянно болит голова и рука. И крыло. И глаза, если Хейзер включит свет. Хотя, недавно он перестал работать. Но от фонарика не спастись. Побои Хейзер прекращаются только тогда, когда она уходит. Она приходит раз, засовывает в меня что-то безвкусное, орёт, бьёт и уходит. Тогда всё заканчивается. Я не люблю крики, и я не люблю кричать, и не люблю, когда кричат на меня. Я тогда вспоминаю отца и деда. Отец был крикливым, сам по себе, а дед… Он был как Хейзер, только мужчиной. Мне везёт на таких всю жизнь. И Эми тоже кричала на меня, до того, как её уничтожили. У них у всех одна участь. Их всех уничтожат.       Я хотел уснуть после ночного обращения. Но я услышал голос сверху. Из архива. Вернее, голоса. Это Хейзер… И какой-то мальчишка. Что-то неладное. Я не хотел знать, что, и я думал уснуть. Моё хриплое дыхание он вряд ли услышит.       Голод… Я давно перестал ощущать его, именно в желудке. Я знаю, что он распространился на всё тело, поедая меня изнутри. Я слабею с каждой минутой, которую здесь можно было бы подсчитать. Это можно сравнить со Смертью. Вероятно, к ней меня и приговорили, по обвинению в убийстве, которого, возможного, и не было вовсе. Они просто хотят, чтобы я помучился, перед концом. Им явно не плевать, раз ко мне приходят, чтобы бить ногами и руками и называть самыми отвратными словами. И теперь, Хейзер только доказывает эту мою догадку, она опять у двери. Я не думаю, что она может запихать сюда мальчишку, в это сложно поверить.       Но я же слышу шаги. Он ходит по архиву, изучает его, старые дела, записи Винфорда… Эксперименты. Но точно не вчитывается. Такие, как он, среди ночи, на адреналине, вряд ли станут что-либо читать.       Мои цепи звенят, и я тяжело вздохнул. Они зазвенели громче, мне очень больно, я снова ничего не вижу перед собой. Отёкшие и ослабшие мышцы лишь кое-как способны пошевелиться, это агония, в неё меня ввергли. Я предпочитаю ничего не видеть, закрываю глаза — и не вижу. Зато снова слышу. Скрип двери. Протяжный, громкий. И шаги. Он не спрашивал, кто здесь, хотя я ждал; он прерывисто дышал. Я сквозь слёзы видел, он спускается с лестницы. Но это странно. Я вижу огонь, а чувствую получеловека. Я вижу Эми… а чую Кальтенбреннера.       Я сфокусировался. Прерывисто задышал. Я не хочу компании, а я его пугаю. Будь цепи тоньше, а я голоднее и тупее, я бы их разорвал… А потом и его. Но если это Кальтенбреннер, мне от этого несдобровать. И на кой мне кидаться на потерянного парнишку, который не успел ничего сделать? Даже будь он самым чистокровным Кальтенбреннером, я бы не стал. Я снова хрипло дышу. — Свали… — наконец-то я сказал это. В достаточно грозной манере, чтобы он понял. Младший Кальтенбреннер вздрогнул, но не ушёл. Я же знаю, что он понял, но он пересиливает себя рядом со мной. Терпеть такое не могу. — Что ты здесь делаешь? — он спросил это с дрожащим голосом. Я прав. Он будет бояться, даже если мне тридцать раз перевяжут пасть. Такой компании я не хочу. — Почему ты не наверху, с остальными? — спрашивает он, и я вздыхаю. Снова вопросы… Он не затыкается, да? — Я больше не пациент, — я снова отвечаю. Мне это уже надоело, но он снова смотрит на меня. — Так кто ты? И почему ты здесь?       Я фыркнул. Как же он меня раздражает. Зачем Хейзер его сюда отправила? Чтобы скормить его мне? Очень глупое решение со стороны этой женщины. Если она задумала окончательно освободиться от Кальтенбреннеров раз и навсегда, не выйдет. Я и так здесь из-за обвинений. — Может, ответишь? — он настаивает. Моё терпение ещё не заканчивается. Удивительно.       Он сел на липкий от засохшей еды пол и вздохнул, потом опять сказал: — Прости, мне просто нужно всё осознать, — он снял перчатку с руки, и я тут же встрепенулся. У него чернота на пальцах. Чернота Винфорда. У Вольфганга её не было, но у него — да. Винфорд издевался над младшим, но не над старшим сыном? Вот это новости. А ещё, я почувствовал нечто неладное. Есть что-то, схожее с зарождением тени. Совсем отдалённо, как это говорят. Так отдалённо, что младший Кальтенбреннер сам этого не замечает. А я могу. Значит, младший пошёл в папашу. Это опасно. — Ты здесь один? — он снова задал вопрос. — Да, — я решил в этот раз ответить, но закрыл глаза и задумался. Я мог бы каким-нибудь образом остановить его обращение ещё в зачатке. Всего-лишь нужно регулярно выпивать его кровь… Но у меня мало времени, и в моём положении я вряд ли смог бы. Мне нужна лишь малая возможность, для того, чтобы сделать это. Я могу уже предположить, что младший спросит у Вольфганга, кто я такой, и обеспокоенный Вольфганг пойдёт на уступки, ради брата. Он не такой сильный, как Винфорд, им легче манипулировать. А дальше, что-то делать с младшим. Не убивая его. Если сделать наоборот, то меня ждёт смерть. И тогда я нарушу свои правила, ведь монстр в зачатке — тоже монстр. Примерный план действий — уже хорошо. Я могу расслабиться, поэтому стараюсь задремать, чтобы младший Кальтенбреннер свалил. — И давно? — но он не свалил. Он всё ещё донимает меня вопросами. — Да, — я фыркнул в ответ. Пусть уже уходит — Ты не болтливый…       Я могу уже только рычать, почти, как мой пустой желудок. Протяжно и громко. Невыносимо. — Извини, — он невольно испугался. — Я здесь первый день, а ты… — А я это почуял, — я просто вздохнул. — Может, ты мог бы сказать мне, что знаешь? Обо всём, о монстрах, об этом месте? Прошу, мне никто ничего не рассказал! Ты мог бы мне всё разъяснить, как один из…       Это уже невыносимо. Как он меня выбесил. — Молчи, — я, наконец, зарычал, очень громко. — Я не скажу ничего. Я не хочу. Единственное, что я хочу, это жрать. И спать. Не можешь дать одно, дай другое. Уйди от меня, Кальтенбреннер. Я на него не смотрю, но знаю, что это подействовало. В какой-то момент, я даже пожалел об этом, слова эти мне самому неприятны. Зато он встал и пошёл обратно, наверх. А я один. Как и всегда. Грустно ли мне? Что значит грусть, когда пуст желудок и болят синяки от побоев? Такова моя жизнь. Но, если бы я мог, я бы был кем-то другим. Точно не тем, кто обращается по ночам и точно не подопытной крысой. И я, и Эми, и Шут, и Нурай, и Майк, и Клаус, и Ллойд, и Паук, и все те, кто лежат сейчас на третьем, они были бы на свободе, и виноват во всём этом только один. Смешно. Никто из нас не мог вырваться из-под влияния только одного садиста.       Какова была бы моя жизнь, если бы не он? Что бы я делал, обращаясь по ночам, без желания красного? Привлекал ли бы меня огонь чужих волос, как глупого мотылька? Я обжёгся бы, как с Эми? Я бы женился, или пропивал свою жизнь, или и то, и другое? Где бы я работал? На заводе, в порту, на складе, в пабе, на кладбище? Я бы дрался кулаками, а не когтями и зубами? Я бы распробовал всех женщин и мужчин, и понял бы, наконец, в чём разница? Я бы разбогател? Я бы обанкротился? Я бы завёл семью и отправил детей в школу? У меня были бы дети? Они были бы, как я? Или были бы чужими, но я бы заменил им отца? Я был бы чем-то стоящим или тем, кого называют неудачником? Я громко вздохнул. Эти мысли вызывают и смех, и тоску, и я стараюсь не размышлять об этом. Это трудно, когда некуда пойти, и будущее, которое я вижу для себя — смерть. Я только хочу освободить остальных. Может, они пересилят себя и не будут есть человечину, будут жить нормальной жизнью? Ведь, по крайней мере, есть из нас те, кто учится сдерживать себя, при виде людей. У нас есть тени, двигающие коридоры и открывающие слабые замки дверей. И у нас есть те, кто не хочет никого есть. Есть те, кто жаждут, но не хотят. Я же и жажду, и хочу. У меня нет будущего. Сырой воздух, он уже удушает. Вольфганг освободил меня, и мы согласились на условия друг друга. Я рад, что хотя бы могу выходить. Я больше не вернусь в подвал. И было гораздо легче, чем я ожидал, наконец-то, я могу есть, наконец-то, ко мне вернулась относительная свобода, наконец-то, я увижусь с тенями. Часы. Они меня злят. Напоминают о бесконечности того, в чём я живу. Я очень устал. Они не идут три года, а я здесь гораздо дольше, чем остановившиеся стрелки. Пока меня не накормили, я даже не думал, что буду делать дальше. Но ко мне приходила Венсан, та молоденькая медсестра, что с Пауком, и она была добрее. По крайней мере, не била. Да и вряд ли смогла бы. Каким бы маленьким я ни был, она — ещё меньше. И такое не в её характере. — Тебя освободили, — говорила она и улыбалась, пока я жевал. Я мог кивнуть. — Ты рад? Я снова кивнул, проглатывая людскую еду. Жажду она не особо утолит, но человеческий облик тоже нужно чем-то поддерживать. Винфорд мне внушил, что это из-за того, что у чудовищ два желудка: в один должна входить человеческая еда, а во второй человеческая кровь. Но это бред, в который он сам не верил. Я думаю, что чудовищам просто нужно больше еды, чтобы получать больше энергии. Само обращение уже выматывает, и это больно, но и становишься сильнее. Поэтому нужно больше еды. А кровь — как наркотик, на который он нас посадил, просто потому, что ему самому нравится так обедать. — Вкусно? — спрашивала она, а я вздохнул и отложил тарелку. Было отвратительно, но я доел до конца. Мне кажется, что меня стошнит. — Вижу, что вкусно, — она похихикала, а я бы порычал, будь я в ночном облике. — Знаешь… Я думаю, Паук будет рад, что ты освободился. Он беспокоился… — Паук? — я поднимаю брови вверх, это я так удивился. В последний раз, когда мы с ним виделись, я оторвал ему лапу за то, что он хотел съесть Долли. С тех пор он с лестницы не выходил. — Да, не удивляйся, — Венсан улыбнулась шире. — Он, на самом деле, беспокоится.       Беспокоится, о чём? Что я оторву ему вторую лапу? Но, если я не буду язвить, то мне удивительно, как заточение меняет мнение даже несогласных. — Скажи, что всё хорошо, — я закрыл глаза. Болят. — И предупреди Нурай. Если сможешь, и Шута. — Хорошо, Уильям. Хорошего дня, ещё увидимся, — она снова улыбнулась, забрала посуду и ушла. А я опять один. Здесь душно и снова нечего делать. Мне будет трудно читать, потому что я буду думать о том, как мне поступать дальше. Тени обычно ничего не делают на первом, потому что мы туда не ходим, зато снаружи, я знаю, они беснуются, создают хаос и пугают людей. Они бы мне помогли. Но сначала нужно пересечь первый этаж. Для выхода мне нужны ключи. Но это глобальный план… Я всё не мог не задумываться. Ведь, тот, кто убил Эми, ходит по больнице. Он даже не знает, как её зовут, и не помнит, кто она, хотя сам же ей и выписывал препараты. Я не могу терпеть и мысли о Кэмпбелле. Вольфганг много на себя берёт, думает, что держит меня в узде, но я не буду покладистым в этот раз. Я не позволю ему просто так уйти от ответственности. Кэмпбелл должен умереть, и для исполнения смерти препятствий нет. За мной ходит он, это рыжее существо. Он боится и хочет ответов, а я… Я его терплю. Посещаю Шута, пока он там сзади. Я спас его всего один раз, и то потому, что он, по нашим законам, должен считаться чудовищем. Шут правильно смеётся над ним. Он наивный и глупый, и Шут это тоже знает. Он за мной следует и в архив, я не спорю, потому что у нас с Вольфгангом уговор. Я говорю ему остаться в архиве, и сам снова иду в подвал. Мне не нужна компания, я не хочу, и я вернусь в место, где я был не более, чем заложником — это лучше общества Кальтенбреннера. Скрип двери, открыл, постучал, предлагая быть вежливым. Доктора в это время на первом, и я найду его. Потому что я чую его. Он рядом, всё верно. Наверное, занят бумажной работой. Найти будет просто, но мне не терпится. Тени пробегают мимо меня и возвращаются на второй. Странно, что они были здесь, на первом, когда я запретил им тут быть. Но я решил, что главное — их возвращение на второй, пусть и лишь при виде меня. С остальным я разберусь позже. Я заглядывал почти в каждый кабинет, каждый закоулок, избегая лишь дверь Кальтенбреннеров. Мне это было не нужно, я мог ориентироваться только на нюх, но мне нравилось оттягивать это мгновение. Я наслаждаюсь моментом. Это — моё счастье, что отобрали все здесь, все виновны, до одного. Каждого, знаю, ждёт то же, что и Кэмпбелла. Не от моих, но от рук других «чудовищ». Пациентов… Он поднялся на второй. Я вижу его. Лестничный пролёт. Теперь, ему не сбежать. Он пока даже не слышит, а я пробираюсь так тихо, как только могу. Он прямо здесь. Передо мной. Подбираюсь к нему ещё ближе, придерживая дыхание. Оказался за ним. Стал дышать ему на затылок. Он оборачивается. Хватаюсь за его горло. Бросок в стену, он кричит. Хватаюсь снова. Бросаю, снова, снова, снова. Рычу. Ещё раз, ещё. Капли крови брызжат в пасть, но я не глотаю. Его я не съем. Я хочу лишь убить так, как он убил Эми. Как убивал морально каждого из нас.       Кидаю опять. И опять. И опять. Он перестал дышать, но я продолжаю, бросаю, бросаю, бросаю. Кидаю вверх, вниз, он не думает. Он не слышит. Я хочу уничтожить и тело, и дух. Чтоб ничего не осталось. Не осталось и следа от него. К сожалению, это невозможно.       В последнем всплеске злобы швыряю его на пол. Останется здесь. Заслужил.       Я вздохнул, успокаиваясь. Закрыл глаза. Наконец-то, это случилось. Кровь на стенах и на полу, и я стою над ним, возвышаясь, как когда-то он возвысился над нами, над Эми, как хотел возвыситься надо мной. Теперь я стою здесь, запах крови и остывающего тела дразнит меня. Мне пора возвращаться, но я не могу. Не хочу. Я хочу прочувствовать своё превосходство и унижение умирающего организма. Открываю глаза. Вижу, как он подёргивается. Это сделал я. Никто другой. И я не выпил ни капли его крови. Я хотел сказать что-то напоследок. Что-то, вроде: «Ты заслужил», или «Ты отомщена, Эми», но две этих фразы не стоит произносить вслух. Они понятны интуитивно, и труп понимает, за что его оторвали от жизни.       Мне вдруг стало противно тратить на него хотя бы ещё одну порцию своего кислорода. Стало противно как-то касаться, и даже смотреть на него. Жалкий докторишко вызывал страх лишь при жизни, и то, своим пистолетом. Они все смертные, как и мы. Мы сильнее. Но у них есть власть, и это пора менять. У мешков мяса и крови не должно быть власти над нами.       Облегчение сменилось отвращением. И ещё большей злобой. Теперь, работать нужно ещё больше. И убедить всех в том, что открылось мне сейчас. Власть — мы. Всё поменяется…       Несколько ночей прошло, в голоде и подготовке.       Ко мне вдруг влетает яростное пламя. Оно кричит на меня, вспыхивает ярким светом, хлопает дверью и чуть ли не падает с лестницы. — Уильям! — он кричит на меня, тяжело дыша. — Уильям, какого хрена ты наделал?!       Меня наполняет злоба. Кто он такой, чтобы вот так врываться ко мне? Пару дней походил, подавал посредственные каши, и теперь считает себя правым отчитывать меня? — Нет, Финн Кальтенбреннер, какого хрена делаешь ТЫ? — я приближаюсь к нему, не скрывая своего рычания. — Т-ты убил… Убил доктора! Я знаю это! — дрожащим голосом говорит он мне. — Чудовище… Как ты мог?! Чудовище? Как я мог? Злоба наполняла и меня, и его всё сильнее. Я чувствую его уверенность в своей праведности, его уверенность в том, что убийство — грех, что доктор Кэмпбелл, если не самый лучший человек на свете, то точно не заслуживает смерти. И даже не важно, что он сам убил, по крайней мере, одного пациента, насиловал, по меньшей мере, двух женщин, не в силах дать ему отпор, нет, я знаю, что даже если скажу, ему будет плевать, ведь убийство — это ведь так плохо. И думает он, что имеет право меня отчитывать лишь потому, что вместо Венсан и Хейзер присылают его. Глупый, невозможно правильный мальчишка. — Он был другом Вольфганга! — продолжает пламя. — Как ты вообще смеешь? Нет в тебе никакого сострадания, да? Тобой управляют лишь инстинкты? Отвечай! — Так я же чудовище, — рычу прямо над ним я, и он затихает. — Да, Финн, во мне бушуют инстинкты, да, Финн, я готов перебить всех и каждого, от санитаров до самого доктора Кальтенбреннера, лишь бы наполнить свой ненасытный желудок. Да, ты абсолютно прав, будущий доктор Кальтенбреннер-младший, и ты, и Вольфганг, и все остальные вокруг правы насчёт меня. Он замолкает, уставившись на меня округлёнными глазищами, а я, почти что злобно усмехаясь, продолжаю: — И теперь, когда я на свободе, я могу делать всё, что захочу. И я натравлю всех… — медлю, перед тем, чтобы сказать это: — Чудовищ, сначала на Вольфганга, затем на мисс Венсан, и на всех людей, что они увидят, и только потом… Тебя. Это всё, конечно, неправда, и по выражению моей морды это можно было понять. Но Финн сейчас не мыслит здраво. Его легко запугать, даже если сам в это я не верю и откровенно смеюсь. Я просто издеваюсь над ним, просто и прямо. Внезапно, я чую что-то неладное. Прямо от Финна, взявшегося вдруг за свои руки. Он выворачивается, а я наблюдаю, понимая, что грядёт. Он морщится, откашливается, он… готов обратиться. Я насторожен. Один из Кальтенбреннеров вот-вот обратится, после того, как я угрожал, хоть и не всерьёз, перебить всех тех, кого он знает, включая и брата. Это было опрометчиво, однако я не знал, что так произойдёт. Всё же, уже поздно, и я готов разобраться с последствиями, какими бы они ни были. Он вдруг шипит, разгорается, почти что сгибается пополам, и он паникует, не понимает, что делать. И я не понимаю. Позволить ему обратиться? Или заманить его на свою сторону? — Уильям… — жалобно зовёт он. — Прошу, не надо… Я лишь рычу в ответ, но Финн, готовый вывернуться наизнанку, продолжает: — Я… Я готов на всё… Только… — он вновь прерывается, на крик от нарастающей боли. — Только не трогай Вольфганга… Не трогай остальных, прошу! — Глупый мальчишка… На всё, что угодно? Следи за словами, — хватаюсь за его волосы, подняв его голову, снова вызвал крик боли. — Ты должен знать им цену. У меня есть идея. Она мне даже нравится. Я отдаю ему что-то, он мне, и все мы в расчёте. — Я знаю! Я готов, я клянусь! Ост… останови это… Гх… — я отпускаю, и он почти падает на пол, но еле как держится на своих двух. Дрожит, как лист. — Не трогай никого, я умоляю… — Ты должен насытить меня, — я прерываю его, громко и чётко, я рычу. — Я никого не убью, если ты будешь насыщать меня каждый день. Каждую ночь… Вот, твоя плата. Я вижу смятение в его глазах, и, ненадолго, во мне возникает сочувствие. Оно исчезает за секунду, когда он вновь кричит. Обращение идёт полным ходом. Скоро в его желудке образуется жидкость. И он, и я, должны поторопиться. Привыкнув к боли, Финн протягивает ко мне дрожащую руку. Я смотрю на ладонь, почерневшую, её сводит боль. Я слишком хорошо знаю все эти чувства, особенно при самых ранних обращениях. Он смотрит, собирается, чтобы что-то сказать, и я ожидаю. — Я… согласен… — говорит обессиленно он, в глазах страх и отчаяние. — Я обещаю… Клянусь тебе, я буду! — Договорились, — я хватаю его ладонь, резко притягиваю к себе и задираю рукав. Я уверен, что оторвал пуговицу на манжете его рубашки, но так даже лучше. Мне легче. Я оголил руку до плеча, и вновь резко притянул беспомощного Финна к себе. Сейчас, не Кальтенбреннер владеет мной, а я им. Он в моих руках, и я с лёгкостью могу разорвать его, но я не стану. Это мне будет чревато последствиями — меня самого убьют, и доказательств моей вины не потребуется. Мне ещё многое стоит успеть сделать, ещё многое стоит спланировать, нет, я не убью Кальтенбреннера. Пока нет… Я раскрываю пасть, дышу, прямо на сгиб его локтя, держу его руку за запястье, другой лапой удерживая и спину, чтобы, пусть он и дёргался, но бежать не посмел. Моё дыхание вызывает на белой коже мурашки, а у меня — обильное слюноотделение. Я вожделею это так, как не вожделею освобождения, соединения с городом, нет, это желание сильнее… Как же давно я не вкушал крови… Как же близок этот момент. И, наконец-то, у меня полный контроль. В предвкушении рычу. Мои зубы приближаются к коже, прислоняются к ней и, сначала несильно, надавливают. Я готовлю его, к тому, что его ждёт, поэтому затихаю со своим рычанием. Он ждёт, трепещет от того, что с ним будет, боится ещё больше. А мне всё сложнее и сложнее удержаться, всё труднее ждать подходящего момента. Я голоден. Невероятно сильно. Когда на него снова хлынула волна боли, я вонзился клыками в кожу, чем вызвал ещё более громкий крик и его желание вырваться. Мне это не нравится, бьёт по ушам, и так же мешает, злит сильнее. Я держу его, рычу, когти утыкаются в его спину, сильнее прижимая ко мне, чтобы он точно понял: бежать он не сможет, ему просто некуда.       Я чувствую, как клыки глубже погружаются под кожу, как она, обволакивая их со всех сторон, изливается мне в рот своим красным, таким долгожданным цветом. Я ласкаю его языком, вкушая соки, вкус и запах которых я уже подзабыл. Я впитываю в себя их, глотаю, обжигая горло и желудок, но продолжаю, ненасытным зверем, коим я и являюсь. Как никогда, я близок к этому званию. Да, я чудовище. И это мои инстинкты. Я должен, даже обязан их насыщать, как учил меня Винфорд, как до этого делал отец, как это делает каждый из нас, у кого просто нет выбора.       Финн дёргается, почти вырывается, выгибает спину, опираясь на мою лапу, и стонет от боли. Я дёргаю ухом, звук страдающего Кальтенбреннера, действительно, вызывает моё удовольствие. Я не слышал этого ни от Винфорда, ни от Вольфганга, но слышу от Финна. Думаю о реакции Вольфганга, если бы он вдруг узнал, и внутри усмехаюсь. Он так хотел защитить своего братика, прямо герой, и ведь он даже не подумал, что Финн тоже возомнит себя спасителем. Такая семейка, из лицемеров и гнид. И теперь, я даже не смогу её уничтожить, но смогу уничтожить лишь одного. Это мне нравится даже больше. Пусть так. Я слышу его дыхание. Сначала тревожное, жалостливое, вместе с всхлипами, от испуга и боли, но, чем дольше я пью, тем размереннее, медленнее и глубже становятся его вздохи. Он выдыхает мне рядом с ухом, и я не могу сказать, что у меня самого не пошли мурашки… Или, в моём случае, вздыбилась шерсть. У меня ни разу не было подобной реакции, когда бы я ни кормился. Я связал это с тем, что я достаточно долго не ел. Всё так, я лишь наслаждаюсь, кровью и страхом, что я вселяю в него. Это будоражит, подкрепляет желание пить и пить, дольше и дольше, и я поддаюсь. Я чувствую, как медленно покидает его его тень, как она передаётся мне, питая меня своей, пусть и небольшой силой с каждой его капелькой крови. Он ослабевает и вырывается всё меньше и меньше, почти теряет сознание, откинувшись на мою руку. Он закатывает глаза, откидывает назад голову и жалобно скулит. Мне такое послушание на руку. Так удобнее. Так гораздо лучше.       Ощущение, что я не могу насытиться. Кровь будто пьянит меня, заставляет брать гораздо больше, чем Финн смог бы отдать мне. Мне становится неприятно, даже мерзко, и мне скоро пора бы заканчивать. Медленное дыхание становится глубже и реже, я знаю, что он теряет сознание, но, моментами, просыпается, вновь тревожно дышит, и, даже если пытается убрать меня от своей руки, эти попытки слабы и бесполезны, совсем не эффективны, и ему не помогли бы, в любом случае. И я уже хочу закончить.       А кровь всё течёт и течёт… Так сильно, что пару струек, всё же, не попадают мне в пасть, а протекают вокруг. Мне приходится убирать лапу с его запястья, проводить по холодной, постепенно ослабевающей руке своей ладонью, собирать вокруг локтя красные струйки. Я странно бережен — и я всё меньше и меньше злюсь на него, даже наоборот, я сочувствую так, будто он был той первой жертвой, которую привёл мне Винфорд, но даже так, сочувствие притуплённое. Пусть мне и жаль, но мне должно быть всё равно на него. Просто плевать. Он нужен лишь для утоления, удовлетворение моего голода: таков уговор, и мне самому стоит принять это. Финн будто был создан для этого, и в это легко было поверить.       Я заканчиваю, наконец-то насытившись, и будто бы опьянев от выпитой мной крови. Медленно вынимаю клыки из-под кожи, чувствую, как она всё ещё цепляется за мои зубы. Я слышу встревоженное дыхание обессиленного Финна, так и не прошедшего обращение. Он держит внутри своё желание скулить, от боли и отчаяния, своей беспомощности и моей безграничной властью над ним. Я смог бы сделать всё, что мне угодно, не пожалев. Я бы мог просто бросить его на пол, как тряпичную куклу, и всё. Но я этого не сделаю: после всего, остатки совести мне это не позволят. Я слизываю остатки крови с локтя и всех участков руки, куда она проникла. И, главное, рану. Буквально зализываю. Финн и не борется. Я знаю, что он устал. Всегда, когда кто-то другой пользуется твоим телом, это высасывает энергию, и ты чувствуешь себя брошенным, покинутым всеми и самой судьбой. Я знаю лучше всех, каково это. Мной ведь тоже не раз пользовались.       Я, поправляю его рукава и несу на кресло. Да, пыльное и старое. Какое тут есть, выбирать не приходится. Я и сам бы поспал на втором, но я не хочу. Я укладываю его на пыльную поверхность, странно, но укрываю его халатом, потом ухожу вдаль архива. Остатки совести становятся сильнее, и съедают уже меня. Я нахожу старое, загрязнённое одеяло, и тоже укрываю им, затем отхожу, как можно дальше. Я стараюсь не смотреть на него, хватит с меня на сегодня. Неприятно. Мысли занимает вся эта ситуация. Я не знаю, что мне и думать. С одной стороны — удовлетворение и насыщение кровью и властью, наслаждение отмщением хотя бы одному из Кальтенбреннеров, а с другой… Как бы я ни ненавидел эту семейку, Финн не причастен к тому, что происходит со мной и остальными, оттого и совестно.       Однако, он Кальтенбреннер, а они не раз показали, что относиться к ним с эмпатией — всё равно, что желать себе смерти. Даже если Финн ничего не успел сделать, никто не может сказать, что он не станет вести себя как Вольфганг, или, в крайнем случае, их отец. Мне нужно держать его у себя, следить за каждым его шагом. Я не могу себе больше позволить пускать на самотёк действия докторов, как и позволять им творить всё, что им вздумается. Финн — не исключение. С Кальтенбреннерами необходимо так поступать, чтобы они не забывали, кто, на самом деле, сильнее. Так нужно.       Моё обращение не осталось незамеченным. Финн проснулся как раз от того, как я извергаю из себя чёрную лужу. Прошло достаточно много времени с нашего уговора, и утро заставляет меня проходить через это, снова и снова. Я привык, мне неприятно, но такова моя жизнь. Но я начал обращаться, не успев уйти в подвал. Я просчитался, и теперь он знает, как это происходит, знает, что его самого бы ждало.       С каждой секундой боль внутри меня нарастает, обжигает меня изнутри и ломает, с громким и продолжительным хрустом, мои кости, пронизывая моё тело насквозь. Я чую панику, но я слишком занят, чтобы задумываться о ней. Рычу. Сейчас моё тело выглядит наиболее мерзко — это ранняя или средняя стадия обращения. Так рассказывал Винфорд. Ближе к средней стадии, начинается тошнота и рвота непереваренным за ночь и выделениями тени, ради стабилизации. Но это ощущается не так уж стабильно. Мне плохо. Меня вырывает почти так же громко, как и хрустят мои кости, эдакая омерзительная симфония, которую я исполняю сам. Мне смешно от слова оркестр в данном случае, так что я давлюсь собственной рвотой, кашляю, пытаюсь отползти от лужи, и поскальзываюсь, падаю и продолжаю извиваться червяком.       Наконец-то, рвота заканчивается, как и подходит к концу средняя стадия. Но боль не проходит. Я как будто горю, изнутри и снаружи, и ничего не остаётся, кроме как кричать, вместо громкого рёва. Мой голос становится более похожим на человеческий, моя спина размазывает лужу крови и выделений тени по полу. Я чувствую, что оно воняет, и гораздо сильнее, чем обычно. Так не должно быть. Всё резко останавливается. Я застыл, переводя дыхание, как и моё тело, вот-вот готовое принять человеческий вид. Я не умер, но Финн определённо думает обратное. Он тянется, пытаясь проверить мой пульс, но я резко вздрагиваю, слышу, как он отлетает в полку, роняя бумаги. Это было бы смешно, но мне всё ещё адски больно. Мои кости… Выгибаются, ломаются, перестраиваются под человеческие формы. У меня уже нет сил кричать, я лишь жду, когда это закончится. В голову, в такие моменты приходят забавные сравнения, например, что я сейчас, на самом деле, скукоживаюсь. Это помогает, пока я корчусь и извиваюсь. И действительно помогло… Наконец-то, это закончилось, думал я, переворачиваясь набок. Но, нет. Выделения снова полезли из меня. Это случается редко, и обычно мало, но в этот раз всё иначе. Она всё льётся, и льётся, мой желудок, не выдерживая, будто сжимается, жидкость обжигает горло, и залазит в нос, заставляя его гореть. Я могу захлебнуться. Я захлебнусь. Вдруг, помимо агонии, я почувствовал прикосновения обёрнутых в ткань пальцев к моим глазам. Они осторожные. Заботливые? Я даже не пытаюсь дёргаться. Я только пытаюсь сдержать очередную «порцию», которая заканчиваться и оставаться внутри долго не собирается. Я не могу ни пошевелиться, ни сказать ему отойти, потому что, если бы я открыл рот, ничего бы не поменялось. Но… он вытирает каждую струйку, с заботой. Это нельзя назвать по-другому. Мне неприятно, и я ничего не могу сделать, когда он поднимает мою голову. Я хочу, чтобы он отошёл. Я отталкиваю, но он настаивает. Я не могу сдержать это. Остатки полезли прямо на него. Отвратительно. И я знаю, что ему самому это мерзко, и я хочу сильней оттолкнуть его, но он остаётся. Почему? Зачем ему это? Он идиот. Это единственное объяснение.       Наконец-то, всё закончилось. Наконец-то, он отошёл, и я расслабился. Ему не стоило мне помогать, совсем. Но он и теперь хочет, я слышал, как он подошёл ко мне снова и наклонился. — Что ты делаешь? — я прохрипел, оставаясь на месте. Он молчит, и это раздражает. Пусть скажет хоть что-нибудь. — Я пытался помочь Вам… Вчера орать на ты, а сегодня шептать на Вы? Я поднял голову, смотря на него, щурясь. Свет ламп, пусть и не столь яркий, но давит на глаза. Я вздохнул. — Так не должно быть, — сказал я, поднимаясь. И я тут же сморщился. Мои штаны заляпались в этом дерьме. Отвратительно. По виду Финна, он со мной солидарен. Он протянул мне руку, ту, что я кусал ранее. Неприятно, но я берусь за неё, и с его помощью перешагиваю лужу рвоты своей же тени. — Как Вы.? — спрашивает Финн. — Хочу спать, — говорю честно и сипло и прохожу к креслу. Второму, конечно. Теперь здесь есть для меня место. Только я закрыл глаза, как тут же услышал: — Уильям… Прошу прощения, Вы должны спать… Но мне хочется знать, что это было. Я вздохнул. — Вы не обязаны отвечать! — он поторопился оправдаться. — Но… Правда… — Это обращение, — поясняю я, вытирая остатки жидкости со рта и носа. — Принцип… Днём человекоподобный, ночью истинная форма. Так мне говорил Кальтенбреннер, не знаю. — Вольфганг? Я открыл глаза и посмотрел на него. Он точно глуп. — Ясно… — сказал он так, будто догадался. — Не перебивай, — я огрызнулся. — Обращения в чудовище и человека примерно такие. Обычно жидкости меньше, как и вони. — Вот как… Спасибо… — тихо произнёс Финн. — Дай поспать, — цокнул я и вжался в кресло, закрывая глаза. Голова тяжёлая, она упала на подлокотник. — Конечно, Уильям… Отдыхайте… Наконец-то. Сон.