Томление

Вижу: холмы отдаленны Зеленью цветут младой… Дайте крылья! К вожделенной Полечу к стране родной! Слышу звуки райской лиры, Чистых пение духов, И разносят вкруг зефиры Благовония цветов. (Фридрих Шиллер, «Sehnsucht»*)

«Дорогая Скарлетт, — так Мелани начала свое письмо. — Дорогая Скарлетт. Душа моя. Драгоценная. Милая Скарлетт». (о) Что-то витало в воздухе, будто мягкие белые волокна хлопка, что-то, что завладевало Мелани, оставляя ее даже более обнаженной, чем несколько лет назад, когда кровь того янки растекалась по полу в Таре, и Скарлетт попросила ее пеньюар, чтобы обернуть ему голову и остановить алые струи. Повсюду вокруг нее колыхались и трепетали эти мягкие частицы — плоды Юга, богатство Юга, погибель Юга — все сразу, когда прошло время и мир изменился, когда страна изменилась изнутри и снаружи, отстроенная заново на ином фундаменте, отчасти та же, что и раньше, но иная по сути, духу и основе. Мелани сидела за письменным столом, склонившись над листом бумаги с пером в руке — она уже четырежды зачеркнула начало своего письма. Скарлетт проводила медовый месяц в Новом Орлеане, теперь она именовалась «миссис Батлер», до того сменив фамилию сначала на «Гамильтон», потом на «Кеннеди». Мелани ощутила странный отголосок печали по тем дорогим ее сердцу временам, когда Скарлетт еще носила фамилию их семьи. Мелани Гамильтон. Чарльз Гамильтон. Скарлетт Гамильтон. Нет, она не питала неприязни к капитану Батлеру — ее дорогой Эшли был обязан ему жизнью, и он всегда обходился с ней очень вежливо и уважительно, и много раз приходил им на помощь. Конечно, нет, было бы недостойно и жестоко выразить обиду по отношению к нему. Кроме того, Мелани была не так устроена. Чтобы таить обиду, нужна сила, горячий нрав и энергия — а она знала, что не обладает этими качествами, в отличие от Скарлетт. Хрупкость здоровья, семейное наследие, которое следовало чтить, едва ли позволяли ей такие вулканические вспышки гнева, как у ее невестки, и уж тем более — такую мощную ненависть. Поэтому Мелани предпочитала думать, что Скарлетт воспламеняется за них обеих, как обезумевшая лошадь, становящаяся на дыбы, чтобы сбросить всадника. Она любила восхищаться вспышками ярости Скарлетт, созерцать впечатляющие молнии ее гнева, понимать их, чтобы ощущать в себе, но тщательно сдерживать, чтобы не причинить вреда. Мелани всегда находила Скарлетт очаровательной — и кто бы счел иначе? Только слепец не восхитился бы ее белоснежной, как хлопок, кожей, длинными эбеново-черными волосами, великолепной шеей, тонкой талией, глазами чудесного зеленого оттенка, напоминавшими два плодородных луга; но Мелани считала, что Скарлетт великолепнее всего, когда бушует и ярится — тогда она излучала силу, которую Мелани самозабвенно впитывала, и в эти моменты ярости Скарлетт была сильнее всех, храбрее, чем любой солдат на поле боя, смертоноснее даже, чем оружие, нацеленное в лоб врага. «Моя дражайшая Скарлетт», — наконец написала Мелани. Хотя и эти слова ее не устроили, она не осмелилась сдаться и написать другие, возникающие в сердечном трепете, потому что среди них были имена, которые, как она подозревала, стоило приберечь лишь для Эшли. Но Мелани не смогла удержаться и не представить на миг, как некоторые из них устремляются к образу Скарлетт и цепляются за него — сильнее, чем южане за свои традиции после прихода янки. Мелани опустила перо, вспоминая Бо, своего очаровательного сына, и то, как Скарлетт кричала ей тужиться в грохоте падения Атланты, как шептала капитану Батлеру «портрет Чарльза и его сабля, она хочет их забрать», поняв ее без слов и проявив заботу, которую Мелани все еще могла чувствовать; как обхватила ее рукой за плечи, помогая вцепиться в капитана Батлера и сбежать из разгромленного города. Мелани не сомневалась, что если бы Скарлетт хватило сил, она сама бы отнесла ее в повозку на руках и увезла из Атланты. Никто никогда не был таким сильным ради нее, никто ее так не защищал, даже Эшли. (ты любишь Эшли всем сердцем) (всем сердцем) (но…) Мелани была склонна к долгим размышлениям, напряженным моментам изучения и познания себя, потому что, как и Эшли, она предпочитала смотреть внутрь себя, в собственную душу, чем на остальной мир. Много раз она терялась на тропах, на которые ступила впервые, но не боялась, потому что они были свежи и ясны. Каждая из этих троп, проложенных в мягкой теплой земле графства копытами коней, колесами экипажей и людскими ногами, уводила ее прочь от ужасов войны, от смертельной бездны, подбиравшейся все ближе к ней и к Скарлетт. Все эти пути неизбежно приводили ее в одно и то же место — в Двенадцать Дубов в день последнего барбекю перед тем, как разразилась война с янки, к ее встрече со Скарлетт в тот день, такой очаровательной в зеленом платье, такой живой, остроумной, полной огня, свободно порхающей, будто комок хлопка; подобной девушки Мелани никогда не видела раньше. Самых разных мужчин Скарлетт сразила наповал без промаха — в конце концов, как можно устоять перед таким жизнелюбием, теплом, радостью? Она смела их всех с силой урагана, но с куда большим обаянием и любезностью. Мелани знала, что Эшли не мог устоять перед ней точно так же, как и все остальные. Знала тем лучше, что сама в первые же мгновения была привлечена ею. В Скарлетт было слишком много огня, чтобы он не коснулся Мелани, не пробудил ее чувства такого рода. Мелани знала, что Эшли до сих пор желает ее, хотя стал бы отрицать это со всем жаром души. Слишком хорошо она его знала, и слишком хорошо знала себя, чтобы не признать, что и сама в таком же положении. Может быть, Эшли даже догадывался о глубоком влечении, какое она питала к Скарлетт. Мелани бы не удивилась, потому что он чувствовал ее настроение и привязанности и заглядывал ей в душу точно так же, как она — к нему. Как бы то ни было, они оба молчали, не признаваясь друг другу, и хранили тайну в глубине души, ничего с ней не делая. Для Эшли это было делом чести. Мелани же удерживал сонм иных сложностей, и понимание, что общество никогда не приняло бы такую нежность, выставленную при свете дня, особенно от женщины вроде нее, именуемой благородной леди, и так всеми чтимой. Поэтому ей оставалось лишь молчание — и временами фантазии, игра воображения. Однажды ночью Мелани приснилась Скарлетт, одетая в мужской костюм, ее волосы были убраны под высокую фетровую шляпу; вернувшись с прогулки верхом по окрестностям Тары, снова переживавшей лучшие времена, она поднялась по ступенькам крыльца, поцеловала Мелани в губы и обняла за талию, называя при этом ее «любовь моя» и гладя по голове Бо. Если вдуматься, в каком-то смысле Бо был сыном им обеим — ведь Скарлетт помогла ему появиться на свет и присматривала за ним вместо Эшли, пока тот сражался на войне. Мелани пробудилась от этого сна со сладкой болью в сердце и повернулась к мужу, все еще спящему — она ощущала тепло и близость его тела, но поцелуй Скарлетт все еще пылал на ее губах. Когда-то ей казалось, что Скарлетт уже целовала ее так — там, в Таре, когда Мелани еще поправлялась после родов, слишком слабая, чтобы встать, — но с годами Мелани пришла к выводу, что разум определенно сыграл с ней злую шутку, и, вероятно, лихорадка разожгла любовный бред. Она опустила взгляд, снова вернувшись к своему письму, и перечитала три первых слова, когда услышала негромкий стук в дверь. — Мелли? Все хорошо? Тихий голос Эшли, мирный, будто журчание реки, ничем не напоминал голос Скарлетт, в котором звенели пылкость ее нрава и яркость ее силы. «Милый Эшли, — подумала Мелани, и тут же, как всегда, за этой мыслью последовала другая, иная мелодия: — милая Скарлетт».