тебе кажется

Урна с прахом стоит на камине в гостиной. Вокруг снуют от одних людей к другим всякие персоны: в списке гостей мрачного мероприятия значились и близкие друзья матери, и несколько когда-то доброжелательно настроенных к ней и клану Дагбаевых деловых партнёров, а также — враги, жёны которых, одетые в чёрные платья за миллионы рублей, лицемерно вытирают слёзы с лица шёлковыми платочками. Кто-то стоит возле картин, делая вид, что хорошо разбирается в искусстве; кто-то ест закуски с фуршета и жадно пьёт бокал шампанского за бокалом. И все хоть раз за вечер считают себя обязанными пройти мимо дорогой памятной урны и, как следствие, темноволосого молчаливого юноши в чёрном сдержанном костюме без намёка на привычный для него цветочный или золотой орнамент. Алтан напряжённо кусает щёки, уже час не сводя взгляда с урны матери. В голове всё ещё звучат отголоски её слов. — Золотой мой… — Ну, ты же с лёгкостью спасёшь эти гладиолусы, верно, золотце? — Я в тебя верю, Алтан. Никого не слушай, ты — лучше всех. — Я люблю тебя. На его плечо ложится чья-то увесистая рука. Дагбаев дёргается, рефлекторно оборачиваясь и во все глаза глядя на старого мужчину в дорогом безвкусном костюме. Алтан хмурится, обжигая его холодом своих алых глаз. — Я хотел выразить свои глубочайшие соболезнования… — начинает он крутить ту же заезженную пластинку, что и десятки гостей этого злосчастного мероприятия до него. Алтан не сдерживается и брезгливо морщится, отворачиваясь, даже не дослушивая его речи, и, отпив шампанское из бокала, что он держал в руках весь вечер, уверенным шагом направляется прочь из дома. Ему срочно нужен воздух. И уединение. — Кучка… грёбанных… лицемеров! — он раздражённо пинает носком дорогих лакированных туфель камень и, рухнув на ступеньки, закрывает лицо холодными ладонями и тихо всхлипывает. Он не может контролировать свои эмоции, не может больше сдерживать слёзы. Под рёбрами в области сердца что-то жмёт, а в лёгкие будто набрали горячей воды. Голова снова начинает раскалываться от перенапряжения. Он шмыгает носом, и под ладонями лицо его искажается болезненной гримасой. — Голу-у-убчик, поглядите, да у вас же кровь на губах! Алтан дёргается, немного сжимаясь в плечах, будто пытаясь спрятаться в первые мгновения в наивной попытке стать незаметней, однако уже в следующий момент, поджав губы, поднимает на незнакомца заплаканные глаза. Незнакомцев оказывается не один, а двое. Первый — низкий, слегка загорелый, с чёрными, как уголь, короткими взъерошенными волосами и странной бородкой. Второй — во многом его противоположность, очень высокий, худощавый, бледный, с белыми волосами под каре и светлыми серо-голубыми глазами. Оба одеты официально — впрочем, как и все на прощальной процессии. Тот, что повыше, смотрит на Алтана спокойным, почти безразличным взглядом; низкий же впился в него с почти безумным любопытством тёмными, маленькими глазёнками. Вдруг бледный медленным, плавным движением достаёт из кармана белый платок с золотой окантовкой. Брюнет нетерпеливо вырывает его из длинных рук и, сделав порывистый шаг ближе к Дагбаеву, протягивает: — Ну правда же, кровь! — восклицает он, активно артикулируя; Алтану кажется, что его мимика даже слишком подвижна, будто он под какими-то веществами. — Кто вы? — серьёзно спрашивает Дагбаев, игнорируя протянутый кусочек ткани и вытирая кровь на губах рукавом чёрного пиджака. У длинного будто на мгновение появляется едва заметная ухмылка на лице, Алтан успевает её заметить, однако всем его вниманием тут же насильно овладевает низкий, садясь на ступеньку рядом с ним в непозволительной для чужих людей близости: — Мы гости, — улыбается он, — моё имя — Коцит, а моего брата зовут Стикс. Понимаете, дело в том, что мы очень хорошо понимаем, в каком состоянии вы сейчас находитесь, дорогой Алтан. И мы просто не можем себе позволить пройти мимо вас и вашего горя, — Дагбаев хмурится, — видите ли, моя дорогая и любимая родня занимается помощью, причём, прошу заметить — уникальной помощью! И помогаем мы как раз таким разбитым и брошенным людям, как вы. — Я сейчас позову своего телохранителя, — холодно отвечает Алтан, — но даже до его прихода, в данный момент нас уже снимают камеры видеонаблюдения, за картинкой с которых круглосуточно следят специально обученные люди. Так что не делайте глупостей и просто оставьте меня в покое. Мне ваша стрёмная секта не нужна. Как вы вообще сюда попали? — Какой грозный, — будто удивляется Коцит, впрочем, вмиг меняя выражение лица вновь на весёлое, — можете считать это сектой, слова в данном случае ничего не значат, люди придумали их, чтобы пугать самих себя. Важны не они, важна их подлинная суть. А суть нашего предложения — вы приходите к нам, и мы вам помогаем. От вас ничего не требуется. Только… провести некоторое необходимое время в нашем поместье. Не больше трёх дней. Хотя, по желанию, конечно, можно и увеличить срок… но это уже будет целиком и полностью зависеть от вашей, золотейшество, драгоценной воли. — Это откровенный сыр в мышеловке, — усмехается Алтан, — кто вообще на такое поведётся? Да и чем вы можете помочь? Сомневаюсь, что вы способны вернуть к жизни мою мать, — говорит он, отворачиваясь от Коцита и вновь глядя на белокаменную тропинку, ведущую от ворот к порогу дома. Коцит с улыбкой переглядывается со Стиксом, а после выуживает из кармана пиджака визитку, протягивая её Алтану: — Воскресить, может, и не воскресим, но справиться с утратой и стать крепче, — он наклоняется слегка ближе, говорит чуть тише, — сильней, уважаемей для собственной семьи… В этом мы вам в два счёта поможем, мой хороший, — Коцит отстраняется от него за мгновение до того, как Алтан собирается оттолкнуть его от себя. Дагбаев хмуро и слегка растерянно смотрит на протянутую визитку — чёрную, обрамлённую золотом, с адресом на одной стороне и странной незнакомой эмблемой на другой. Алтан выдёргивает её из лап Коцита с максимально брезгливым видом, пытаясь за маской безразличия и раздражения спрятать интерес и робкую, глупую надежду. Низкий лишь улыбается широко и довольно, а затем поднимается со ступенек, отряхивая пиджак от пыли, — рад, что вы заинтересовались. Я понимаю, почему вы ищите подвоха, вы такой человек, росли в такой особенной, уникальной среде, в окружении постоянных интриг, подстав и заговоров… Но, честное слово — мы правда лишь хотим помочь. Можете считать, что это просто следование нашей особой вере. Нам кажется, что, делая нечто подобное, то есть, я имею в виду, помогая безвозмездно душевным страдальцам вроде вас, мы приоткрываем для себя врата в счастливый загробный мир! — Я не приду, — чеканит Алтан и рвёт визитку, бросая в сторону порога. Коцит, даже взглядом не поведя, спокойно достаёт вторую и протягивает ему: — Может, не сейчас. Мы будем ожидать вас двадцатого августа в указанном месте, — он улыбается, — захотите — придёте, не захотите — не придёте. Ваше дело, ваша жизнь. Может, телохранителя с собой возьмёте… для собственного успокоения. Алтан хмурится, поджав красные от крови губы, и всё же выхватывает из руки Коцита визитку, пряча её себе в карман и, отвернувшись, молча направляется обратно в гостиную. Коцит вздыхает, глядя ему вслед, а затем поворачивается к Стиксу: — Ах, мой дорогой Стикс! Это ты теряешь форму или я? Почему он так долго противился? — они разворачиваются, идя к машине; Коцит суёт руки в карманы брюк, а Стикс спокойно идёт рядом с ним: — Прос-с-с-сто с-с-слишком голоден, — отвечает он, и брат тут же широко улыбается, открывая дверцу машины: — Значит, время ужинать.

***

Володя заставляет себя подняться с постели. Идёт на кухню, по пути спотыкаясь о банку краски, и та разливается по полу. Молча смотрит на растекающееся алое пятно без каких-либо эмоций; в лице его лишь усталость и изнеможение. Тихо медленно выдохнув, он доходит до холодильника и достаёт из него чёрный хлеб, колбасу и сыр. Медленно и методично разрезает всё на разделочной доске, ставит в микроволновку. Оглядывается на разлившуюся краску; оказывается, она залила не только пол, но и разбитую фоторамку, которую Володя вчера ночью бросил об стену в очередном приступе жгучей обиды и злости. Он вновь вздыхает, потирая ладонями измученное тоской лицо. Во что превратилась его жизнь? Когда-то он был счастлив, успешен — об этом напоминает неразобранная после переезда на эту квартиру коробка со старыми кубками, медалями, фотографиями и грамотами. А что теперь? Неужели одного дня и правда достаточно, чтобы сломать всю жизнь, нет — всю душу человека? Растоптать его, изранить, да так, что шрамы на всю жизнь останутся мрачным напоминанием обо всём. Он морщится от вновь начавшейся мигрени. Вспышками в голову врезаются картинки болезненных воспоминаний: катер, группа его близких друзей, дайвинг, пещера, акула. Он, бросающий Кира на верную смерть, кончающийся воздух, потеря сознания… Микроволновка раздражающе пиликает, привлекая к себе внимание. Володя открывает её и, взяв тарелку с бутербродами, садится за стол, открывая на планшете ютуб, чтобы посмотреть очередное видео от всезнающего юнца о всех подробностях природы «контрастной навязчивости». Шрамы чешутся, и ему трудно сказать, процесс ли это заживления или уже простая психосоматика. Вдруг приходит уведомление из мессенджера. От неожиданности рыжий вздрагивает, хмурится. Ему, наверно, уже пару месяцев никто не писал. Володя долго смотрит на лежащий на столе телефон, продолжая фоном слушать видео. Нет, не показалось. Но поднимать и смотреть, кто решился ему написать, страшно, причём неимоверно. Ну кто это может быть? Все так называемые друзья от него давным-давно отвернулись, он не работает, начальника и коллег нет, а брат… Вряд ли горит желанием общаться с ним после всего случившегося. Нет, игнорировать СМС тупо. Нужно хотя бы посмотреть в уведомлении, кто именно ему написал, иначе опять тревожиться начнёт, с ума сходить от нервов… Володя подбирает смартфон и смотрит в экран. Артём: Привет. Прости, нельзя было так тебя оставлять. Глупо злиться. Тебе ведь нужна помощь, а не изоляция. Володя растерянно моргает, не веря своим глазам. Как брат вообще вспомнил его номер, он же обещал его удалить и после этого уже много месяцев ничего не писал… Не успевает он нормально это обдумать, как тут же приходит следующее сообщение: Артём: Я нашёл кое-что. Есть одни ребята, у них что-то вроде реабилитационного центра за городом. Они моей подруге очень помогли. Я скину тебе ссылку на их сайт, там нужно типа заявку оставить. Но они почти никому не отказывают, не волнуйся. Всего пару дней займёт. Попытайся, пожалуйста. У тебя ещё есть шанс снова стать нормальным, я знаю. Следующим сообщением брат прикрепляет ссылку. Володя не раздумывая кликает по ней, однако потом, будто осознав внезапно всю значимость прочитанного, вновь возвращается в мессенджер. Долго смотрит в экран, думая, что ответить. Сначала начинает писать: «боже, я думал, ты уже никогда не захочешь со мной разговаривать». После стирает, набирает: «как ты?». Подумав, стирает и это, отправляя вместо всего нейтрально-обнадёживающее: Володя: Я посмотрю. Он вновь переходит на сайт, не зная, что ещё можно написать. На главной странице — выполненной в нейтральных тонах — лишь пара изображений поместья, снаружи и внутри, и основная информация, гласящая, что порою каждому в этой тяжёлой мирской жизни нужна помощь по-настоящему Умного Человека, и как раз-таки именно её Вы, дорогой посетитель сайта, сможете отыскать в данном месте. Адрес такой-то, писать сюда-то. Володя критически смотрит на всё это, проматывая пальцем в конец страницы. Находит наконец отзывы, но все они слишком оптимистичные, будто написаны людьми, которые по-настоящему никогда подобной ему боли и не испытывали. Володя даже слегка морщится от приторности речей «благодарных клиентов». Ну, с другой стороны, Артём же написал, что его подруге помогло… но, может, ей и не эта хрень помогла? Тогда в этом мероприятии хотя бы нет ничего опасного. Володя чешет шрамы, внимательно читая описание возможных «методик», которые могут быть использованы на нём в этом поместье, однако ни слова не понимает: всё написано каким-то странным околоэзотерическим и околонаучным языком, причём вперемешку. Володя ещё раз открывает мессенджер: Володя: Ты уверен, что меня там на органы не пустят? Место очень подозрительное, хах. «Хах» он всегда добавляет, когда чувствует себя в переписке несколько неловко. Ответ приходит почти мгновенно: Артём: Да говорю же, подруга у них была. Там ей помогли. Разговорами там, определённой средой, спокойствием. Ну, там ко всем индивидуальный подход, понимаешь? Володя: Просто выглядит так, будто это что-то очень псевдонаучное. У них там на сайте ещё написано, что всё бесплатно, но это же брехня. Сколько твоя подруга им занесла? Или сколько у неё из дома вещей пропало после её «отпуска» в этом поместье у чёрта на куличиках? Артём: Володь. Успокойся. Ты меня знаешь, я всё трижды проверяю и с детства скептик посерьёзнее тебя, если ты забыл. Переживать не о чем. Они типа филантропы, из старой аристократии. Верят во что-то своё, необычное. Странные, но людям правда помогают. Пожалуйста, Володь. Он тяжело вздыхает, потирая лицо ладонями. Снова возвращается на вкладку с сайтом, оставляя в нужном разделе свою заявку. Следующую неделю он по несколько раз за день заходит на почту и на сам сайт, однако никаких уведомлений по типу «упс! Все места уже заняты, но если вы заплатите, мы, конечно, можем что-нибудь придумать!» или «извините, вы нам не подходите, вы неизлечимы» там не видит. Он даже не понимает, как узнать, прочитано ли его сообщение. Кто знает, может, они не принимают сейчас вообще, может, у них там и так народу полно? В конце концов Володя решает забить на всю эту авантюру, но брату об этом всё же сообщить так и не решается. Но тот сам виноват, что ещё не смирился. Всё ведь уже перепробовали: и обследования у всевозможных врачей, и куча поставленных диагнозов, ни один из которых так и не смог никто подтвердить… Результата от всех прежних стараний ноль. Не удивительно, что и эта глупая затея не возымела успеха. Ещё через пару дней он выходит в магазин, чтобы купить себе что-нибудь поесть. Возле дверей останавливается, чтобы по-быстрому докурить сигарету. Облокотившись о столб, смотрит на сидящую на окошке в доме напротив кошку: чёрную, элегантную, длинную. Она потягивается и, тряхнув головой, смотрит на него в ответ. Володя слегка улыбается — мимолётно. Улыбки всё ещё не даются ему без боли. Вдруг рядом кто-то кашляет от едкого сигаретного дыма. Он оборачивается рефлекторно на звук, и видит возле себя невысокого парня с модно уложенными светлыми волосами. Одет он несколько необычно — или это Володя просто давно из дома не выходил и забыл, что люди нынче вообще носят. Белая рубашка с поднятым воротником, чёрно-розовый полосатый галстук, неоново-розовые запонки в виде сердечек на рукавах и, в довершение его образа, такие же ярко-розовые дорогие очки. Он приветливо улыбается, глядя ему в глаза. — Нашёл-таки! — произносит вдруг он. — Вас, знаете ли, очень трудно застать вне дома. Хотя я понимаю, конечно. В таком состоянии вас вообще можно героем настоящим назвать за такую заслугу, как выход в люди. Пускай и лишь в соседний дворик в мелкий магазинчик за хлебом. Ну, в конце концов, нужно же с чего-то начинать? — Вы кто? — подозрительно хмурясь спрашивает Володя. Парниша с наслаждением слегка щурится, продолжая улыбаться, от чего у него становятся ещё заметнее ямочки на бледных щеках. — Флегетон. Полностью к вашим услугам, — он шутливо кланяется, тут же выпрямляясь. — Мне не нужны никакие услуги… Юноша смеётся: — Ну что вы такое говорите, конечно же нужны! Зачем-то же вы оставили на нашем сайте свою заявку! Или неужто вы уже передумали? Не хотите помощи? Ну нет, в такое я не поверю, это уж точно! Володя замирает, на пару мгновений опустив взгляд, вспоминая про сайт. — Но как вы вышли на меня? Я не оставлял своего адреса. Вычислили как-то по номеру телефона? — Ну нет, голубчик, мы своих секретов кому попало не раскрываем, знаешь ли! — Флегетон гордо вздёргивает носик. — Да и не важно для тебя это. Ой, ну что ж это я! Такой забывчивый, просто кошмар, — он начинает суетиться, ощупывая свои карманы, и наконец выуживает из них визитку, — держите, это вам. Приглашение. В указанную дату будем ждать вас у себя. Обещаем: всего три дня и — вы станете совершенно новым человеком! — А если нет? — подозрительно спрашивает Володя. — Если у вас ничего не получится? Флегетон расплывается в улыбке, слегка щурясь. — О, не переживайте об этом. У нашей организации за сто лет не было ни одного неудачного клиента.

***

Будильник звенит ровно в шесть. Саша открывает глаза, сонно вглядываясь в своё отражение в висящем напротив кровати зеркале. Утренняя тяжесть тянет его остаться в постели, но он перебарывает её и, выключив стоящие на тумбе раздражающе пищащие часы, потирает переносицу, пытаясь собраться перед новым днём. Таким же серым, как все предыдущие. Чувство пустоты внутри не покидает его ни на миг. Стоя в планке, моясь в душе, готовя завтрак, делая всю остальную свою рутину — она всегда рядом, всегда разъедает его душу в области сердца. Тоска всё сильней отражается на его когда-то привлекательном и юном лице. Смотря в зеркало, он тревожно оглядывает своё лицо с разных ракурсов, касается бледной кожи холодными пальцами. Ему уже тридцать. Пора бы привыкнуть к морщинкам, но он не может. Он как матушка Готель не может принять беспощадную быстротечность времени, уносящую на своих волнах остатки его молодости. Он заматывается в чёрный пушистый шарф, торопливо выходя из дома, чтобы не опоздать на автобус. Спускается по лестнице, опять натыкаясь на уже с утра подвыпивших алкашей; те, увидев его, брезгливо морщатся, а затем плюют вслед, бросая очередное колкое обзывательство. Поэт уже даже не задаётся вопросом, почему его так все ненавидят, даже не попытавшись нормально узнать. Просто он изгой. С детства. Он — одинокая, скитающаяся душа, душа огромного творческого потенциала, которой не дают взлететь ввысь тяжёлые цепи всемирной несправедливости. Он уникален, и поэтому его все ненавидят. Завидуют. И потому жить не дают, не дают… летать. Саша вешает пальто в каморке, сверху туда же кидает шарф. Глядя в зеркало поправляет разметавшиеся от ветра чёрные волосы. Медленно выдыхает перед тем как выйти и направиться прямиком к выполнению своих рабочих обязанностей. Монотонный труд в окружении сотен, даже десятков тысяч книг авторов разной степени известности вскоре загоняет Поэта в тоску и пустую злобу. Да половина из этих книжонок не стоят и одного его стиха! А его книжонку даже не купил почти никто. Выкупили всего пару экземпляров за пять лет. Он раньше вообще не думал, что такой провал возможен. Судьба будто насмехается над ним, специально окунает лицом в грязь. Но за что? — Довлатов много на что может помочь найти ответ. Но не в вашем случае, — звучит бархатный, слегка грубоватый мужской голос. Подняв взгляд с Довлатовского «Чемодана», Поэт видит нежданного собеседника. Тот оказывается несколько выше и во много раз крупнее него; кожа его загорела, тёмно-каштановые волосы заплетены в косу, из-за бороды и усов видна весёлая улыбка. Сашин взгляд вдруг цепляется за серёжку в его левом ухе. — Простите, я могу вам чем-то помочь? — интересуется он. — О, нет, — мужчина бархатно смеётся, из-за чего Поэт слегка хмурится, — но я могу помочь Вам, — говорит он, протягивая аккуратную белую визитную карточку. Библиотекарь берёт её из чистого любопытства, быстро пробегается глазами по буквам, но всё равно мало что понимает, — вы же хотите удовлетворить свою потребность в признании, верно? Вырваться из рутины, доказать всем свою уникальность, особость своего творчества… — Кто вы такой? — хмурится Поэт, не понимая, как мужчина мог это узнать — неужели он не только последнюю фразу случайно произнёс вслух, но и все предшествующие размышления? Какой кошмар! — Я просто тот, кто может спасти вас от обыденности и всех тех тревог, что живут в вашей тёмной головушке. Ваше сердце сейчас — пустая сероватая мышца, ваш страстный огонь затухает. Вас нужно спасать! — он улыбается. — Приходите в указанное место в отмеченное время. Там вас ждёт то, чего вы больше всего желаете. Признание. — Какие-то Мефистофельские речи, — скептически хмурится Поэт. — Может быть. Но Фауст в итоге обманул Мефистофеля. А вы ж чем хуже? — расплывается в улыбке мужчина и, слегка полушутливо поклонившись, уходит, растворяясь за поворотом. Поэт уже думает пойти за ним, проследить — но какое-то внутреннее чувство ему это сделать не позволяет. Он опускает взгляд, ещё раз рассматривая текст на визитке.

***

Серёжа вздыхает, кладя голову Олегу на плечо. Они уже около двух часов едут на автобусе в непонятное поместье, куда ему посоветовал отправиться психиатр. Доктор Рубинштейн звучал очень убедительно, а у Разумовского не было причин ему не доверять. Волков, конечно, был настроен более скептично: ехать далеко за город, в странный дом, где, по словам Вениамина Самуиловича, Серёже смогут помочь благодаря каким-то «нестандартным» методам. Всё это звучало как очевидная ловушка, но Разумовский безумно сильно зацепился за этот «шанс» на спасение от своей болезни, и никакие уговоры Олега, никакие его слова не смогли убедить его в абсурдности всей затеи. Волков тогда сказал: «как хочешь, но одного я тебя не пущу» — и действительно не пустил. Поехал с ним, хотя в приглашении не было никаких слов о возможности привести с собой «плюс один». Но вряд ли ведь у них там настолько всё строго? За окном меж деревьев виднеется на мгновение знакомый Птичий силуэт. Сергей вздрагивает, сильнее сжимая пальцами кожанку Олега. Парень снимает наушники, повернувшись к нему: — Что такое, Серёж? — Ничего… — Разумовский выпрямляется и тяжело вздыхает, — надеюсь, всё пройдёт нормально. Я устал постоянно переживать из-за этой… штуки. Он неопределённо ведёт плечом. Под «штукой» он, конечно, имел в виду Птицу — своего воображаемого друга из детства, с течением времени ставшего чем-то более серьёзным и переросшего в странное психическое заболевание пару лет назад, когда он начал учиться в университете. Стали появляться провалы в памяти. Временами он вёл себя как-то странно, необычно, что мог заметить только Олег, знавший его с восьми лет. Психиатр из городской больницы оказался единственным доступным помощником в изучении и решении проблемы, однако и он, судя по всему, был бессилен. Предполагал раздвоение личности, диссоциативное расстройство, держа при этом в уме ещё пару нестандартных предположений, прописывал таблетки, однако «Птица» всё не хотела уходить насовсем несмотря на все их усилия. Пару недель назад она попыталась навредить Олегу — кинула со злости в него вазу — и после этого Серёжа занервничал в разы сильнее, чем прежде. Выслушав его быструю, несколько бессвязную речь, Рубинштейн сначала хотел направить его на лечение в психиатрическую клинику, чтобы он понаблюдался там пару месяцев, однако затем вспомнил про своих близких знакомых. Недолго думая, он записал Серёже на отдельном листке адрес и дату, на которую, как ему сообщили, хозяин запланировал свой «день открытых дверей», и передал самодельную визитку Разумовскому, терпеливо объясняя ему, как именно там могут помочь с его проблемой. Говорил как умел — много и совсем не по существу, но Серёже всё равно ничего не оставалось, кроме как ему поверить. Страх перед Птицей был в разы сильнее страха перед возможным обманом. Автобус тормозит у остановки. Серёжа сверяется с навигатором и тут же торопливо тормошит Олега за локоть: им пора выходить. После автобуса ещё полчаса пешком — жуткий сервис — и Волков, тяжело вздыхая, плетётся рядом с другом в нужную сторону вдоль дороги, таща при этом на своей спине оба их рюкзака. Разумовский постоянно сверяется с навигатором, однако вскоре пропадает интернет и им приходится плестись по карте, по большей части интуитивно. Вдруг они слышат шум приближающейся машины. Остановившись, Олег пытается поймать попутку, однако та абсолютно грубо и безразлично проносится мимо них.