Представь нас вместе

Утро напоено тишиной и затхлым запахом крови, влажных стен, лекарственных трав, горькими микстурами и сладковатым, тошнотворным запахом болезни. Пламя единственной свечи отбрасывает нервные, пляшущие тени на стены, делая знакомое пространство чужим и зловещим. До рассвета ещё несколько часов, и Цзян Чэн, едва пришедший в себя, после очередного приступа, знает, почему Юй Фэн выбрал время когда рядом с ним не будет ни Лань Ванцзи, ни Вэй Усяня. Он поднимает голову и смотрит на лекаря больными глазами. Письмо дрожит в его ослабевших пальцах. — Что ты думаешь об этом? — слабым, доносившимся будто со дна колодца голосом спрашивает он. Он с трудом поворачивает на подушке бледное, покрытое испариной лицо к целителю. Каждое движение даётся через боль, поэтому он предпочитает и вовсе не двигаться. Юй Фэн замирает. На его лице не отражается ничего, а если что-то и проскальзывает во взгляде, то исчезает слишком быстро. Лишь тонкая полоска плотно сжатых губ выдаёт внутреннее напряжение. Если бы Цзян Чэн был в силах разглядеть чуть пристальнее, он заметил бы, как на мгновение во взгляде лекаря мелькает настоящая буря — слепая ярость от бессилия, животный страх, преданность, граничащая с отчаянием. Но это длится лишь долю мгновения. Веки вздрагивают — и взгляд снова становится пустым и ясным. Слишком быстро. Он не знает, что думать. Внешне он по-прежнему воплощение невозмутимости, опора и скала, а внутри у него бушует настоящая война. Разум кричит одно, долг — другое, а где-то в глубине души, закованное в броню дисциплины, мечется и бьётся в истерике простая человеческая привязанность. — Считаю, что это безрассудно и опасно, — наконец выдавливает он, и его голос звучит сухо, резко, почти грубо. Он не смотрит на Цзян Чэна, уставившись в какую-то точку поверх его головы. — Что это не подкреплено ничем весомым, кроме старой легенды. Он делает паузу, глотая воздух, который кажется ему густым и обжигающим. — Но я знаю, что ты хотел бы знать. И с этими словами он резко отворачивается, делая вид, что полностью поглощён осмотром немногих оставшихся запасов целебных кореньев и склянок. Его движения точны и выверены, но в них нет привычной лёгкости — лишь механическая, отточенная до автоматизма последовательность. Он должен быть беспристрастен. Он обязан выполнять распоряжения своего лидера. Быть с ним честным до жестокости и ничего не скрывать. Он клялся в этом. Клялся тому самому человеку, за которым когда-то по собственному выбору пошёл, которому посвятил все свои знания, всю свою верность и преданность. Клятвам, которых не нарушал до сих пор. Одним богам известно, чего ему это порой стоило. И сейчас это стоило ему титанических усилий — стоять спиной к тому, кто был для него всем. Тишина в палатке повисла тяжёлым, осязаемым грузом, разрываемая лишь неровным, хриплым дыханием Цзян Чэна и приглушённым звоном стеклянных пузырьков в руках у Юй Фэна. Между ними протянулась невидимая стена из долга, страха и молчаливой, всепоглощающей тревоги. Когда в Юньмэн пришло срочное письмо за личной печатью главы клана Лань, он и подумать не мог к чему это приведëт. С тех пор как Цзян Чэн не мог в полной мере заниматься делами ордена, вся корреспонденция принималась непосредственно его заместителем. В этот раз Цзян Чжоу передал письмо от лидера ордена Лань Юй Фэну, чтобы тот лично ознакомился с ним, и при необходимости, передал его Цзян Ваньиню. Юй Фэн был несколько удивлён, все знали, что Лань Сичэнь пребывает в уединении и не контактирует с внешним миром, что заставило его отправить это послание? Юй Фэн был удивлён посланием. На деле письмо оказалось от Лань Сычжуя — воспитанника Лань Ванцзи. В письме говорилось, что Лань Сычжуй составлял компанию Цзинь Лину в его поисках лекарства от болезни Юй Хуа, и продолжает сопровождать его в пути. Что они преодолели много ли и обратились во все кланы когда-либо контактирующие с кланом Юй и заключающими с ними брачные союзы. Читая письмо, Юй Фэн должен был признать находчивость юношей, он и сам преодолел этот путь, но многие кланы просто отказывались сотрудничать с простым лекарем и предоставлять доступ к своим архивам. Кажется титул Цзинь Лина открывал гораздо больше дверей. Юй Фэн не знал, какую роль Лань Сычжуй играл в том, что происходило, и почему именно он отослал весть Цзян Ваньиню. В секте Сюань Лань Сычжуй обнаружил свиток, в котором упоминалась история леди Чжан Линси — третьей внучки тогдашнего советника главы клана Чжан, сосватанной за второго наследника клана Сюань. Еë мать принадлежала семье Мэйшань Юй. Говорилось, что молодая леди едва сформировала золотое ядро, когда она попала в клан Сюань. Молодая госпожа была одинока, слаба здоровьем и часто оставалась одна в своём дворе. Муж Чжан Линси имел наложниц и был холоден с ней. Спустя несколько лет брака Чжан Линси поразила странная болезнь или проклятье, о которых прежде не знали в орденах Сюань и Чжан. Всё началось как и болезнь Цзян Чэна. Леди Чжан кашляла кровью и задыхалась, а позже начала исторгать цветы. Лекари были бессильны. Но главное заключалось в том, что описывалось потом. Леди Чжан Линси решила покинуть мир и приняла яд. Но яд не подействовал. Не так как должен был. Вместо того чтобы отнять жизнь молодой леди, яд уничтожил цветы растущие в её теле. А слабых сил её ядра хватило чтобы выжечь остатки яда, не давая ему распространиться. После этого упоминания о леди Чжан Линси теряются. — Может это шанс? — задумчиво бормочет Цзян Чэн, утомлённо прикрывая глаза. — Ведь в истории говорится, что у леди Линси ядро было не достаточно развито и всё же оно смогло противостоять яду. — Всё это очень сомнительно, — решительно отбивает Юй Фэн. Он не стремится скрыть то, что ему вовсе не по душе этот метод. — Возможно, будь у тебя действующее золотое ядро, которое не отторгалось бы твоим телом и выжигало бы яд до того как он распространиться и попадёт в кровь. Но в данном случае, мы не знаем, как это подействует. Твой случай уникален. — Если тебе не нравится эта затея, — хрипло говорит Цзян Чэн, — зачем ты вообще показал мне письмо? Юй Фэн стоит, не поднимая глаз, сжав руки так, что кости белеют. Каждое слово ударом кнута. Он глубоко вздыхает, собираясь с мыслями, и наконец поднимает на Цзян Чэна взгляд, полный неизбывной печали и твердости. — Потому что дал клятву, — его голос был тихим, четким, без тени дрожи. — Клятву, что никогда и ничего не стану скрывать от тебя. Он сделал шаг вперед, его фигура выражает не защиту, а смирение и решимость. — Это была единственная твоя просьба, и все эти годы я честно выполняю её. Я показал тебе письмо, как своему господину и главе клана. Но как своему другу я говорю, что против этого. Юй Фэн замолкает, давая словам проникнуть в сознание. — Я обязан был показать. И я обязан был предупредить. Я не совершу ошибок…других. А теперь… — он горько улыбается, — …теперь решение за тобой. И каким бы оно ни было, я буду здесь. Я приготовлю яд, если ты прикажешь. И буду дежурить у твоей кровати каждую секунду. Или же буду искать другие варианты, если ты откажешься. Но я не буду ничего скрывать от тебя. Цзян Чэн открывает глаза и теперь пристально смотрит на него, на губах его дрожит едва уловимая улыбка. — Спасибо, — выдыхает он. И Юй Фэн понимает, что поступил правильно. ----------- Запястье дрожит над пламенем свечи. Цзян Чэну кажется, что он сходит с ума. Но боль в обожжëнном запястья отвлекает от боли разрывающей грудь. И это почти облегчение. Это почти хорошо. Это позволяет ему собраться, не концентрировать внимание на ощущения того, как его грудь разрывает. Его боль постоянная, неумирающая, она скребëт его внутренности и разрывает кожу. Не позволяет думать, не позволяет сосредоточится. Его тело в огне, его разум в тумане. Он едва может ясно мыслить. А сейчас ему это очень нужно. Недавний разговор с Юй Фэном врезается в затемнённый разум осколками, и Цзян Чэн не может сосредоточится. Не может принять решение. Когда Юй Фэн нехотя протянул ему письмо за личной печатью глав ордена Лань, Цзян Чэн и предположить не мог, что это за письмо окажется на самом деле. Он снова подносит руку к свече и прикрывает глаза. Боль в запястье омывает разум как прохладная вода, отвлекая от другой, более сильной. Он теряет счëт времени. До тех пор пока кто-то не хватает его за предплечье и отдëргивает от пламени. Хотя Вэй Усянь выглядит близко к ярости, его прикосновение нежное, когда он держит руку Цзян Чэна. — О чем ты думаешь? — срывающимся голосом спрашивает Вэй Усянь. Он бледен и измождëн. Его глаза умоляющие и безумные. Он болезненно хмурится и пытается угрожающе взглянуть на Цзян Чэна. Ему удается только выглядеть разбитым, и почему-то это ранит Цзян Чэна сильнее, чем если бы он смотрел свирепо. Его глаза слезятся. Вэй Усянь не выглядит по-настоящему злым, скорее растерянным и опустошëнным. — А-Чэн, — выдыхает он, осторожно обхватывая его лицо ладонью, — моя прекрасная любовь. Мой драгоценный. Он нежно оглаживает лицо Цзян Чэна подрагивающими пальцами, и Цзян Чэн чувствует как его сердце трепещет от этого. Вэй Усянь хочет дорожить им всеми способами, он хочет открыть свое сердце и излить всю свою любовь, показать ему как он отчаянно обожает его. Цзян Чэн знает это. Теперь он знает. — Почему ты делаешь это с собой? — умоляет Вэй Усянь. Он продолжает отчаянно смотреть на Цзян Чэна, будто ищет на его лице правдоподобное объяснение, почему тот пытался сжечь себя. Но Цзян Чэн знает, что он имеет в виду не только то, чему стал свидетелем только что. Почему он не позволяет Лань Ванцзи сказать ложь в надежде, что его глупое, безрассудное сердце поверит в неё и это его исцелит? Почему не позволяет ему подтолкнуть своего мужа на эту ложь? — Что такое? Скажи мне. Ты сам не свой после последнего визита твоего лекаря. Что он сказал тебе? У Цзян Чэна нет ответа, которого он хочет от него. Он убирает руку и пытается спрятаться от вопрошающего взгляда Вэй Усяня. Этот взгляд переворачивает Цзян Чэну всё внутренности. Что-то большое накатывает удушливой волной, лишая дыхания. Цзян Чэн хватает себя за горло. — Я не могу. Не могу, — хрипит он. Почти невозможно дышать, воздух со свистом срывается с губ, а втянуть его обратно не получается. Паника накрывает его с головой, мир чернеет, грудь горит. Его выворачивает наизнанку. Кровь, слизь и проклятые белоснежные цветы. Он всë кашляет и кашляет, даже когда выплëвывает последний сгусток крови. Он не замечает как слëзы вызванные кашлем, превращаются в слëзы бессилия. — А-Чэн, — доносится до него голос Вэй Усяня, — посмотри на меня. Дыши! Цзян Чэн качает головой, и тогда Вэй Усянь прижимает ладони к его щекам, заставляя сделать это. — Посмотри на меня, — повторяет он мягче, и Цзян Чэн жмурится. Из-под плотно сомкнутых век катятся слезы. Он не знает, почему и на что реагирует так, просто ощущает что к цветам в его груди присоединяется и огромная дыра, захватывающая всë то, до чего растения не добрались. Он не понимает. Ничего не понимает. — Посмотри на меня! — вскрикивает Вэй Усянь, и тогда Цзян Чэн смотрит. Заглядывает в эти чистые глаза, находя в чëрных зрачках своë отражение. И начинает рыдать. — Всë хорошо, А-Чэн, — шепчет ему Вэй Усянь, и целует в щëку. — Я люблю тебя. Всë хорошо. Ничего не хорошо. Ничего не будет хорошо. С внезапной отчётливой ясностью он понимает, что не готов оставить всё это. Он думал, что сдался, принял свою судьбу, но нет. И это почти пугает его. Он не хочет оставлять всё это. Вэй Усяня, его тепло и любовь, что он так щедро дарит ему. И тихое, умиротворяющее присутствие Лань Ванцзи. Он жадно глотает воздух, который упорно не проникает в лёгкие. Вэй Усянь рядом. Его руки удерживают его, голос не даёт скатится в темноту. Он уговаривает его и наконец, спустя миг или целую вечность, Цзян Чэну удаётся вдохнуть. Он старается дышать размеренно и медленно, прислушиваясь к голосу Вэй Усяня. А затем, когда паника отступает и Цзян Чэн почти возвращается к спокойному состоянию, Вэй Усянь осторожно укладывает его обратно на постель, и вжимается лицом в его живот. Цзян Чэн рассеянно кладëт ладонь на его затылок едва шевеля пальцами в нежной ласке. Его грудь болит, выдохи срываюся хрипом. Они оба молчат, слушая сбитое дыхание Цзян Чэна. Цзян Чэн прикрывает глаза, когда Вэй Усянь начинает говорить. — Знаешь, как только ты встанешь на ноги, — голос его пробивается сквозь ткань его одежды, нарочито бодрый, но до дрожи фальшивый. — Мы обязательно выберемся куда-нибудь. Как в старые времена. Возьмём луки и пойдём на охоту на фазанов у восточных склонов. А после мы будем жарить добычу на костре и пить вино, пока не упадём. Или… или ночная охота. Как раньше, помнишь? А можем бездельничать весь день напролёт, ловить рыбу и плавать в озёрах… Он говорит это с такой надеждой, словно пытается силой слов построить тот самый будущий день, выцарапать его у судьбы. Он рисует картину так ярко, что на мгновение в душной комнате почти слышится плеск воды и чувствуется дым костра. Эти слова висят в воздухе — хрупкий, нелепый, прекрасный морок. И Цзян Чэн безжалостно разгоняет его одним тихим, безжизненным предложением, которое звучит оглушительнее любого крика. — Нет, не можем, — тихо говорит он самую очевидную вещь и Вэй Усянь давится собственными словами, словно успел забыть об этом. Цзян Чэн смотрит куда-то поверх головы Вэй Усяня, в пустоту, не видя ни фазанов, ни костра, ни озёр. — Я умираю. Вэй Усянь замирает, словно его ударили в солнечное сплетение. Весь его наигранный, отчаянный оптимизм рушится в одно мгновение, смываемый ледяной волной реальности. В течение очень долгого момента Вэй Усянь замолкает, прижимаясь к нему всë крепче, и Цзян Чэну кажется, что тот плачет. — Я не хочу, — сломлено шепчет Вэй Усянь, подавляя сухие рыдания. — Я хочу ещë. Я не хочу, чтобы ты умирал. Я хочу увидеть, каким ты станешь через десять, двадцать и сто лет. И я хочу, чтобы ты был здоровым и счастливым. Я хочу всё это, но ты умираешь. И я… Я ничего не могу с этим сделать, потому что ты не позволяешь мне! — А-Сянь… При звуке своего имени Вэй Усянь плачет ещё сильнее. — Я тоже не хочу умирать, — шепчет он, и плечи Вэй Усяня вздрагивают. — Я не хочу от этого отказываться. Не теперь. — И не надо, — говорит Вэй Усянь и резко вскидывает голову, чтобы посмотреть Цзян Чэну в лицо. Он такой уродливый плакса, с нежностью думает Цзян Чэн. Его собственная нижняя губа дрожит от усилий, которые он прилагает, чтобы сдержать слезы. — Просто… поверь. Цзян Чэн не глуп. И лучше всех знает Вэй Усяня. Он прекрасно понимает, что тот хочет сказать но не решается. Он хочет заставить Лань Ванцзи сказать слова, которые, возможно, станут исцелением. Цзян Чэн же знает, что это бесполезно. Он не хочет, чтобы это прекращалось. Цзян Чэна не может остановить слëзы, они всё текут и текут. Он судорожно хватается за руки Вэй Усяня, царапает их, сжимает, словно пытается подтянуться, и заваливается обратно на спину. А затем принимается смеяться до икоты, пока слëзы продолжают течь, забивая нос и рот. Вэй Усянь ничего больше не говорит, просто сидит рядом, обнимая крепко и бережно. Наконец Цзян Чэна затихает. В груди по прежнему вертится огненный шар, всë тело дрожит от напряжения. В голове темно и пусто, а глаза опухли. Вэй Усянь гладит его по волосам и убирает их с лица. Он нежен и мягок, и Цзян Чэн вяло думает, что не заслуживает этого, но он так устал, ему так плохо, что он не может рассуждать и здраво мыслить. Цзян Чэн морщится и ложится на бок. Сворачивается, подтягивая колени к груди и закрывает глаза, чувствуя, как Вэй Усянь накрывает его одеялом, ложится рядом и обнимает. Хочется спать, но тяжесть в груди, перекрывающая дыхание, то и дело вырывает его из забытья. Цзян Чэн слушает его голос, слыша как скрипит дверь впуская в комнату поток воздуха. Это Лань Ванцзи, он знает. Чувствует. А затем он проваливается в тяжёлый, прерывистый сон, в котором видит себя подвешенным в воздухе, с зияющей темнотой раной в груди, там, где должно быть его золотое ядро. А стоящий перед ним Лань Ванцзи, вырывает из этой раны белоснежные окровавленные цветы. ----------- Утро выдаётся пасмурным и тёмным. Тяжёлые тучи нависают над их крошечным убежищем, прогоняя остатки света. Ваньинь совсем недавно пришёл в себя от очередного тяжёлого приступа, и теперь Лань Ванцзи наблюдает за ним и Вэй Ином, скрываясь в тенях, притворяясь словно его нет. Он понимает, что они видят его и знают, что он рядом, но продолжает притворяться, что его нет. Их отношения с Цзян Ваньинем стали лучше за последние дни, теперь он знает, что его нахождение рядом не нежелательно, но что-то по-прежнему останавливает его приближаться, когда Вэй Ин рядом с ним. Напряжение простилается в комнате. Цзян Ваньинь выглядит ещë более уставшим, чем несколько часов назад. Дыхание хрипло вырывается из его лёгких. Ванцзи видит, как у Вэй Ина подрагивают пальцы, когда он бережно рассчëсывает волосы Ваньиня, приглушëнно рассказывая ему что-то. Его глаза сухие, красные и опухшие. Ваньинь прикрыв глаза, слушает его. Мирная картина, если не знать, что таиться за ней. Жизнь, которая должна была быть у них двоих, и которую Лань Ванцзи отобрал по собственной прихоти, встала перед глазами. Что-то случилось между ними, — понимает Ванцзи, но Вэй Усянь ничего не говорит ему. Он вообще необычайно тих в последние дни. Только настаивает, что Цзян Ваньиня ни в коем случае нельзя оставлять больше одного. Ванцзи снова чувствует себя мальчишкой, с затаëнной непонятой завистью наблюдающим как близки Цзян Ваньинь и Вэй Ин и не понимая их связи. Их связь кажется теперь теплее и крепче, чем всë что было между ними даже во времена их юности, когда Ванцзи так же наблюдал за ними во время их пребывания в Облачных глубинах. Ему неловко смотреть на них, словно он подсматривает за чём-то сокровенным. Глубокое чувство вины точит его изнутри. У Лань Ванцзи покалывает кончики пальцев. Ему хочется большего. Хочется быть рядом. Расчëсывать волосы Цзян Ваньиня, слушать его голос, прикасаться. Ему хочется обернуться вокруг него и остаться так навсегда. Он хочет обнять его и вымаливать прощение за совершëнные ошибки, за его холодность, за его жестокость, которую не искупить. Но Цзян Ваньиню это не нужно. У него есть человек, который может заменить ему весь мир. Несомненно, это только Вэй Ин. То как Ваньинь тянется к нему, почти неосознанно, как только лишь Вэй Ину улыбается. Лань Ванцзи отводит взгляд. Ему лучше уйти. Он старается как можно тише пройти к двери, когда голос Вэй Ина останавливает его. — Лань Чжань, — зовëт он, и Ванцзи замирает на месте, чувствуя необъяснимый трепет. — Я принесу воды, — отвечает Ванцзи на не заданный вопрос, ища себе оправдание. Вэй Ин заканчивает расчëсывать волосы Цзян Чэна, проводит ладонью по его щеке и ласково улыбается. — Я сам, — глухо говорит он, не отводя взгляда от Цзян Чэна, пропуская пряди его волос сквозь свои пальцы. Цзян Ваньинь совершенно отрешён и кажется и вовсе не замечает, что происходит вокруг него. Лань Ванцзи издаëт протестующий звук, видя, как Вэй Ин устало покачнулся вставая. — Я справлюсь, — отзывается Вэй Ин, ловя его взгляд полный решительной обеспокоенности. Улыбка Вэй Ина полна тихой грусти, когда он смотрит на Ванцзи. — Должно быть моя болтовня наскучила А-Чэну. Цзян Чэн становится беспокойным, словно собирается возразить, но передумывает на полпути. Вэй Ин одаривает его самой светлой, самой тëплой улыбкой. Цзян Ваньинь прикрывает глаза. Его дыхание прерывисто и поверхностно. Ванцзи не может смириться, что этот человек — порождение огня и молния, гневливой бури и буйного ветра — так отстранён и пассивен теперь. Проходя мимо Лань Ванцзи Вэй Ин смотрит ему в глаза, и во взгляде его плещется что-то тёмное, непостижимое и туманное. Они давно научились понимать друг друга без слов, но теперь Ванцзи не понимает, что его муж ждёт от него. Чего добивается каждым тоскливым, выжидающим взглядом, словно храня величайшую тайну, но не смея открыть её ему. Вэй Ин сжимает предплечье Лань Ванцзи и едва уловимо кивает, уходя. И Ванцзи понимает, что его муж даëт им с Ваньинем время побыть вместе. Но Ванцзи не знает, что ему делать. Не знает, что говорить и как вести себя. Ванцзи хочет лелеять Ваньиня, оберегать его. Хочет вернуть время вспять и на этот раз как следует заботится об этом человеке. Без ожиданий, ошибок и сожалений. — Ты должен убедить его отдохнуть, — внезапно говорит Цзян Ваньинь, его голос неожиданно ровнее, чем его обычные резкие тона. Только хрипит от кашля. От неожиданности Ванцзи не сразу понимает, что Цзян Ваньинь обращается к нему, хотя в комнате больше никого нет кроме них. Лань Ванцзи медленно моргает. — Что? — растерянно спрашивает он, выпрямляясь там, где он стоит рядом постелью Цзян Чэна, не сознавая как приблизился. — Он едва ли спит в последние дни, — спокойно отвечает Ваньинь, устало глядя на Ванцзи. — Ты волнуешься за него? — слова встают в горле шипами. — Что? Ты по-прежнему думаешь, что я …способен думать лишь о себе, — безжизненно ухмыляется Цзян Ваньинь. — Нет, — твёрдо отвечает Ванцзи. — Вэй Ин знает, что делает. Тебе следует больше думать о себе. Цзян Ваньинь сдавленно фыркает, это почти похоже на смех. — Как странно, — задумчиво выдыхает он. — Ведь раньше, ты всегда винил меня в том, что я думаю лишь о себе. Ванцзи нечего сказать в своё оправдание. Ваньинь смотрит в потолок безжизненными глазами, словно вспоминая о чём-то. — Когда мы были детьми, — хрипло говорит Ваньинь, заставляя Ванцзи обратится в слух. — Вэй Усянь был для меня примером. Недостижимым идеалом, — говорит он нерешительно, словно всë ещё сомневаясь, стоит ли вообще говорить. — Всë, чего я хотел — это быть его другом. Хотел дотянуться до него. Быть равным. Задыхаясь и переводя дыхание продолжает он. Сейчас из него не самый лучший рассказчик. Его дыхание прерывисто и сбито. Его горло судорожно сжимается при каждом произнесëнном слове. Ванцзи чувствует это, словно это происходит с ним. — С самого раннего детства и примерно до пятнадцати лет у меня была глупая мечта, что мы останемся лучшими друзьями, братьями. Просто останемся вместе. Навсегда. И когда-нибудь спасем мир. Я хотел стать героем, отправиться на поиски приключений и… — он неопределëнно пожимает плечами. — А потом когда ты…- Цзян Чэн смотрит на застывшего Ванцзи, лицо его расчерчено тихой скорбью. Ванцзи напрягается под его взглядом, вытягиваясь как струна. Цзян Чэн утешительно улыбается, необычайно мягко добавляя: — Неожиданно ты был рядом со мной, когда я всë потерял. Такой безупречный и непогрешимый. — Ваньинь, — сдавленно произносит Ванцзи, вина вытекает из каждой поры его кожи, собираясь на кончиках дрожащих ресниц. Цзян Чэн фыркает. — Я просто говорю, — многозначительно продолжает он. — Я всегда хотел быть чём-то большим. Быть кем-то, кем не являюсь, я хотел быть обаятельным, и чтобы меня любили. Всю жизнь я гнался за чем-то, чего не мог достичь. И всегда этого было недостаточно. Хотел, чтобы кому-то было достаточно меня. Хотел чтобы кто-то остался рядом. Я был жаден и не могу винить тебя, за то, кем ты считал меня. Ведь отчасти это правда. Но теперь, — шепчет он, прикрывая глаза, — всё лучше. Мягкая улыбка касается его губ. Его кожа грубая и сухая, Ванцзи словно чувствует как она натягивается, едва не лопаясь от натяжения. — Никаких приключений, никаких обязательств, просто люди. Я доволен этим. Я рад, что у нас было это время. — Этого не достаточно, — глухо говорит Лань Ванцзи, неожиданно даже для самого себя. Руки до дрожи сжимаются в кулаки. Он чувствует как теряет самообладание. Всё повторяется. Всё снова повторяется. Как с Вэй Ином когда-то. Он не выдержит этого ещё раз. Не сможет снова потерять любимого человека. Это выше его сил. Цзян Ваньинь смотрит на него и его глаза чуть расширяются в лёгком удивлении, он не ожидал услышать подобных слов. Ванцзи и сам не ожидал. А затем Ваньинь вновь отворачивается и выдыхает: — Как бы то ни было, мне не поможет, если он навредит себе. Он покашливает, очень осторожно держась за грудь. Лань Ванцзи знает, что каждое действие, каждый вдох и неосторожное движение причиняет ему боль. Сколько ещë ему осталось? Ванцзи невыносима мысль об этом. Дни проходят за днями, а Ваньиню так и не становится лучше. Сможет ли он снова вынести это? Снова потерять любимого человека и даже не сказать, что он чувствует. — Ваньинь дорожит Вэй Ином. — Думаю, теперь это очевидно, — беззаботно усмехается Цзян Ваньинь, как человек, которому больше нечего скрывать. — Что на счёт меня? — внезапно спрашивает Лань Ванцзи. Есть ли в сердце Ваньиня хотя бы крошечное место для него? Цзян Ваньинь медленно переводит на него взгляд и пристально смотрит. Сердце Лань Ванцзи пропускает удар. Обычно он лучше справляется со всем этим: с чувствами, разъедающими душу, с желанием прикоснуться, быть как можно ближе. Он знает, что не имеет на это прав. Не после того. что он делал. Но с каждым днëм его самообладание рушится. Стены, которые он возводил рушатся, когда Ваньинь смотрит на него глазами полными муки, которые так и не научились читать сердце Лань Ванцзи. — Что за вопрос? — хрипло спрашивает Цзян Ваньинь, хмурясь. — К чему это? Всё тело Ванцзи вибрирует от напряжения. Ему больше негде хранить эти чувства, они слишком велики для него, они прорываются наружу, и на этот раз он позволяет им вырваться, слова повисают в воздухе между ними. Лань Ванцзи кажется, что всë происходит не с ним. Всë кажется нереальным, окутанным туманом. Слова срываются с губ быстрее, чем успевает подумать и остановить себя. Внезапный импульс, который сжигает его так долго и наконец находит выход так безрассудно, так спонтанно. Он не знает, позволено ли ему это. Он просто делает. Доведëнный до отчаяния, не в силах больше сдерживать чувства, сильней разгорающиеся день ото дня. Он просто говорит эти слова прежде, чем может остановить себя. Ванцзи с затаëнным дыханием наблюдает как меняется выражение лица Цзян Ваньиня. Как темнеют глаза, хмурятся брови, заостряются черты, вытягиваются в напряжении линии. — Что? — хрипит Цзян Чэн и застывает, словно его поразила молния. Во взгляде его трескается изумление, медленно уступающее место чему-то тёмному и зловещему. Отступать поздно и бессмысленно. — Цзян Ваньинь, — тихо и решительно говорит Лань Ванцзи. — Я люблю тебя. Всё это слишком неожиданно, слишком спонтанно и неправильно. Мир накреняется. Воздух становится густым и удушливым. Грудь Лань Ванцзи сжимается, пульс стучит в висках, а пальцы до боли сжимаются в кулаки. Его мысли мечутся, всё кажется нереальным. В его голове раздаëтся звон, пока он наблюдает как сменяются эмоции в глазах Цзян Ваньиня. Тень проскальзывает в глазах Цзян Ваньиня и накрывает собой всё лицо. Он смотрит на Ванцзи какое-то время, а затем горько задушено усмехается. — Он всё-таки сказал тебе, — обессиленно выдыхает он. Разочарование и опустошение полосует черты его лица. — А я ведь поверил ему, — говорит он спокойнее, чем когда-либо слышал Лань Ванцзи. А затем Цзян Ваньинь запрокидывает голову и хрипло смеëтся. Что-то булькает у него в горле, взрываясь новым приступом кашля. Ванцзи чувствует себя сбитым с толку. Он подступает ближе, пытаясь помочь, но нечеловеческим усилием Ваньинь отмахивается от этого. — А теперь можешь идти и сказать ему, что выполнил его желание, — едко говорит Цзян Ваньинь, небрежно вытирая окровавленный рот краем несвежей рубашки и глотая вязкую слюну. Лань Ванцзи кажется, что мир раскачивается вокруг него, впервые за очень долгое время он чувствует себя таким беспомощным и потеряным. — Я не понимаю, — оторопело говорит Лань Ванцзи. Совсем не этого он ожидал. На самом деле он вообще ничего не ожидал, потому что не думал, что слова таящиеся в его сердце вырвутся наружу так спонтанно. Но теперь, когда они вырвались назад хода нет. Мысли мечутся в голове и Ванцзи отчаянно пытается ухватиться за них. — Вашими правилами запрещено лгать, — хрипит Цзян Ваньинь с тихой неудержимой яростью, вскидывая потухший взгляд на Лань Ванцзи. Пальцы его сжимаются на ткани рубашки на груди. И Ванцзи знает, что в этот момент Ваньинь переживает чудовищную боль. — Поэтому не надо, — цедит он сквозь стиснутые зубы. — О чём Ваньинь говорит? — внутренности Лань Ванцзи сводит судорогой. Он смотрит на Цзян Чэна, пытаясь понять. Он всегда был плох в этом — понимании своих и чужих чувств. Лань Ванцзи едва уловимо хмурится. Блестящие глаза Цзян Ваньиня наполняются горечью. — Мои слова настолько невыносимы? — тихо спрашивает Лань Ванцзи, не отводя взгляд. Лицо его приобретает выражение близкое к скорби. — Не надо, — без сил выдыхает Цзян Ваньинь. — Прошу тебя, не надо. Не делай этого. Пожалуйста, — его голос вдруг дрожащий и умоляющий, вся ярость иссякает в нём так же внезапно как и поселилась. Лань Ванцзи ненавидит когда Ваньинь звучит подобным образом. Уж лучше гнев и ярость. К ним он привык, с ними он умеет бороться. — Не притворяйся, что любишь меня, потому что я умираю. Не лги. Даже ради Вэй Усяня. Не смей. Позволь мне сохранить хоть немного достоинства, — прерывисто и дрожаще выдыхает Цзян Чэн задыхаясь, взгляд его застилает пелена. — …ради Вэй Ина? — запинается Лань Ванцзи, едва хмурясь. Смятение поселяется в его сердце дрожащим мерцанием. Смутная догадка, преследующая его днём и ночью, но так и не оформившаяся во что-то, вновь всплывает в голове. Понимание нехотя ворочается в темноте в миг опустевшего разума. Непрошеное. Горькое. Но Ванцзи словно специально отталкивает его. Это невозможно. Этого не может быть. Он медлит. Делает медленный вдох, словно перед прыжком в ледяную воду, прежде чем осторожно спросить: — Может ли быть, что это из-за меня? Сложная смесь чувств вспыхивает в его взгляде, ломая голос в нерешительном предположении. Цзян Чэн смотрит на него взглядом, в котором слишком много опустошаюшего разочарования. И у Ванцзи перехватывает дыхание. Он издаёт низкий сдавленный звук, граничащий между отчаянием и гневом, чувствуя, как ужас медленно заполняет его сердце. Понимание приходит с одним из импульсов, захвативших его тело и разум. Не может быть. Этого не может быть. Лань Ванцзи теперь сплошь набор хаотичных импульсов. В один широкий шаг он приближается, оказываясь на коленях возле постели и обхватывает ладонь Цзян Чэна обеими руками, впервые за очень долгое время прикасаясь к нему так открыто. Это невозможно, дико, но… — Это я сделал с тобой, — ошеломлённо говорит Лань Ванцзи, не веря в собственное предположение. Цзян Чэн вновь тяжело сглатывает. Глаза его темны и непрозрачны. Он неотрывно смотрит на Лань Ванцзи и сжимает губы. Его тело напряжено, и Ванцзи бездумно и безумно хочется сделать так, чтобы оно стало мягким и податливым. Доверчивым. — В том, что случилось нет твоей вины, — Цзян Ваньинь пытается говорить мерно и спокойно, и у него это почти получается. Он пытаясь вырвать руку из крепкой хватки. — Поэтому, не надо, — хрипит он и снова закашливается. Кашель этот надрывный и болезненный, заставляет сердце Ванцзи пульсировать. Ему кажется, что он чувствует вкус крови на своëм языке. Он чувствует себя раздавленным. Всë это время именно он был причиной того, что Ваньинь так страдал. Это он виноват. Он. Стучит в его голове. Он и представить себе не мог, что Цзян Ваньинь… Несмотря на всë, что Ванцзи совершил, как поступал, этот невозможный человек любил его. Любил настолько, что это убивает его. Насколько же огромно сердце этого мужчины? Возможно ли это после всего, через что Цзян Ваньинь прошёл из-за его упрямства и слепоты. — Почему Ваньинь ничего не сказал? — спрашивает Ванцзи совершенно разбито. Цзян Чэн выглядит недоверчивым. Спустя долгое молчание он испускает протяжный хриплый выдох, похожий на истеричный смешок. — Ты правда спрашиваешь меня об этом? — сипит он. И Ванцзи мгновенно окунается в новый водоворот вины. Дух покидает его, сгибаются под гнëтом знания плечи, потухает взгляд, дрожат ресницы. Он чувствует себя растерзанным. Уничтоженным. Он прикрывает глаза, переживая отголоски сильнейшей боли. — Как я мог? — продолжает Ваньинь, но обвинения нет в его голосе. Усталое смирение, отчуждение. — Ты любил Вэй Усяня. Скорбел по нему. Я видел, что с тобой сделала его гибель, — припечатывает Цзян Чэн, его голос дрожит и срывается. — И видел каким ты стал после его возвращения. Как я мог на что-то рассчитывать, когда вернулся тот, кого ты ждал так долго? Когда в твоих глазах, обращённых ко мне, всегда было презрение и обвинение? Цзян Чэн вздыхает, слишком измученный, чтобы говорить дальше. Его дыхание поверхностно и прерывисто. Он исчерпал последние силы. Лань Ванцзи подавленно молчит. Ему нечего возразить. Он и сам думал точно так же. Сколько времени ему потребовалось, чтобы понять собственное сердце. Сколько сил он приложил, пытаясь разобраться в себе. Отвергая и злясь на свои чувства к Ваньиню, которые будоражили его в то время как Вэй Ин был в его руках. Злясь на Ваньиня сам не понимая за что. Видя Вэй Ина и Цзян Ваньиня вместе, видя как они тянутся друг к другу, как всë их естество нуждается друг в друге у него не возникало ни малейшего сомнения в том, что Ваньинь любит только Вэй Ина. Было время когда Ванцзи был убеждëн, что Вэй Ин оставит его, поэтому вëл себя ещё более оборонительно, ранив тем самым Ваньиня. Мысли бьются в его голове, болью отдаваясь в висках. Он запутался. Он не допускал даже мысли, что не Вэй Ин может быть причиной болезни Цзян Ваньиня. Всё могло разрешиться. Всё могло быть иначе. Горечь охватывает Лань Ванцзи — яркая, отчаянная и непримиримая. Он был так слеп. — Я думал, Ваньинь любит Вэй Ина, — раскаянно говорит он, понимая, как это звучит, учитывая, что и их любовь с Вэй Ином не ограничилась друг другом. Это звучало как грубая насмешка над чувствами Ваньиня. Всё это время он хотел умолять Ваньиня, чтобы он любил его так же как и Вэй Усяня, но не допускал даже мысли о том, что это может быть правдой. Но на самом деле, если он — Лань Ванцзи — и Вэй Ин могли любить их двоих, то почему Цзян Ваньинь не мог? Сухой сердитый смешок срывается с губ Цзян Ваньиня в ответ на его слова — отголосок настоящего его. — Ты тоже, — выплëвывает он вместе с желчью, отдёргивая руку от прикосновения. — Но это не мешает тебе лгать. Обвинение повисает между ними ядовитым туманом. Хрупкое перемирие, достигнутое с таким трудом — рушится. Лицо Лань Ванцзи — непроницаемая нефритовая маска. — Я не лгу, — хрупко говорит он, едва громче шëпота. Он не знает слов, которые могли бы оправдать его. Как мог он быть настолько слеп? — Ты не можешь любить меня! — рявкает Цзян Ваньинь, отдавая этому порыву последние силы. — Ты ничего не знаешь обо мне! Все эти годы… Я просто был тем, что связывало тебя с ним. Лань Ванцзи холодеет с каждым словом, и силы оставляют его. Горечь и тоска достигают своего предела. Лань Ванцзи хочется взвыть. Но он молчит и слушает, что продолжает говорить Ваньинь. — Что ты вообще знаешь обо мне? Знаешь, что я за человек?! Что мне приходилось делать?! Знаешь откуда шрам на моей груди? Как я потерял своё золотое ядро? Ничего! Ты ничего не знаешь! Что я чувствовал когда вы уходили снова и снова? Каким никчёмным чувствовал себя все эти годы? — Цзян Чэн самоуничижительно усмехается, его тело сотрясает в сухом рыдании, он задыхается, тяжело дыша. — Ваньинь, — с болью шепчет Лань Ванцзи. Он не знает, что ему делать. Его тело словно парализовано. — Ты ничего не знаешь обо мне. Ты не знаешь меня. А сейчас ты, возможно, испытываешь вину. Или жалость. Но мне это не нужно. Не нужно, — зло цедит Цзян Ваньинь, пытаясь приподняться, но боль и слабость отбрасывают его обратно на подушки. Каждое слово бьёт Лань Ванцзи под дых, образы яркими вспышками взрываются за глазными яблоками, мутят сознание, вырывают из реальности. А затем тело Ваньиня скручивается от боли и он вновь заходится кашлем. Ванцзи делает принудительный вдох. Заставляет своë тело двигаться, он вновь осторожно протягивает руки, касаясь содрогающейся спины мужчины. Он помогает Ваньиню перевернуться на бок, и беспомощно наблюдает как белоснежные цветы покрытые сгустками крови исторгаются изо рта Цзян Ваньиня. Он гладит Ваньиня по спине, а после осторожно вытирает его лицо. Ваньинь безучастно смотрит куда-то поверх головы Лань Ванцзи и рвано дышит. — Прости меня, Ваньинь, — искренне говорит он, осторожно касаясь руки мужчины и передавая ему свою ци. — Прости, что заставлял тебя чувствовать это. Прости, что так слеп. Мне жаль. Но ты? Ты собирался просто умереть? Цзян Чэн невозмутимо смотрел и взгляд его говорил больше, чем любые слова. Сердце Лань Ванцзи пропускает удар, а затем начинает стучать быстрее. Вот теперь приходит время настоящего страха. Он потерял так много времени. Он был рядом всё это время, видел страдания Цзян Ваньиня, видел как мучительно жизнь оставляет его и ничего не делал. Ничего не замечал. Если бы не его нерешительность, он не был бы на грани того, чтобы потерять любимого человека. Снова. А теперь Ваньинь не верит ему. Он хочет держать этого мужчину в своих руках. Хочет поклоняться ему. — Прошу, поверь мне, — беспомощно говорит он. Цзян Чэн надрывно смеётся. Что-то подозрительно хрипит и булькает у него в горле. — Ваньинь смелый, сильный и гордый, — говорит Лань Ванцзи приглушённо. Слова неожиданно легко и искренне рождаются в его сердце. — …честный, верный, преданный и любящий. Как мог я не полюбить. Ванцзи прижимается губами к прохладной руке Цзян Ваньиня. Тот едва уловимо отшатывается, больше от неожиданности, чем от неприязни. И настороженно наблюдает за Ванцзи воспалëнными глазами. — Любовь — это не то, что можно заставить себя почувствовать, — дрожащим голосом говорит Цзян Ваньинь. — Сколько бы ты не убеждал себя — это неправда, — рубит он. И сердце Ванцзи обрывается. Ваньинь не просто не верит ему, он уверен, что Лань Ванцзи убеждает себя в своих чувствах или, что он делает это ради Вэй Ина. — Ваньинь, — беспомощно повторяет Ванцзи, вкладывая в свои слова всю силу чувств терзающих его так долго. — Я люблю тебя. Это не ложь. Не вина и не жалость. — Не надо, — надломлено шепчет Ваньинь. — Что ты делаешь? Оставь мне хоть немного гордости. — Люблю тебя, — горько и беспомощно говорит Лань Ванцзи. Ему нужно, чтобы Цзян Ваньинь услышал его. Поверил ему. Чтобы он был здоров и счастлив. — Позволь мне, — умоляюще просит он, тихим полным отчаяния и надрыва голосом, сам не зная, о чëм именно. Позволь мне быть рядом? Позволь любить тебя? Он закрывает глаза. Мысли мечутся. Тело дрожит. Что-то внутри него кричит: яростно, неумолимо и отчаянно. Но Ванцзи не может понять голоса собственного сердца, которое призывает его делать что-нибудь, что угодно, пока не стало слишком поздно. Ванцзи медленно тянется к Ваньиню, и откидывает волосы с изнурëнного лица. Медленно втягивает в себя воздух, и тянется к Цзян Чэну. Нежно гладит по впалой щеке, пристально вглядываясь в глаза, давая возможность отстраниться. Но этого не происходит. Цзян Ваньинь смотрит на него и слëзы медленно текут по его щекам. Сердце Лань Ванцзи разрывается. Пространство между ними ощущается открытой зияющей раной. Он выпускает протяжный выдох, нежно обхватывает лицо Цзян Ваньиня ладонями и прижимается лбом к его лбу и дышит, просто дышит вместе с ним. Ваньинь вздрагивает, но больше не пытается уйти от прикосновений. Лань Ванцзи хочет погрузиться в его разум, увидеть то, что он видит, бороться с тем, с чем он борется. Принять на себя его боль. Он позволяет себе остаться вот так и потеряться в ощущениях — теплоте кожи Ваньиня на его собственной, горячих слезах и дыхании. Он просто позволяет этому случиться. Он позволяет себе упасть, позволяет чувствовать, и позволяет себе надеяться. --------------- Напряжение достигает своего пика. Лань Чжань признался Цзян Чэну в своих чувствах, но это ничего не изменило. Непробиваемая стена недоверия, подозрения и обиды встаёт между ними. Вэй Усянь чувствует, что теряет контроль. Его решимость сохранить чувства Цзян Чэна в тайне, как тот того желал обратились полным поражением. Он хотел быть тем, кому Цзян Чэн сможет доверять. И он сделал это он сдержал своё слово. Но его клятва Цзян Чэну обернулась предательством Лань Чжаня. Он оказался на перепутье. И снова проиграл. Разумеется, его великодушный Лань Чжань ни единым словом, ни одним взглядом не упрекнул его за молчание. Узнав, что Вэй Усянь действовал, повинуясь клятве, данной Цзян Чэну, он лишь опустил глаза и кивнул, приняв это как данность. Но Вэй Усянь-то знал, о чём он думает на самом деле. Он читал это в лёгком напряжении его губ, в едва заметной тени, скользнувшей в глубине золотых глаз. Его собственные мысли, от которых холодно становилось внутри, раз за разом возвращались к одному и тому же: как они жили бы дальше, если бы Цзян Чэн умер? Умер от любви, которая, как теперь выяснилось, вовсе не была безответной? Смогли бы они вообще пережить это? Вынести груз этой страшной правды? Лань Чжань становился ещё более замкнутым, уходя в себя, в свою немую боль. Хотя теперь он уже не отказывал себе в том, чтобы находиться ближе к Цзян Чэну — сидеть у его изголовья, поправлять одеяло, подавать лекарство. Его присутствие было молчаливым, но настойчивым, полным невысказанной тревоги и той самой любви, которая так и не нашла отклика. Цзян Чэн же… Цзян Чэн был совершенно растерян. Вэй Усянь видел его муку, его внутреннюю борьбу, яростное отторжение и полное непонимание происходящего. Казалось, он поверил словам Вэй Усяня о том, что признание Лань Ванцзи — не его рук дело, не спланированная акция для исцеления. Но эта вера не принесла ему покоя. Наоборот, Цзян Чэн снова начал закрываться, уходить в себя. Всё чаще он притворялся спящим, когда кто-то заходил в комнату, словно не зная, как теперь себя вести с ними обоими, как встретиться с ними взглядом. А в те короткие промежутки мнимого бодрствования он из последних сил старается казаться крепче, делая вид, что проклятые цветы больше не разрывают его грудь изнутри. Но Вэй Усянь видит всё: как сжимаются его пальцы, впиваясь в простыню в приступе боли, как замирает дыхание, как взгляд становится стеклянным и отрешённым. И он понимает — Цзян Чэну не становится лучше. Совсем. Попытки поговорить с Юй Фэном ни к чему не приводят. Лекарь отвечает односложно, сухо, его лицо — каменная маска, а в глазах такая бездонная усталость и собственная боль, что Вэй Усянь не решается настаивать. Но острое, щемящее чувство, что Цзян Чэн снова что-то скрывает — что-то очень важное, — не покидает его, превращаясь в навязчивую идею. Тишина между ними теперь не просто отсутствие звука. Она живая, плотная. Она давит на виски и звенит в ушах. Вэй Усянь сидит, застывшим сердцем наблюдая за Цзян Чэном, и каждый тихий, прерывистый вздох даётся ему ценой невероятных усилий. Он видит всё. Его взгляд, полный бессилья и любви, скользит к Лань Ванцзи. Его муж стоит у изножья постели. Идеальный и непроницаемый, как статуя. Но Вэй Усянь, читающий его как открытую книгу, видит мельчайшие трещины на этом фасаде. Напряжение в идеально ровных плечах. Едва заметную пульсацию в сжатой челюсти. Глубокую, немую боль во взгляде золотых глаз, прикованных к фигуре на кровати. Боль, смешанную с растущим недоумением и леденящим душу страхом. Он сказал. Он переступил через себя, через все свои сомнения и опасения, и сказал Цзян Чэну те слова. А это не сработало. Эта мысль жгла изнутри, как раскалённые угли. Лань Ванцзи, самый сдержанный человек на свете, признался в любви — и это не исцелило Цзян Чэна. Болезнь продолжала душить его. Он чувствовал на себе тяжесть взгляда Ванцзи. Это был не гнев, не упрёк — это была безмолвная, настойчивая пытка одним-единственным вопросом: «Почему?». Почему его любви оказалось недостаточно, чтобы остановить болезнь? Почему он молчал? Вэй Усянь отводит глаза, чувствуя, как вина разъедает его изнутри. Острая и больная. Они перевернули весь их устоявшийся мир. А Цзян Чэн всё равно умирал. Он чувствует, как Лань Ванцзи отдаляется. Ненамеренно, неосознанно, но неотвратимо. Между ними выросла невидимая, но непреодолимая стена из невысказанной правды, горького недоверия и общей, съедающей их изнутри боли. Вэй Усянь смотрит на Цзян Чэна, который снова закашлялся, прижимая к губам окровавленный платок, и на Лань Ванцзи, который замирает над ним, сжав кулаки, бессильный и раздавленный. Вэй Усяня разрывает на части. Он был мостом между двумя этими берегами, но мост этот трещал по швам и стремительно рушился, грозя похоронить под обломками всех троих. И на этот раз, Вэй Усянь совершенно не знает, что ему делать.