Something's off

Он не любит. Не умеет. Но, когда Деку с больным кашлем выхаркивает ебучие цветы, что-то внутри ухает вниз. Это происходит во время их драки. Бакуго вытирал выступившие слёзы, всё ещё задыхаясь от прошедшей истерики, но понемногу успокаиваясь и понимая, что говорить все сказанное не стоило, но слово не воробей, а вот задрот сгибается пополам и заходится в пугающе громком кашле. Кацуки стоит на месте, словно вкопанный, только и может трястись — то ли от страха, то ли от желания Мидорию придушить за то, что так над ним издевается. А как тут двинуться, когда абсолютно здоровый Изуку хрипит и задыхается, словно туберкулезник перед смертью? Все становится хуже, когда на асфальте оказывается красное пятно, и Каччан слишком часто видел этот цвет в свои шестнадцать, чтобы не узнать. Он шарахается назад, вновь падает на землю. Мидория продолжает кашлять, и следом вместе с последними каплями крови выплевывает нежно-розовый цветок — совсем небольшой, но впечатляющий. И выглядит это настолько омерзительно, особенно учитывая стальное здоровье Изуку, что Бакуго уже жалеет о том, что вообще позвал его сюда. Мидория разгибается, лицо его белее белого и, что удивительно, абсолютно спокойное, только искажённое ещё не прошедшей болью. Изуку поднимает бутон с земли, сует его в карман и, заметив ошарашенный взгляд Кацуки, просто пожимает плечами, мол, ничего особенного. Конечно, обычный вторник. Каждый день кто-то в окружении Каччана выплевывает, блять, цветок. Конечно. Мысли в белобрысой голове путаются и разбухают, важные вопросы тонут под напором многочисленных маловажных, а поверх всего этого красная надпись заглавными буквами «происходит какая-то херня!» Хочется устроить вторую истерику подряд, побить Деку, чтобы он признался, что с ним происходит, чтобы перестал выглядеть таким спокойным, потому что происходит ведь действительно какая-то дикая херня, а этот придурок только молчит и потирает больное горло, а говорить правду просто так не собирается. Точно ведь отмахнется и забудет, словно это что-то незначительное, а Бакуго потом не сможет уснуть ещё месяц. А ещё хочется уйти в общежитие, проблеваться (желательно не цветами!) и лечь спать. Взвесив все «за» и «против», Кацуки ничего не успевает сказать. — Забудь, Каччан. Правда, — устало вздыхая, произносит задрот, и Бакуго приходится невольно захлопнуть уже открывшийся для гневной тирады рот. — Просто забудь. Это не… не настолько важно, как ты думаешь. Помолчи, пожалуйста, и давай закончим то, за чем мы сюда пришли. Бакуго молчать совсем не хочется, но тот заебавшийся тон, которым Деку все это говорит, заставляет закрыть пасть и подняться с пола. Он, конечно, не забудет про цветы. Но с радостью забудет про что-то, что ухнуло внутри него куда-то вниз.

***

Изуку больше не тошнит цветами, и Бакуго успокаивается, но красная надпись про «какую-то херню» всё ещё горит, ночами заставляя мучиться от разрывающих голову размышлений. Кацуки приходится засыпать в наушниках под звуки дождя, заглушая ход собственных мыслей, но порой дождь затихает на фоне мыслей про Деку и его ебаные цветы, так что парень просто начинает страдать от бессонницы, тупя днем на уроках. Мидория беспокоится о Кацуки слишком сильно, при том, что выглядит не лучше: Бакуго, конечно, больше не замечал Деку и эти блядские нежно-розовые цветы в одном пространстве, но вот вид парня становится хуже с каждым днем. Кожа стала бледной, хуже, чем у двумордого, веснушки — еле заметными, а глаза… Кацуки не мог понять, но чувствовал, что что-то было не так. Зелёный цвет остался тем же, но что-то изменилось. Что-то важное. Но, сука, что? Это, вообще-то, последнее, что должно волновать Бакуго. У него, между прочим, дохрена целей и раздумывать о Деку и этих блядских цветах ему некогда, поэтому он старается забыть, но, концентрируя всего себя на этом «забыть», он вновь и вновь уходит в размышления о причинах таких резких перемен. Это надоедает. Кацуки хватает Изуку за запястье и вжимает его в угол коридора после отбоя. — Чертов задрот, — обращается он, глядя на лицо, так идеально освещаемое луной — видно каждую улыбчивую морщинку около каких-то не таких зеленых глаз, — либо ты сейчас же говоришь мне, что с тобой происходит, либо я разбиваю твою мордашку нахер, и ты ещё неделю лежишь в больнице. — Нет. Чего? Мидория знает такие слова? Как это, сука, «нет»? — Я не могу рассказать. Не могу. Прости, Каччан, я пойду, — Изуку хрипит на последних словах, закрывает глаза и кусает губы до выступивших капель крови. Отталкивает Кацуки, чтобы уйти, но пальцы задерживаются на чужих плечах. Всего доля секунды на размышления для них обоих. За шанс всё исправить не хватается никто. Бакуго смотрит вслед исчезающему в темноте Деку.

***

Боевые тренировки всегда были отдушиной Кацуки. Он бьет Изуку. Сжимает плечо и кулаком попадает в челюсть, улыбается и радуется тому, что учитель не видит. Вдавливает Деку в асфальт, ладонь — к избитому личику, уже и не такому красивому. Взрывом руку по инерции отталкивает вверх. В дыме не видно, как Мидория сквозь разрывающую кожу боль улыбается, давясь кровью и цветами, захлебываясь ими. Учитель кричит что-то, грозит им двоим отработкой, а Деку не может сдвинуться. Бакуго улыбается ему в ответ. После тренировки все будут смотреть на него удивлённо и со страхом, Киришима, наверное, скажет, что это был перебор, и придётся драить общежитие ещё неделю, но оно того стоит. Становится так легко. И Мидория, кажется, был рад — иначе почему так ярко улыбался?

***

Год спустя, третий курс. Времени раздумывать о Деку становилось все меньше, самого Деку становилось всё меньше. Если бы Кацуки мог признаться честно — пугало отсутствие бесконечно радостного (раньше) задрота в кабинете. Пугала пустующая парта, пугало обеспокоенное выражение лица Урараки. Пугало многое, но злило — больше. Происходило что-то серьёзное, какая-то херня, а он, Бакуго, друг детства Деку, казалось, знал меньше всех. Поэтому старался не обращать внимания. Забыть. Отвлечься. Проходить мимо комнаты задрота было не лучшей идеей, заходить внутрь, услышав неприятные звуки, похожие и на кашель, и на мольбы о помощи одновременно, было идеей совсем отстойной, но что сделано — то сделано, а Изуку тут, между прочим, своей же кровью захлебывается, лежа лицом в подушку. Уснул так неудачно, что ли? Или вдруг решил покончить с собой? Бакуго может его понять, но на размышления времени все так же нет, поэтому он в пару шагов пересекает всю комнату, добираясь до почти бездыханного тела в секунды, тут же переворачивает его на спину, наблюдая одновременно отвратительную и прекрасную сцену. Изо рта Мидории торчит розовый цветок с кучей лепестков, такой огромный, что губы скоро порвутся. Чем-то напоминает розу, но не совсем. Лепестки идут рядами и чередуются, составляя невообразимо красивый узор, и Кацуки даже залипает на секунду, лишь на секунду, прежде чем опомниться и схватиться за этот чарующий бутон, вырывая его из горла Деку. Стебель длинный, идет глубоко из глотки, и от этого становится так отвратительно, что уже к его собственному горлу что-то подступает, и Бакуго закрывает рот на всякий случай. Заляпать милое лицо Изуку будет как-то некрасиво. С каких пор его это вообще волнует? Каччан машет головой из стороны в сторону, отгоняя странные мысли. Ему нужно сосредоточиться — стебель оказывается слишком длинным, а листья царапают чужое горло до крови. Со лба скатывается капелька пота, пространство вокруг него сжимается, ему самому дышать становится трудно. Наконец в глубине глотки показывается разорванный конец растения, и Бакуго выдыхает, следя за тем, как цветок выскальзывает из растерзанного горла. Деку продолжает тихо лежать, не дышит. Искусственный поцелуй придется делать, что ли? Ну нет. Дыши уже, мать твою. Но Мидория резко втягивает воздух — ура — и тут же садится. Его лицо, а особенно губы, забрызгано кровью, контрастирующей с бледным, почти белым цветом кожи. Такими же пятнами покрыта футболка, а цветок, до сих пор мирно лежащий в ладони Кацуки, стал похож на те розы из «Алиса в стране чудес». Кровавая получилась сценка. Деку дышит часто, кашляет, вдыхает так глубоко, что просто начинает задыхаться, и Бакуго чувствует бурлящую внутри ярость. Этот придурок что, решил отправиться на тот свет любым доступным способом? Но дыхание Изуку устанавливается, и он наконец смотрит в лицо своему спасителю. Переводит взгляд на окровавленный цветок в его руке, потом снова на лицо, и Каччан буквально видит, как в голове задрота собирается логическая цепочка. Тот оборачивается, видит окровавленную подушку, и поворачивается обратно с паникой в глазах. — Каччан, я… — начинает Деку, но Бакуго его перебивает. — Даже знать ничего не хочу, — шепчет он, кидая цветок на кровать парня, и уходит из комнаты, громко хлопнув дверью. Его ещё долго будут мучать ночные кошмары, а Изуку сто процентов не уснет от чувства вины. Заслужил. И тот, и другой.

***

Три года спустя После выпуска из Юэй всё изменилось. Они повзрослели, повзрослели их отношения. Исчезла бесконечная ярость Бакуго и обожание Изуку, осталось только уважение и соревнование за место в топе. Ничего больше. Нет, конечно, они могли собраться компанией или встретиться только вдвоём в каком-нибудь кафе или баре, но все это сопровождалось неловким молчанием и кашлем Изуку. Кацуки не видел Деку уже пару месяцев, а звонками и переписками они практически не общались, потому что задрот забывал о существовании у себя телефона. Бакуго чувствовал себя обычным гражданским, а не лучшим другом детства — узнавал про парня только из новостей по телевизору, периодически поглядывал скучные интервью, где вопросы были совершенно идентичны, различались только формулировки. Вопросы про детство, профессию, трудности, друзей и, конечно, личную жизнь, но на последнее ответ всегда был пустым, а тема стремительно менялась. Личная жизнь героя принадлежит лишь герою, но Бакуго готов был спорить на все свои деньги, что никакой личной жизни у такого человека, как Изуку, просто нет. Изредка Кацуки пытался вспомнить, как выглядел Мидория в средней школе. Теплого цвета кожа, зеленые глаза, словно трава в начале весны, яркие веснушки на пухлых щеках и, кажется, что-то ещё. Что-то ещё, что Бакуго так нагло упускал каждый раз. Что-то ещё, что пропало на втором курсе Юэй. Что-то, чего не было в бледной, полупрозрачной коже, посеревших глазах и еле видных веснушках на острых скулах. Деку значительно похудел, хотя и до этого не был толстяком, но сейчас его можно было сравнить с тонким фонарным столбом или веткой дерева. Побледнел вдобавок. Что-то внутри Кацуки неприятно сжималось каждый раз, когда он видел Изуку вживую. Тошно было смотреть на то худое, маленькое, бледное существо, пытавшееся приклеить к своему лицу ту, старую улыбку. Бакуго же советовал Урараке откормить своего ненаглядного, а то от героя скоро ничего не останется, неужели никто не обращал внимания на такие сильные изменения? Было бы проще встретиться да поговорить об этом, но они тут играют незнакомцев, поэтому нельзя. Гребанный театр. Но в остальном всё было спокойно. Даже слишком. Работа героем не гарантирует спокойной жизни, даже, скорее, противоречит ей, но жизнь Кацуки была слишком тихой. Чего-то не хватало, и он решил, что не хватало экшена. Стал задерживаться на работе, без перерыва патрулировал улицы, иногда — несколько дней подряд. В одну из таких длительных смен ему удалось пересечься с Изуку, и тот день запомнился Бакуго надолго: давно он так не наслаждался, избивая мелких преступников. А потом Мидория пропал. Просто исчез. Ни одной новости по телевизору, общие знакомые словно совсем забыли о существовании такого человека, весь мир молчал. Ни слова про Изуку. Ни-че-го. Это заставило волноваться даже Кацуки. Затишье перед бурей — худший промежуток. Приходить к бывшему другу было не лучшей идеей, полчаса долбиться в дверь, чтобы потом её выбить, взволновавшись из-за непривычного молчания, было идеей совсем отстойной, но сделанного не воротишь, а в квартире так тихо, что в ушах начинает гудеть. Бакуго машет головой из стороны в сторону, пытается избавиться от неприятных ощущений. Там, где Деку, всегда светит солнце и присутствует какая-то возня, но в этой квартире сейчас все шторы задернуты, а тишина режет ухо. Становится неуютно. А рядом с Деку всегда должно быть уютно, это правило, закон, аксиома, просто нельзя опровергать. Значит, Деку здесь нет? Динамит машет головой вновь, в этот раз отвечая собственным мыслям. Задрот точно где-то здесь, его присутствие чувствуется. Он просто крепко спит, вот и всё. Всё должно быть хорошо. Бакуго проверяет все комнаты, все места, где может поместиться тело. Даже за шторы заглядывает, будто с ребенком в прятки играет, громко повторяет родное имя, как молитву. Сердце начинает биться чаще, когда остается всего одна комната, а в квартире до сих пор тишина. Где Изуку? Он проходит все комнаты заново. Гостиная, кухня, кладовка, пустая комната для друзей, даже туалет. И спальня. Последняя комната — последний бой с самим собой и всеми мыслями, что успели прийти в голову. Сейчас времени подумать про Изуку предостаточно, и это плохо. Бакуго не любит думать, Бакуго любит действовать. Поэтому он не сдерживается, пиная дверь в спальню. Та врезается в стену, а от ручки вполне может остаться вмятина, но на это плевать, ведь на кровати лежит тело. Худое тело с бледной, полупрозрачной кожей. Зеленые волосы растрепаны и запутаны, руки по обе стороны от туловища, ноги вытянуты. А вокруг — цветы. Нежно-розовые и красные, лепестками образующие невообразимые узоры. Огромные и маленькие, просто до удивления красивые цветы. Один из таких закрывает лицо Изуку. Как тогда. На третьем курсе. Вся подушка в крови, а изо рта торчит огромный бутон. Только Кацуки опоздал. Глаза Изуку открыты. Бакуго их не узнает. Кажется, раньше они блестели?..

***

Бакуго не любит. Не умеет. Но, когда он стоит на могиле Изуку, что-то внутри ухает вниз. А потом прорастает вверх, и около надгробия появляется новый цветок.