Музыкант и художник.

Шото стоит на сцене и чувствует себя экспонатом в музее. Всё так яро оглядывали его, что ему становилось ужасно неловко и неудобно. Он не любил такое огромное скопление людей в одном месте. А когда все, абсолютно все взгляды направленны на тебя, то сердце уходит в пятки и начинает потрясывать. Но Тойе это очень нужно. Ему хочется, чтобы все знали человека, благодаря которому он начал писать песни. Благодаря которому случилось все это и он начал собирать такие огромные стадионы. Шото был рад за брата, безусловно, но ему, на этой огромной сцене, было так тесно. Он не мог пошевелится, словно парализованный и просто стоял, спрятав руки за спину и стараясь вполне естественно улыбаться. Зато Тойа на этой сцене лаконично смотрится. Его обтягивающие чёрные джинсы, турная футболка с его группой, кольца, висящие серьги с крестами. Просто банальный рокер. Но, сука, почему же он для Шото ото всех отличается? Особенный такой, хоть он и видит его каждый день в их же квартире. И Шото терзает совесть. Ведь благодаря своему творчеству, Тойе удалось съехать от гиперопекунов — родителей, да ещё и Шото забрать с собой. Обеспечить ему лучшее обучение. То, которое он сам хотел, а не то, что навязывали родители. Да какой он, к чёрту, экономист? Это маленький худощавый парнишка, который выглядит как пятнадцатилетка и не может связать двух слов при виде огромного колличества людей, которых по-любому будет куча в долбанном офисе? Конечно нет. И опять — Тойе спасибо. Он отдал его в тот самый университет мечты. Художественный. И с того дня в комнате младшего Тодороки куча кружек из-под кофе, разбросанные краски, кисти, шпатели и, в некоторых местах, даже холсты. И куча картин, которые увешаны по всему дому, по желанию старшего. Он был в восторге от того, что у Шото получается все то, чего он хочет. — И так, друзья, это мой младшенький Шото-чан. Молодой Леонардо да Винчи. Ван гог с двумя ушами. Знаете, он реально ахуенно рисует. — Шото бросает в краску от того, как брат его «разукрашивает» перед всеми. Но он терпеливо стоит на сцене. И, даже не брезгует — садится прямо на пол. — И он, именно он, дал мне толчок продолжать писать, после моего тогдашнего очень большого перерыва. Хочу исполнить песню и, скорее всего, к вашему удивлению, это будет сольная песня. Только я и моя гитара. Даже для моего Шо это будет сюрпризом — единственная песня, которую он ни разу не слышал и не видел даже зарисовок. Начнем! Достаем телефоны с фонариками! — Он хлопнул раза три и зал погрузился в темноту. Шото открывает рот от того, как все это красиво. Как голос брата разлетается по огромному стадиону, и весь он горит фонарями телефонов. Он и сам достаёт телефон, с некой забавой включает фонарик и светит всем зрителям. Он перестаёт их боятся, когда звук гитары разливается по залу.

Я снова простыну, стоя на балконе Твой облик я вижу и ничего кроме. Твой свитер весь в красках. А я в огоньках. Ты бледный как сахар. И сладкий, как яд.

У Шото ëкнуло сердце. Рука медленно опустила телефон, и фонарик уплыл вниз. Он раскрыл рот, давясь своим хрипом. Гул зала утих. Он слышал только Тойу.

Себя дай вдохнуть. Словно к чану, Снова я встану. И мне не уснуть.

У Шото поднялась температура. На проигрыше гитары, Тойа повернулся к нему и улыбнулся, что -то произнося губами. Тодороки ничего не разобрал, за что ему стало безумно стыдно. Он подошёл к брату и сел рядом, с интересом слушая продолжение.

… Бело-красные волосы… … Твой шрам на щеке…

Сердце пропускали, казалось, миллионы ударов в минуту. Голова кружилась так, что пришлось опереться рукой на пол. Тойа закончил свою песню и встал со совего стула, поднимая микрофон, чтобы он был по росту. — Друзья, спасибо вам, за то, что вы пришли! Этот концерт был незабываем для меня! Надюсь, что вам понравилась моя новая песня, но я ещё подумал над её выпускам или…? — он улыбается, иммитирует рукой арку возле уха и слышит одобряющий гул из зала. Отдача на его выступлениях гиганская. А Шото, как зачарованный поднялся со сцены и вновь стал улыбаться. Тойа заметил его смущение, но решил сделать всё по-своему. Он подтолкнул брата к микрофону. — Скажи, тебе понравилась моя песня, Шо? — Тодороки начал нервно сглатывать ком в горле, чтобы не показаться мямлей. Он натянул улыбку и, конечно, с помощью методики вдох-выдох, начал говорить. Достаточно спокойно, с чувством, с толком, с расстановкой. — Я всегда ценил творчество Тойи. И мне безумно понравилась эта песня. Так же, хочу сказать ему спасибо, за его поддержку и в моём творчестве тоже. Он реально крутой брат, ребята. Спасибо вам, за тёплый приём. Это правда очень дорого для меня стоит. Я очень колко воспринимаю такое сборище людей, но с вами было безумно классно. Сегодня вы поменяли моё мнение, спасибо вам! — зал улюлюкал, хлопал и всё поддерживающе кричали: Ура! Шото поспешил сойти со сцены, вместе с Даби. Путь лежал в гримёрку, там где они сейчас, ни позже, ни раньше, останутся один на один. Ладони потели, глаза лихорадочно бегали по коридору и вот дверь открылась. Тойа, с тяжелым выдохом, сел на диван и чуть прикрыл глаза. Шото долго молчал, а Тойа, видимо, ждал момента, когда именно он первый заговорит. Как обычно это и происходит — Тойа дождётся своего. — Тойа. Это что вообще было? — Шото повернулся к нему, спрятав руки в сплошной карман свей безразмерной толстовки, и уставил взгляд прямо на брата. Тот сипло усмехнулся, покрывая глаза рукой. — Что? Не понравился мой концерт? — вот еще одно его любимое занятие — притворяться дурачком, пока он не добьётся от оппонента прямого текста или слова. Шото даже не обратил на это внимание, потому что мысли были явно не о том. — Понравился, но… Та песня. Она. Про меня? Ты хотел так посмеяться надо мной? Поставить в неловкое положение, да? — Не неси хуйню. Да, эта песня про тебя и я надеялся, что до тебя, дурика, дойдёт наконец. — Тойа подскочил с дивана и подошёл к Шото, кладя руки на его плечи. — Я люблю тебя. Вот что я хотел сказать. У Шото вновь горели щеки. Глаза встретились с чужими и уже не отвернуться, не хочется показаться трусливым. — А если я скажу, что это взаимно? — Это будет очень даже ахуенно. — Тойа заправил чужую чёлку и прикоснулся к его губам. Ощущение странные, но зато родные. Его губы сухие, искусанные, но зато для Шото это самые мягкие на свете. Он пропустил руку в его волосы и притянул ближе, чтобы старший чуть пригнулся. — Ты же не уйдёшь от меня? — Нет, не смогу. Скорее, я брошу музыку. — хах… Тогда. Я скорее перестану рисовать.