это называют счастьем?

      Женя никогда не любила сидеть дома. Она не любила сидеть в комнате и слушать, как родители кричат друг на друга. Обычно это длилось не очень долго, папа бесился и уходил, громко хлопнув дверью. А мама сидела на кухню и рыдала в ладони. Женя пыталась её успокаивать, но та отмахивалась, отталкивая её от себя, приговаривая, что только путается под ногами. Мама не любила Женю, она знала это, мама всегда говорила об этом, даже на семейном празднике, она при всех сказала, что не хотела иметь такую дочь, как её, папа тогда долго кричал на неё дома, кажется, ударил потом. Женя не знает, её в комнату загнали и велели сидеть там, молчать. Она слышала крики и хлопок громкий, но не дверной, он был позже. Женя долго не решалась выйти с комнаты, но когда осмелилась, то увидела знакомую картину: папиных ботинок нет, мама плачет на кухне и кричит, что ненавидит Женю.       Она не помнит как долго всё это происходило. Помнит, что уже в десять. Двенадцать? Когда она возвращалась со школы, то застала отца, который быстро кидает первые попавшиеся вещи в чемодан, крича на маму. Он не обращал внимания на дочь, которая стояла в дверном проёме и смотрела, как папа застёгивает чемодан и громко кричит.       — Ты, блять, шлюха подзаборная! — он ругается, громко поднимая чемодан. Мама кричит в ответ, что убьёт себя, а папа не реагирует. Он замечает Женю, которая смотрит и молчит. Всегда так. Лишь мокрые от слёз глаза выдают, что она всё поняла, — Жек, маленькая моя, — папин голос смягчается, он опускается на колени перед дочкой, беря её маленькие руки в свои. Сжимает их, гладит большим пальцем, смотрит в глаза и ждёт эмоций. Женя боится заплакать, она привыкла, что мама за это наказывала жёстко. Слёзы — это слабость, так она говорила, — я же не отказываюсь от тебя, я от этой ухожу, а от тебя нет, слышишь? Ты всегда можешь мне звонить и писать, знаешь же? — он обнимает, прижимает к себе, целует в макушку, но это всё так холодно. Без любви, без эмоций. Жене казалось, что так и надо. Что вот она — любовь. По другому же не бывает, верно?       Тогда то отец и пропал. Он не выходил на связь, не отвечал на звонки и смс. Его просто не было. Но была мама, которая начала много пить. Она и раньше не брезговала выпить пару рюмок, но после развода пустилась во все тяжкие. Могла не появляться дома днями, оставляя Женю саму по себе. Тогда она и научилась готовить, убирать, стирать. На первую работу пошла в тринадцать. Листовки раздавала, платили мало, но чтобы купить минимальный набор продуктов хватало. Потом мама привела домой неизвестного мужчину, которого представила, как нового отца. Женя отказалась воспринимать его, как папу. Дядя Лёша. Он всегда был дядей Лёшей. Но она могла сказать ему спасибо. Дядя Лёша перевёз их в нормальную квартиру и откладывал деньги на будущее обучение Жени. Он даже перевёл её в нормальную школу. Отца он ей не заменил, но финансово очень помог. Мама даже перестала пить, только ненадолго, потом снова начала, а дядь Лёша лишь молча уносил пьяное тело в спальню, пока Женя убирала на кухне. Но пить начал и он. Не так много, но пил. Всё также работал, всё также откладывали на будущее обучение, но пил. Женя пьяных ненавидит. Они противны. Особенно, когда лезут обниматься. Мама всегда обнимает, когда пьяна. Обнимает и шепчет на ухо, что-то нежное и приятно. Как раньше, как в детстве. Но уже не то. Уже не нужно.       Школу Женя любила. Она довольно быстро вклинилась в компанию местного авторитета. Сама того не осознавая, она сблизилась с каждым. Маша была рада, что в их компании появилась ещё девушка, а то всё парни.       С Машей она сблизилась быстро. Женя думала, что Маша идеал. Она была умна, красива, а ещё у неё было много татуировок. Маша всегда с Женей носилась и заступалась за неё. Её тёмные волосы были всегда собраны в хвост или тугую косу. На голове всегда была кепка. А ещё мастерка adidas. Женя была готова бегать за ней, как собачка, если та просто пальчиком поманит. Ей казалось, что так нужно.

***

      Маша проводит ладонями по коленям, поднимая из выше, под юбку. Она не идёт дальше, лишь сжимает бёдра, поглаживая.       — Я говорила, что ты прекрасна? — шепчет Маша, не давая ответить, прильнув к губам. Она целует грубо, резко, кусает чужие губы до крови, потом проводит языком по кровоточащим ранкам, слизывая капли крови. Женя плывёт под её руками. Она старается отвечать на каждый поцелуй, не уступать всем девушкам, которых целует Маша. А Маша целует многих. Она не говорит, что хочет быть с Женей, просто наслаждается её покорностью. Женя мозги не ебала, молча делала то, что просили и скандалов не устраивала. А ещё постоянно убиралась и готовила, когда приходила в гости к Маше. Она была удобной. Только Маша бесилась, что Женя не согласна на близость, боится. Говорит, что не готова, а Маше плевать. У неё потребности. Она руку выше поднимает, слегка оттягивая край белья, проводя холодным пальцем по коже. Женя, как от огня отскакивает, руку её убирает и смотрит жалобно.       — Нет, Маш, не хочу я, — она с подоконника спрыгивает, опуская задравшуюся юбку. Женя редко приходит в штанах, ей нравится слушать комплименты от Маши, по поводу её ног. Худых, бледных.       — Блять, кис, — она говорит это без любви, вкладывает желчь и укор, — почему нет? Когда два человека вместе и у них взаимная симпатия, то они спят, в этом нет ничего плохого, — она отходит, но делает это с презрением в глазах, у Жени внутри тепло разгорается, они вместе? Правда? Она улыбается и смотрит, как Маша уходит из туалета. Знает, что Женя побежит за ней и будет покорно идти рядом и просто молчать, иногда задавая вопросы.       Так оно и происходит. Женя спрыгивает с подоконника и идёт следом. Но не молчит, рассказывает какую-то ерунду, от которой уши начинают вянуть. Но она молчит и терпит.       — Я скоро уезжаю с пацанами, — говорит так просто, а Женя в ступор впадает. Она это не воспринимает, Маша раньше часто уезжала на пару дней, неделю, по делам. Они никогда не брали с собой Женю, ссылались, что она ещё мала.       — Надолго?       — Навсегда.       Это было ударом.

***

      Женя сидит на полу возле чемодана и складывает пакетики с белым порошком. Она уже научилась куда стоит ставить, чтобы не спалили, она могла бы просто кинуть на дно, Маша доверяет и не проверила бы, а потом их повязали бы за хранение и перевозку. Но Женя так не поступит, она слишком влюблена, чтобы так просто подставить её и отправить за решётку, но тогда Маша останется с ней. Отсидит и выйдет. Не уедет никуда. В голове никак не укладывается, что она так легко оставляет её одну, уезжает в Москву, а потом куда-то ещё. Они обсуждали это вчера, когда пили. Женя не вслушивалась в разговор, лишь молча смотрела на свой стакан и пыталась сдержать слёзы. Это сложно осознавать. Она сравнивает Машу с отцом, который тоже её бросил. Она не верит, что Маша вернётся за ней, когда обустроится в Москве. Она тогда будет ей не нужна.       — Ну что ты, кис? — Маша проводит ладонями по плечам, переходя к спине, ведя по позвоночнику. Она останавливается на копчике, у Жени замирает дыхание. Она не запрещает ей, поддаётся ласке. Ей хочется, чтобы Маша не забывала о ней, чтобы не заводила каких-то баб, пока она тут ждёт. Маша целует шею, кусает, облизывает, дальше не идёт, ждёт, чтобы Женя сама.       — Я не хочу, чтобы ты уезжала, — тихий голос надломлен. Она вот-вот зарыдает. Поворачивается к Маше, которая вздыхает тяжело, показывая, что устала от этой фразы. Женя говорит её каждый день по несколько раз. Маша уже утомилась.       — Мы об этом говорили, я пообещала, что заберу тебя, как только нормально заживу, только представь. Я, ты, Москва, своя квартира, море бабок, как охуенно будет, верно? — Маша закрывает чемодан и отвозит его в прихожую, продолжая рассказывать про их совместное будущее. Женя начинает верить, Маша никогда ей не врёт, но в голове всплывает папа, который говорил также.       — Папа говорил также, но он не вернулся. Вдруг ты тоже? — озвучивает она свои потаённые мысли, и понимает, что зря. Маша возвращается злая, она громко закрывает шкаф, сильно сжимая ручку.       — Я тебе не на том языке говорю? Блять, Женя, мне что, на коленях стоять и доказывать, что я тебя не брошу и не заведу какую-то бабу? Я не буду обещать, ведь заведу ту, которая давать будут. Ту, которая не будет мне мозги ебать. Жить буду спокойно. Это ты услышать хочешь? Или что, я не понимаю, — Маша на крик переходит. Она смотрит на Женю, а в глазах лишь ненависть, нет того, который был раньше. В нём больше нет нежности и заинтересованности. Слёзы на глазах выступают. Женя опускает голову, чтобы Маша не видела, как слёзы оставляют мокрые следы на щеках, — на меня смотри, блять, — она больно хватает за подбородок, поднимая, заставляя смотреть, — ну да, на что ты ещё способна, кроме слёз. Ты только ныть способна, без меня, — она тыкает пальцем себе в грудь, отбрасывая Женю от себя, словно грязную тряпку, — ты бы подохла и сгнила в этом городишке. Ты должна меня благодарить, что не сдохла и вещи носишь нормальные.       — Маш., — Женя поднимается на ноги, но Маша разворачивается. Она швыряет в неё ключи от квартиры, забирает сумку с пола и уходит, громко хлопнув дверью.       Маша ушла.       Ушла и забрала всё.       Женя падает на колени и рыдает. Она плачет в голос, бьёт пол, раздирает ногтями запястья до крови. Пытается заглушить то, что внутри ноет, но не получается. Только хуже становится.       Заплывший взгляд видит упаковку с белым порошком и карточку на тумбочке. Забыла. Женя видела, как они это делали, но никогда не пробовала. Настала её очередь. Высыпает две дорожки, ровняет это всё картой, зажимает одну ноздрю.       Глубокий вдох.       Внутри всё обжигает, но ей плевать. Жмурит глаза, упирается спиной в стенку и сидит на полу, плакать продолжает, сжимая коленки, впиваясь ногтями.       Она ненавидит Машу.       Пытается убедить себя в этом.

***

      Женя шатается, поднимаясь по лестнице. Ступеньки под ногами плывут, она уже в который раз промахивается и смеётся, когда падает. Поднимается при помощи стены и еле доходит до квартиры. Она не помнит, где была и откуда взяла новую дозу наркотиков. Помнит, что поругалась с матерью и ушла, а дальше всё в тумане. Она знает, что если она дома, то будет выслушивать какая она плохая дочь. Как всех достала. Поэтому медлит, не открывает дверь минут пять, просто стоя перед дверью и вглядываясь в незамысловатый узор, который нарисовали какие-то ушлёпки с первого этажа. Таких здесь много. Ещё бы, живут в самой отвратительном районе, чего ещё ожидать?       Квартира встречает тишиной и холодом. Никого нет? Женя пытается дойти до своей спальни, она врезается во все стены, отталкиваясь от них, ноги её не держат, ей слишком хорошо. Но эффект скоро пройдёт и всё. Она вернётся в суровый мир, вернётся в реальность и будет страдать. С отъезда Маши многое изменилось. Женя больше не та маленькая слабая девочка, которая пряталась за ней. Теперь она сильнее всех, кого раньше боялась. Теперь она авторитет. Маша ей больше не нужна. Она смело заняла её место. Теперь никто не вспоминает про неё, никто не дрожит при упоминании её имени. Все бояться Женю. Считают тираном, а Жене нравится. Ей нравится видеть страх в их глазах, никто не посмеет перейти ей дорогу. Маша хотела, чтобы Женя стала как она, но Женя стала хуже. И Маша этому причина.       — Явилась? — голос матери звучит слишком громко. Женя морщится, садится на кровать, сколько она простояла так? Ноги жутко ноют, значит долго, — где шлялась, дрянь? — кричит мама, входя в комнату дочери. Женя обращает на неё внимание. И ей становится тошно от вида матери. Синяки под глазами, растрёпанные и грязные волосы, одежда в саже и дырках, выглядит хуже бездомного.       — Какая разница, иди дальше развлекайся с мужиками, или что ты там делаешь, — Женя прикладывает руку ко лбу, проверяя нет ли жара. В последнее время она стала часто болеть. Оно и понятно, на улице зима, а она в кедах по снегу ходит, — чего смотришь? Смотри заработаешь себе хламидиоз , — смеётся хрипло, голос совсем пропадает. А мать краснеет, она сжимает полотенце, которое держит в руках и замахивается на Женю, которая не двигается. Просто ждёт, когда мать свою угрозу исполнит, — ну давай, рискни, — она поднимается на ноги и разводит руки в стороны, ждёт. Стоит и улыбается, а в глазах обида видна. Никогда не простит, что вместо воспитания мать спала со всеми подряд. Она выбрала себя, а не дочь.       — Да как ты смеешь? Я работала, чтобы тебя обеспечить, дрянь, — бьёт полотенцем один раз, второй, третий. Она кричит на Женю, хватает её за волосы, оттягивает назад, опуская дочь на колени, — всю жизнь тебе посветила, а ты, паскуда такая.       — Серьёзно? — Женя выворачивает ей руку, чтобы та отпустила её. На ноги встаёт и смотрит злостно. Была бы её воля, то убила бы, но в голове всё ещё образ мамы, которая в детстве дула на ранки, чтобы не пекло. Которая пекла пироги и звала всех на завтрак. Только из-за этих воспоминаний Женя держится, — я сама себе на еду зарабатывала, пока ты шлялась где-то. Потом ты наебалась и привела мужика какого-то. А сейчас и его нет, решила про дочь вспомнить, да, мам? — на глаза выступают слёзы. Она их смаргивает. Смотрит на мать, которая дышит часто и потирает запястья, которые Женя скрутила. Она не говорит ничего. Просто садится на кровать и зарывается руками в спутанные волосы, — чего молчишь? Правда глаза колит, да? — не унимается. Завелась уже. Непрошенные слёзы текут по щекам, — а мне какого было? Ты ребёнка бросила, понимаешь, малолетку бросила, я сама за себя отвечала. Если бы ты помнила, что у тебя дочь, прикинь, есть, то не было бы всего этого, — она наклоняется к матери и тыкает ей пальцем в грудь, — ты виновата во всём этом, слышишь?       — Пошла вон, — тихий шёпот не сразу слышен, — я сказала, пошла на хуй отсюда, свалила к чёрту, чтобы я больше тебя никогда не видела, поняла?       — Без проблем, — Женя хватает рюкзак, где сложены вещи на несколько дней, кошелёк с деньгами, которые на будущую учёбу и уходит. Она обещает себе, что больше никогда не вернётся в этот город, в эту квартиру. Она больше не вернётся к матери.

***

      Если бы её когда-нибудь спросили, какое было лучшее решение, то она бы смело сказала, что это переезд в Питер. Она здесь зажила. Нашла работу, друзей, квартиру. Она счастлива.       — Жек, я дома, — крик из коридора заставляет Женю приоткрыть один глаз и встать с дивана. Она выходит в коридор и встречает подругу с улыбкой на лице. Таня снимает куртку и раскрывает руки для объятий. Она любит обнимать Женю, говорит, что от неё пахнет приятно, — ты снова? — голос садится слегка, когда она разрывает объятия. Таня умоляла Женю перестать пить и принимать, боится, что когда-нибудь это прекратит её жизнь, а Женя лишь отмахивается, говоря, что та преувеличивает. У Тани сердце за неё болит. Они познакомились, когда Женя только переехала в Питер. Она знает её вдоль и поперёк.       — Я немного, я знаю норму, честно. Чай? — Женя тему меняет быстро. Убегает на кухню, включая чайник и достаёт две чашки для чая. Таня тяжело вздыхает, но все равно проходит на кухню и садится за стол. Ждёт, пока Женя приготовит и поставит перед ней чашку. Таня любила наблюдать за ней. Нравилась смотреть, как аккуратно лежат длинные волосы на плечах, как она заправляет их за ухо, когда сильно мешают.       — Ты не передумала краситься? — Таня упирается подбородком в руку, внимательно смотря на светлые локоны, которые собраны в высокий хвост.       — Не знаю ещё, есть предложения?       — Думаю, тебе бы пошёл красный, как думаешь? — Таня водит пальцем по столу, вырисовывая какие-то незамысловатые узоры.       — Красный? Боже, только через мой труп. Ненавижу его, — смеётся, ставя чашки с горячим напитком перед Таней. Сама садится напротив, смотря прямиков в карие глаза напротив. Женя благодарна судьбе, что прислала ей такого радужного человека, как Таня. Она вытаскивает её из любого дерьма, которое только происходило в её жизни. Таня слишком хороша для этого мира.       — Почему нет? Я бы ещё отстригла их по лопатки, — и улыбается хитро. Знает, что для Жени длина её волос важна. Нравятся ей длинные волосы. Всегда нравились.       — Это ты уже загнула, милая.       — Вот умру и так и не увижу тебя с красными, — тяжело вздыхает та, отпивая чая.       — Вот если умрёшь, то я подумаю, — Женя подмигивает и переводит тему.       Знала бы она, что через пару лет выполнит это обещание. Повесилась бы сама.