Твоя ойкумена

Минут через пятнадцать она вернулась в номер. Босая, одетая в чёрную полупрозрачную блузку и подобие арабских шальваров под цвет. Готов поклясться, дамская сумочка ничем не уступает ящику фокусника. Кажется, если засунуть в неё руку, не долог час перевоплотиться в капитана Крюка – какая-нибудь Лавкрафтовская гидра, обитающая в бездонном том колодце, сцапает костлявую и про отрыжку не забудет. Пока ждал Анну, из телефонного динамика откровенничал старина Стинг. Я слушал английскую речь, пел его пространную «A Thousand Years» и вдруг понял, что она обо мне. О ней. – Князь печально отвечает: «Грусть-тоска меня съедает…» – охнув, виртуозно продекламировала моя будущая танцовщица. – Вы будто на плаху с мыслями собираетесь. – А можно на «ты»? – выпрыгнул я из трансового тумана. Она сочинила на своём лице игривое удивление. – Почему нет? Улыбка. Я смотрю на её улыбку, и мне хочется рисовать эти губы на чём угодно. Хочется целовать их, где бы мы ни находились. Я соскучился, но как объяснить и ей, и самому себе, что вовсе не по ним? Как объяснить, что когда в последний раз видел этот взгляд, точно такой – преданный и далёкий одновременно – сам был совсем иным? Мы были не нами. Как? Если только приложить ко всему излагаемому справку из психоневрологического диспансера. Мол, здоров, но с головой всё равно дружить отказывается. Комната успела напитаться дымным оттиском индийских благовоний. Мои пальцы отпечатали в поисковой строке музыкального приложения слово «Amanati», и на приглушённый свет гостиной полетели восточные ноты. Она танцевала. Танцевала. Для меня. От экстатического шока я замер в кресле павшим жертвой Горгоны. Красиво? Не то слово. Это был апокалипсис обалдуя. Откровение без слов. Ещё немного, и я бы закричал от боли и удовольствия. Ещё чуть-чуть, и… – Гефестион! – вырвалось из меня жуткой эврикой. Сорвавшись с места, тело понеслось к заметно опешившей исполнительнице и там заключило её в крепкие объятия. Словно в болезненном бреду, я повторял, молил, прижимал к себе: «Пожалуйста, ты можешь не верить мне… Пожалуйста, только не отворачивайся.» – Я… – она набрала побольше воздуха в лёгкие. – И не собиралась, Александр. – Пообещай. – Клянусь. – прошептала она. Осень, I век после Кайнозойской эры, где-то на территории восстановленного Ирана. – Маттаки, ты отключил его от мумии? – проворчало с той стороны шатра чьё-то раздражение. – Скоро прилетит командор. Поторопись! – Я же сказал, сейчас! У него много снов. – ответил увлечённый ефрейтор. «Мне надо тебя сохранить, чёртов ты Патрокл, – подползнув к прозрачной капсуле с человеческим телом, подумал мальчик и хитро прищурил глаз, украшенный павлиньим разрезом, – но пока поживи в коматозе.» Юный учёный трижды стукнул стальным кольцом безымянного пальца по бронированному стеклу и перешёл ко второму кокону, вмещающему избавленный от крышки саркофаг. – Ну привет, Белоснежка Аминторид. Узнал меня? – ехидно ухмыльнувшись, пропел юноша. – О, не вставай! Куда мне, персу, до твоего благородства?