Quid quid latine dictum sit, altum viditur

…и трусость, несомненно, один из самых страшных пороков… нет, философ, я тебе возражаю: это самый страшный порок. — михаил булгаков мастер и маргарита для кого-то веет ветер свежий, для кого-то нежится закат — мы не знаем, мы повсюду те же, слышим лишь ключей постылый скрежет да шаги тяжелые солдат. — анна ахматова реквием potius mori, quam foedāri Звон стальных подошв раздавался по мостовой. Свинцовые тучи висели сегодня особенно низко, низко настолько, что они, казалось, задевали крыши домов. Острые шпили, устремлявшиеся ввысь, напрасно пытались порвать в клочья серо-фиолетовую массу — купол из облаков был слишком плотным и густым, он не давал ни одному лучу солнца осветить широкие улицы и грандиозные здания, складывающиеся с высоты птичьего полёта в незавершенный из-за столкновения со стеной силуэт пиковой масти. В воздухе царила предгрозовая духота. Вечерние улицы, уже освещенные фонарями, наводнял народ. Солдаты и гражданские возвращались кто с работы, кто со службы, изредка переговариваясь и тревожно оглядываясь на небо в ожидании очередной грозы. Над остроконечными шлемами, фуражками и просто взъерошенными волосами вздымались высокие колонны амфитеатров, стены с барельефами и застывшие в своем горделивом величии статуи. По дорогам проезжали громадные машины на дизельном топливе, между которыми иногда проскакивали мотоциклы. Некоторые из жителей спешили домой, но многие другие предпочитали расслабиться после тяжелой изнурительной работы за кружкой пива в каком-нибудь затхлом баре, благо, хоть это не воспрещалось, хотя такие заведения и контролировались со всей строгостью. Из всей толпы имперцев выделялись трое. Двое широкоплечих солдат с оружием на перевес и особенно высокими фуражками шли по обе стороны от некоего гражданина. Человек этот был ниже среднего роста, его чуть сгорбленная неказистая фигурка казалась ещё неказистей на фоне рослых стражников. Одет он был, мягко говоря, странно: рубашка, не заправленная в брюки, развевающаяся на ветру распахнутая шинель, натянутый на босу ногу левый сапог, очки с разбитой линзой, которые он зачем-то все же напялил на свой длинный нос. В общем, процессия получалась странная, и, если бы Пиковую Империю посещали иностранцы, они вряд ли смогли бы понять истинную причину происходящего. Однако, сами имперцы наблюдали подобную картину чаще, чем хотелось бы. Все прохожие косили взгляды на беднягу гражданского. В большинстве своём эти взгляды были наполнены или подозрением и даже открытой неприязнью, или праздным любопытством. Встречались и взгляды, исполненные жалости и сострадания, но таковые были в явном меньшинстве. Хотя, надо признать, на человека в шинели трудно было взглянуть без жалости. Его тело била мелкая, едва заметная дрожь, которую можно было принять за дрожь от холода, если бы не ужасная духота. Глаза за очками испуганно и нервно перебегали от лица к лицу, ища во взглядах поддержки, приободрения, надежды, но, увы, жалость — лучшее, что ему удавалось в них разглядеть. А угрюмые молчаливые провожатые тем временем вели человека в шинели всё дальше и дальше, к самому центру Империи, прямо к огромному зданию, напоминающему пирамиду, самому высокому строению в стране, туда, где ему назначил аудиенцию Его Величество Император Пик. ••• — Вы безумец, Катулл! И то, что вы написали — полнейшее безумие. — И Вы говорили мне это уже много раз, майор. Но меняло ли это хоть раз мои творческие устремления? Сомневаюсь. Женщина в военной форме в негодовании вскинула брови под тёмными очками. Она хотела ещё что-то сказать, но, видимо, передумала, и села на край кресла, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди. Маркус, сидевший у своего письменного стола, наконец оторвался от тетради и, вперев взгляд в окно, продолжил. — По-вашему, мои стихи и вправду так плохи? — …Этого я не говорила. Я могу не соглашаться с Вашими взглядами, но никогда не ставлю под сомнение Ваш талант. Дерзну даже сказать, что считаю Вас одним из самых одаренных творцов Империи… — Так в чём же проблема? Военачальница неожиданно бросила на собеседника сердитый взгляд и с силой ударила кулаком по подлокотнику: — В том, Маркус Анней Катулл, как Вы своими талантами распоряжаетесь! Обернувшись, Маркус вздрогнул, почему-то вспомнив при виде озлобленного лица Аквилы свою досточтимую учительницу словесности, которая за вольнодумство в сочинениях не раз и не два наказывала его так, как умеют только педагоги кадетского корпуса Пиковой Империи. Стряхнув с себя неприятные воспоминания, поэт сел прямо напротив майора и, пытаясь хоть что-то разглядеть за темнотой ее защитных очков, спросил: — А как, по-Вашему, я должен ими распоряжаться? Аквила нисколько не поколебалась: — Как? Принося их на жертвенник Отечества, разумеется! Служа ему всеми своими силами души и тела! Разве не этому нас учат в- — Кадетском корпусе, знаю, знаю. То есть, Вы думаете, я не служу Родине своим пером? — Нисколько! — руки майора вцепились в подлокотники до побеления костяшек. — Вот как? — Катулл вплотную приблизился к Аквиле. — Значит, под «служением Отечеству» надо понимать замалчивание недостатков? Бегство от проблем? Отрицание очевидных ошибок власт- — Довольно! Я поняла Вас, Анней, но мне не ясно, о каких таких «очевидных ошибках» Вы говорите? Если о до сих пор не разрушенном куполе, то, уверяю Вас, лучшие умы Империи разрабатывают стратегии, чтобы- — Плевать на купол! Не пойму, почему он так сдался всем военным. Как будто кроме него проблем в нашем государстве нет! — Что же касается преступности, — процедила Аквила сквозь зубы, — то мы делаем всё возможное, чтобы защитить от неё гражданских, и, как видите, справляемся мы с этим неплохо. — Да не об этом же! — Катулл вскочил со стула, чуть его не опрокинув. — Перестаньте заговаривать мне зубы, майор! Вы и сами прекрасно знаете, о чем я. Меня не устраивает то, как власть обращается с простыми людьми, теми самыми «гражданскими», которых вы «защищаете». А точнее — то, что она делает с инакомыслящими! Почему, например, все, кто смел сомневаться в Императоре, быстро пропадают где-то на тяжелых заданиях? Ну, знаете, за «опасные идеи», вроде более близкого контакта с чужими странами, разрушения железного занавеса, началакультурного обмена? Военачальница устало сняла очки, чтобы поправить съехавшую вбок чёрную повязку в форме пики на правом глазу. — Я уже говорила вам, Анней, что призвание солдат Империи — оберегать её жителей и выполнять приказы Его Величества… — Как жаль, что второе не всегда согласуется с первым! Майор нервно поднялась со стула и выглянула в окно на противоположной стене комнаты. Улица была пустынна, ни патрулей, ни праздно шатающихся жителей не было — разумеется, в два часа дня любой гражданин Империи ещё либо на службе, либо на работе. Но проверить всё же стоило. На всякий случай. — Что, испугались чужих ушей, майор? Аквила обернулась и увидела перед собой усмехающегося Катулла. — Сейчас рабочее время, разве забыли? — Вы идиот. Маркус круглыми глазами посмотрел на военачальницу. Та сердито жгла его взглядом, в котором поэт увидел страх под прикрытием гнева. Он виновато улыбнулся и тихо проговорил: — Прости, Кэсс. ••• Гроза началась, как всегда, неожиданно. Странно, но первые капли дождя всё ещё застают имперцев врасплох, хотя, казалось бы, какую ещё погоду можно ожидать от такого дня? И, должно быть, никакому жителю Империи не было в эту грозу хуже, чем Маркусу Аннею Катуллу, не только потому, что он несколько часов провёл под дождём без намёка на укрытие от воды и ветра, но и потому, что сейчас он, промокший до нитки и ужасно продрогший, стоял в тёмном холле гигантского здания покоев Императора и ждал. Чего? Он и сам не знал! Его провожатые удалились в темноту коридоров, как только охрана пропустила их внутрь, чтобы, по их словам, предупредить Его Величество о благополучной доставке подсудимого Катулла для аудиенции, которую тот про себя заранее называл допросом с пристрастием. Хотелось ли ему сбежать? Бесспорно! Однако глупо было бы полагать, что Император не расставит охрану по всему периметру здания и внутри покоев. Время здесь тянулось невыносимо медленно, поэтому всё, что Маркусу оставалось делать — так это предаваться воспоминаниям. Кэсс… Лицо подруги детства вновь появилось пред его мысленным взором. Глупая была идея всё-таки — орать про Императора на всю улицу. Хотя, идеи у Маркуса и без этой все так себе. Кассандра всегда была лучше его в том, что называлось «быть истинным имперцем». Волевая, холодно мыслящая, готовая на всё, чтобы исполнить приказ. Всего этого у Катулла не было от слова совсем. Странно, что они вообще подружились. Но их узы оказались удивительно крепки, они пережили и взросление, и расхождение их жизненных путей. Именно с ней он виделся незадолго перед его внезапным арестом. Как она теперь? Наверняка уже про всё знает. Будет ли она скучать по нему, вспоминать о нём? Или решит, что раз Маркус сам виноват, то туда ему и дорожка?.. — Катулл. Идите, Его Величество ожидает Вас в кабинете. Голос стража прозвучал как голос приговаривающего на смертную казнь. Литератор как мог старался не подать виду, но на его голове волосы встали дыбом от осознания приближения собственной участи, так, что даже мокрые и висящие от дождя «рожки», присущие всем жителям Империи, поднялись и превратились в два пучка волос. Медленно двигаясь вслед за солдатами, Катулл, вопреки отчаянности положения, в котором он оказался, подмечал разные детали в интерьере этого чуда пиковой архитектуры; должно быть, насмотренный взгляд ищет, за что зацепиться даже в смертельной опасности. Так, поэт с удивлением заметил, что красота убранства комнат и их огромная величина контрастируют с невероятно малым количеством живущих здесь людей. По дороге он встречал не слишком много охраны и совсем мало слуг, словно бы все эти огромные залы предназначались исключительно для самого Императора Пика. Кроме того, в обставленные со вкусом комнаты и увешанные картинами коридоры снаружи проникало мало света, так что многое оказалось скрыто от глаз. Проходя мимо барельефов, Маркус не мог не останавливать внимание на событиях, о которых они вещали. Самый большой и красивый барельеф был посвящен созданию Пиковой Империи. Посередине был изображён сам Император, тогда ещё просто Король Пик. От его статной, властной и могучей фигуры в доспехах, а точнее, от маленького круглого предмета в его руках, разлетались молнии, а вокруг возводились величественные здания, башни и памятники. Наконец пришли. Перед ними стояла большая двустворчатая дверь из тёмного дерева, испещрённая многочисленными узорами с пиками, мечами, копьями и щитами. Один из охранников постучал. — Войдите. Голос из-за дверей прозвучал сухо, почти безразлично. Ни раздражения, ни злобы в нём не чувствовалось. И всё же Катулл понял, что ничего на свете никогда так не боялся, как этого голоса. Не узнать его было невозможно. Тот же голос звучал с трибуны перед всем народом. Тот же голос отдавал приказы главнокомандующим. По одному слову, что произнёс этот голос, родилась Империя. И сейчас его обладателя с самим Катуллом разделяли всего пара метров… Все эти мысли пронеслись у литератора за пару мгновений, пока стражи синхронно не распахнули перед ним тяжелые двери в покои Императора. Не сразу Катулл смог разглядеть всю комнату целиком. Император Пик, судя по всему, действительно не жаловал яркого света. Кабинет его, а по убранству этой комнаты о ней однозначно можно было судить как о кабинете, был погружён в полумрак. Шторы на окнах были почти занавешены, оставалась лишь маленькая щель, через которую временами проблескивала молния. Небольшая изящная лампа в фиолетовом абажуре, стоящая на письменном столе, излучала неяркий, но приятный свет. Шкаф из темного дерева, забитый книгами, стоял немного в стороне от стола, разглядеть его было труднее, однако, это Катулл должен был признать, сама величина и заполненность шкафа говорила об Императоре как о заядлом чтеце. На противоположной от окна стене висела большая и подробная карта мира. Вся она была сплошь покрыта флажками, приколотыми на кнопки обрывками бумаги с заметками и прочими записями. Два мягких пурпурных бархатных кресла стояли по обе стороны от письменного стола. На самом столе кроме лампы стоял телефон и лежало некоторое количество книг и бумаг. — Нагляделись, Катулл? Может, пройдёте наконец внутрь? Или хотите беседовать со мной в дверном проеме? Голос, тот же, что и несколько секунд назад, вывел литератора из ступора. Он, поспешно оглянувшись на своих любезных провожатых (ему показалось, или на их суровых лицах и впрямь промелькнула усмешка?), сделал пару неверных шагов внутрь кабинета, тут же услышав за собой шаги стражей и скрип притворённых дверей. Прямо перед Катуллом за письменным столом сидел Император, скрытый в нависшей над ним тени. Он, склонившись над поверхностью стола, уперев в него локти и скрестив пальцы, держал их на уровне лица смотрел на поэта исподлобья, вперив в него пристальный тяжелый взгляд из-под нахмуренных бровей. Своего посетителя Император принимал при всём параде, в тяжёлых внушительных доспехах, в которых обычно пребывал перед народом. Император безмолвствовал, продолжая выжидающе смотреть на своего гостя. В полумраке кабинета повисла гнетущая тишина. «Проклятье, чего ж он ждёт-то?!» Наконец, не выдержав напряжения, первым тишину нарушил Маркус: — Вы… желали видеть меня, Ваше Императорское Величество? — Желал. Голос хлестнул воздух, как плеть с металлическими наконечниками. — …Зачем же? — Сами не догадываетесь? Под тяжелым взором правителя Катулл нервно сглотнул, лихорадочно пытаясь придумать вразумительный ответ. — …Догадываюсь, Ваше Величество. — Ну так озвучьте свои догадки. А я послушаю. Сзади послышался смешок, который, правда, тут же затих, как только император вопросительно приподнял бровь на стражу. Тут Маркуса вдруг словно огрели по голове. Смешок охранника послужил чем-то вроде отрезвляющей оплеухи. До Катулла наконец дошло: да над ним же потешаются! Шутка ли: сначала выставить на всеобщее обозрение перед толпой граждан, как какого-то преступника, предателя Родины, потом привести сюда, в этот тёмный зловещий склеп, не знающий света солнца, а сейчас заставлять его отчитываться, как нашкодивший кадет! Отчитываться перед тем, кто и так всё знает! И почему его вообще должно волновать решение Императора? Он и так знает, каким оно будет. Просто Его Величеству захотелось напоследок посмеяться над ним. Словно хищник, поймавший в когтистые лапы жертву и знающий, что она никуда не сбежит, решает немного поиграться с ней, посмотреть, как она мечется между его когтями, ища выхода, а как надоест — съедает ее. Маркус решил не давать хищнику такой возможности. Врожденная гордость имперца взыграла ли в нём в роковую минуту, или то была отчаянная храбрость прижатой к стене жертвы, не ясно. Но Катулл вдруг выпрямился, вскинул голову и взглянул Императору прямо в глаза. — Разрешите озвучить. — Разрешаю. — Моя догадка состоит в том, Ваше Величество, что меня вызвали сюда за попытку сказать правду. В кабинете вновь повисла тишина. Казалась, даже гром за окном стал тише. Маркус слышал лишь своё прерывистое дыхание и барабанный бой собственного сердца. Наконец Император, до этого, кажется, обдумывавший слова поэта, вгляделся в него чуть пристальнее. — Объяснись. «Ну, не отступать же теперь. Выскажусь — а там хоть расстрел, хоть каторга» — промелькнуло в голове у Катулла. — Охотно. Мне известно, за какие строки меня вызывали сюда. Я могу их повторить, если изволите. Его Величество вопросительно-изучающе поднял брови на дерзкого мальчишку, затем откинулся на спинку кресла, удовлетворительно кивнув. — Что ж, почему бы и нет. Валяйте. И Маркус отчеканил. — «Ты, своим сапогом попиравший народы, Кто хотел для себя одного лишь свободы, Ты свободую нашей довольно игрался. Час расплаты пришёл. Король голым остался.» Позади себя поэт услышал вздох страха и изумления, изданный солдатами. Он прямо-таки затылком чувствовал, как они жгут взглядами то его, то Императора. Тот, в свою очередь, остался удивительно спокоен. После непродолжительных раздумий он махнул рукой в сторону выхода. — Охрана! Свободны. А Вас, Катулл, я попрошу остаться. Потолкую с Вами наедине. Увидев непонимающие лица стражников, Пик снова пугающе нахмурил брови. — Я неясно выразился? Какое именно слово вам не понятно: «охрана» или «свободны»?! Те поспешили удалиться и закрыть за собой двери. Когда их шаги затихли, Император сделал последнее, чего Маркус мог от него ожидать: он вдруг громко рассмеялся, что на фоне продолжавшейся грозы с её громом и молниями выглядело несколько жутко. Да что там «жутко»! Катулл сперва подумал даже, что Его Величество сошёл с ума из-за столь нетипичной для него ситуации. Однако вскоре правитель успокоился и снова начал говорить, поначалу — с некоторым трудом. — Ха… ха… голый король, да? Это ты загнул, на это звание у нас есть претенденты и получше! Хах… но в остальном — неплохо! Это ведь только отрывок? Я слышал стихотворение целиком, жители по секрету передают его друг другу, и, должен сказать, ты остёр на язык. Из-за такой неожиданной перемены в поведении Императора Катулл стоял в оцепенении, теперь уже абсолютно не зная, как реагировать. — Чего стоишь, как истукан? Присаживайся уж, и, раз начал, то теперь расскажи мне, «что хотел сказать автор». А, и тебе не помешало бы согреться. Вино какой страны предпочитаешь в это время дня? Маркус, всё ещё не осознавая как следует происходящее, сел в кресло напротив правителя. В это время сам Пик рылся в шкафу и, немного погодя, вернулся с бутылкой голубоватого оттенка и двумя бокалами. — Мне, например, по вкусу вот это. Прямиком из подвалов зонтопийских монастырей. Он разлил вино по бокалам, придвинув один Катуллу, и тот несмело отхлебнул. Вино действительно было превосходным и уж точно было вкуснее пива из местных баров. Поэт почувствовал, как тепло разливается по его телу, и, немного осмелев, ответил. — Я… кхм, вложил в своё стихотворение некоторые свои соображения… насчёт того, что власть предержащие частенько обращаются с жителями Империи недостойно, например, проявляя излишнюю жестокость… — Угум. Кто именно? — А это не будет считаться- — Доносом? Нет, всего лишь доверительной беседой. Кроме того, если служивые творят беспорядки на местах, я должен знать об этом. Катулл, несколько смутившись, назвал несколько имён — тех военных и штатских начальников, о которых он не понаслышке знал, как о превышающих служебные полномочия. Пик черканул карандашом что-то на листке бумаги. — Так-так… проверим. Даже Император не может уследить за всем в одиночку, как видишь. Но это ведь не главная тема твоего стихотворения? — Да… главная тема — свобода. Свобода слова, свобода творчества. Мне не хватает этого в нашей стране. Император вздохнул, положив подбородок на скрещённые пальцы. — Очень хорошо тебя понимаю. Но тут, боюсь, я ничем не могу помочь. — Но почему? — Маркус недоумённо посмотрел на помрачневшее лицо правителя. Пик в угрюмой задумчивости стал крутить в руках опустевший бокал. — Слишком рискованно. Свобода граничит со вседозволенностью. Ты не знаешь, какого это, управлять таким народом, как ваш. Имперцам необходима железная рука правителя, без неё они не будут мне подчиняться, потому что слишком привыкли к другому обращению. Буду милостив — и они посчитают это слабостью, размягчею — и они найдут себе другого, «настоящего» правителя. Такими уж я вас сделал. Поэт возбужденно хлопнул ладонями по столу. — Неправда! Вот я, например- — Ты — исключение. Этим ты мне и интересен, — Император наклонился ближе к своему собеседнику, — ты умеешь думать своей головой. Здесь такие — большая редкость. Ты мог бы быть мне очень полезен, Катулл. Маркус непонимающе взглянул на Его Величество. — Что… что Вы хотите этим сказать?.. Император Пик отодвинулся от стола и принял торжественный вид. — Ладно, хватит разговоров. Маркус Анней Катулл, я хочу предложить Вам должность при дворе. У литератора отвисла челюсть. Он моргнул раз, другой, потом потряс головой и переспросил. — Я? При дворе? Ваше Величество, вы же- — Я абсолютно серьёзен. — Но… ведь нужно специальное образование… — Я уже осведомлён о Вашем месте обучения. Вашего образования достаточно. Главное — котелок у Вас варит, остальное — второстепенно. У меня почти нет людей, с которыми я советуюсь в своих решениях, и они не близки простому народу, в отличие от Вас. Ну, что скажете? Катулл с минуту о чём-то раздумывал, потом сказал: — А как же поэзия? Я не могу оставить её, пусть даже и ради высокой должности. — Не только ради неё. Вы, судя по Вашим стихам, всегда хотели изменить то, что происходит в Империи, сделать её лучше. Считайте, Вам выпала такая возможность. — Вы не ответили на мой вопрос, Ваше Величество. Пик чуть раздражённо глянул на собеседника и, помедлив, пробурчал: — Сдалось же Вам это творчество… Ладно, угадали. Это единственное условие. Вы можете продолжать писать, но Вашим цензором буду лично я, я сам буду давать Вам разрешение на публикацию. Надежда, только начавшая подниматься в груди Маркуса, упала куда-то на дно. Снова цензура! И, скорее всего, ещё более строгая! Тупоголовых цензоров в конторах он ещё мог обмануть, но Императора — можно было даже не пытаться. Поэту казалось, что он видит его насквозь. — …Всё же, не думаю, что подхожу Вам. Для такой должности есть претенденты и подостойнее. Скажем, майор Аквила… — Аквила? Кассандра Понтия Аквила? Император Пик издал смешок до того неприятный, что у Катулла по спине пробежали мурашки. — Д-да, именно она. — Значит, Вы не знаете? Забавно. — Не знаю что?.. — Истинную причину Вашего нахождения здесь. Страшная догадка пронзила Маркуса электрошоком. Он попытался отогнать навязчивую мысль, но она продолжала крутиться у него в голове. — Нет… нет, она бы не смогла… — Вы думаете? Император посмотрел на потупившего взгляд поэта почти с сочувствием. — Опасно доверять людям, которые называют себя вашими друзьями, дорогой Катулл. Вы на собственном опыте в этом убедились. Что же касается майора Аквилы… она получит своё повышение, но держать такого человека рядом с собой я не намерен. Вы в качестве приближённого устраиваете меня куда больше. Итак? Маркус долго пялился в стол, напряжённо думая. Потом, подняв взгляд, медленно спросил: — А если я откажусь? Император усмехнулся. — Что ж, это Вы сами прекрасно описали в своём стишке. Катулл вспомнил. «А тот, кто поспорить с тобою пытался, В безвестно пропащих навек затерялся.» Они выжидающе смотрели друг на друга. Перед мысленным взором поэта проплывали образы из его жизни, казавшейся теперь столь далёкой. Жизнь по режиму, строгие цензоры, тонны оружия, Кэсс, то, что заставило её донести… — Так Вы решили? Маркус решил. Он решил ещё тогда, когда впервые взялся за перо. Он уже знал, что ответит.