Балконы напротив

— То-есть мы знакомы ещё с детства? Я не могу поверить в это, — всплеснул он руками в явном шоке. — Потому что ты не помнишь? Неудивительно. Зато я помню наше прошлое и буду хранить его всю свою жизнь, — сказал он Дазаю, сидевшему напротив, на краю кровати. — Как я потерял память? Как вообще такое возможно? Я ведь помню Достоевского и всё другое, кроме тебя. Вообще ничего не понимаю! — он опустил голову и схватился за свой каштановый волос. — Тебя сбили, — сказал он чуть дрожащим голосом. — Это было двадцатого июня. Тебе вот-вот исполнилось шестнадцать. Вы опять с Достоевским не поладили между собой. Мы с тобой планировали праздновать в этот день, ведь Достоевский каждый твой день рождения разрешал проводить лишь с ним. Утром ты позвонил мне и начал кричать и плакать в трубку, — он очень сильно сжал кулаки и стиснул зубы. — Ты умолял меня уехать с тобой хоть куда, только бы подальше от него. Не могу утверждать, что ты был в себе в этот момент. Это была настоящая истерика, — сказал Чуя, не в силах поднять взгляд и посмотреть в карие глаза, полные недоумения и, возможно, что злости и ненависти к нему. — Прости, но я не знаю, что этот человек сделал тебе. Я не смог помочь. Не смог спасти от этого. Ты просто рыдал мне в трубку, а я не знал, куда себя деть, — он сильно обнял себя за плечи, пытаясь хоть немного успокоиться. — Ты согласился сбежать со мной? — лишь это прозвучало в ответ. — Да… Ты не стал собирать вещи. Мой отец бы позаботился об этом. Подождав вечера, когда Достоевский уснул, ты сразу же запрыгнул на свой любимый байк и поехал ко мне на ужасно быстрой скорости. Осаму…прости, — внезапно он упал на колени перед сидящим Дазаем и смотрел в его полные непонимания и печали глаза. — Прости, что я согласился. Прости, что ты поехал ко мне в этот день, — Чуя положил свою голову на колени. — Я…не знаю как реагировать на это. Почему…твой вины в этом нет. Встань, прошу. Не унижайся, — он, как бы пытаясь успокоить его, положил ладонь на макушку и взъерошил рыжие волнистые локоны, собранные в небрежный пучок. Дазай никогда не видел его таким. Чуя всегда был как с иголочки. Сейчас же, в домашней одежде он выглядит очень открыто и незащищённо. — Почему я потерял память? Произошла авария, как я полагаю. Прошу, расскажи всё в подробностях, — Чуя поднял голову. — Я позвонил тебе, когда ты уже ехал. Ты ответил, и в следующее мгновение раздался…стук, визг, — и вновь он припал к своим любимым коляням, беззвучно пуская слёзы. — Дазай, прости. Прости меня. Я ведь… Дазай. Я люблю тебя. В тебя…въехали. Сбили. Мы не знаем, кто это был. Не знаем. Тот вызов…наш разговор…сохранился. Каждый Чёртов день я слушаю твой голос и каждый день убеждаюсь всё больше в том, что нам нельзя быть вместе…без меня ты был счастлив. — Не реви, прошу, ведь я живой и здоровый. Хочу послушать эту запись. Сможешь устроить? Без лишних слов Чуя вытащил маленький телефон из кармана. «Я еду, Чуя. Уже скоро мы встретимся. Ты готов к нашей совместной жизни без всех этих проблем?» «Я жду тебя, Осаму. Мама приготовила нам пирог. Яблочный, твой любимый» «Чуя, как же я люблю тебя! » «Я тоже… — прозвучал громкий визг тормозов, а затем глухой удар и чьи-то крики. — ДАЗАЙ!» -… — от такого у Дазая пошли мурашки по всему телу. В последние секунды записи Чуя почти до боли сжал бёдра своего любимого, будто-бы эти события сейчас происходят снова, а Осаму в опасности. Чуя больше никогда не отпустит его. Никогда. — Я потрясён. Это…кажется, что я должен был умереть от такого удара на такой скорости. — Я пытался тебя навестить, но Фёдор был категорически против этого. Доходило до драк с санитарами. Папа говорил мне, что ты сначала проходил реабилитацию, но потом прекратил её посещать. — Почему ты…просто не подошёл ко мне когда-нибудь и не сказал: «Эй, привет, я твой парень. Ты просто потерял память, потому что тебя сбили. Я всё ещё здесь, рядом и никуда не уходил», — уже второй рукой он зарылся в рыжий волос. — Я не хотел нагружать твой мозг ещё и этим. Увидев меня, ты был бы шокирован. Твой мозг бы не выдержал такого переизбытка информации. — Ты бросил меня, Чуя. Я стал обузой. Я повредил только память? Переломы? — Нет, конечно! Дазай, я никогда не бросал тебя. Я всегда был рядом, хоть и мысленно, — он, сказал это, не поднимая головы. — Ты сломал кости на руках, ногах и на грудной клетке. Восстанавливался ты недолго. Я даже представить себе не могу, как ты ходил в школу со сломанными костями. Да, некоторые зажили полностью, а некоторые нет. — Почему я этого не помню? Ты же ходил ходил в одну школу со мной? — смутился Дазай. — Нет, обучался на дому… Я больше не смел подходить к тебе. Да и сам Достоевский был такого же мнения. Вы уехали из того города. Мы окончательно потеряли вас. Я опустил руки… Мне казалось, что ты был лишь сном, который я никак не могу забыть. Но оказалось, что ты в Йокогаме. Какая ирония! Мы же сами сюда переехали. А я не мог найти тебя. Я даже не пытался, — он вновь сжал бёдра Дазая. — Примерно год назад…ты перевернул мою жизнь с ног на голову! Я нашёл тебя возле мусорки моего дома. Ты был очень пьян. Бормотал что-то невнятное и просил поскорее застрелить тебя. Знаешь, я был в ужасе и счастье от такого. Я ведь уже навсегда попрощался с тобой. Даже с твоими прошлыми друзьями ты не был в таком состоянии. С того момента я решил защищать тебя от самого себя. Ты хоть понимаешь, что мог умереть, тебя могли похитить или изнасиловать? Мне противно такое осознавать. — Я не понимаю лишь одного — почему ты был не рядом со мной физически. Я чувствовал постоянную пустоту и печаль. Знаешь, как я хотел, чтобы кто-то просто подошёл ко мне и хотя бы обнял. Возможно, сказал, что всё рано или поздно наладится. — Я был рядом. Ты просто не помнишь. Кто же отводил тебя домой все эти дни? Я не мог тебя бросить одного, пытался наладить твою жизнь любыми силами. — А я просил тебя об этом? Уверен, будь ты рядом со мной, не пришлось бы даже думать о моих слабостях. У меня был бы человек, ради которого я бы стал сильнее. И поступил ты в медицинский только ради меня? Да? — Да. Только ради тебя, хотя медицина начала меня привлекать. — И спал с другими ради меня? Да? А потом прикасался ко мне грязными руками, которыми ты трогал чужие члены. Смотрел мне в глаза, а сам крутил романы с другими. — Дазай…нет. Прости… — Думал, что я не узнаю? Ты ошибся. Какого было…изменять человеку, который всё равно ничего не помнит? Это не значит, что я тебя не люблю. Я ведь… — он остановил поглаживающие движения руками. — На том балконе меня будто молнией прошибло. Я, совсем не зная тебя…влюбился…снова…с первого взгляда. А ты? Наслаждался членом Шибусавы? Ах, точно ты страдал от его размера. Ещё и плакал мне об этом. Я обещал принять всё как есть, но ты многое не договариваешь мне. Будь честен со мной и самим собой. Иначе…это всё будет зря. Я всё ещё могу покончить с собой и перестать терпеть все эти страдания, свалившиеся на мою голову за такой короткий промежуток времени, — сказал он спокойным голосом. — Осаму… — за долю секунды он смог поднять голову вверх, чтобы сказать правду, смотря в родные и любимые глаза. — Да, я…изменял тебе. И не один раз. Тачихара… Хигучи, Шибусава, Акутагава и множество девушек на час. Я занимался с ним сексом, но мне было противно. Осаму, я их ненавидел. Их и себя. Я готов был отрезать себе член. Я не смог забыть тебя. И как бы это не звучало мерзко, но на их месте я тоже представлял тебя. Даже когда нашёл тебя, я пытался забыть. — Зачем ты ложился под них? Почему не помог мне всё вспомнить? — Дазай смотрел в голубые глаза, которые успели покраснеть за их разговор. — Я думал, что без меня тебе будет лучше, но оказалось, что нет. Просил же не влюбляться в меня. Ты никогда не слушаешь. Прости, Осаму. Я ведь люблю только тебя. Прости. Прости меня. — Ты не поверишь, но я прощаю, — сквозь усталость он смог улыбнуться. Чуя был шокирован, но через мгновение тут же принялся целовать колени и бёдра Дазая, при этом причитая о любви: — Я люблю тебя. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Осаму, я люблю тебя. Спасибо. Спасибо, Осаму. Я люблю тебя. — У меня сейчас мозг взорвётся от переизбытка информации… Моя мать мне не мать, про настоящего отца я ничего не знаю, оказывается, что я не помню половину своей жизни. — В психушке. — Кто? Как это в психушке? В какой? И встань уже. Иначе родители, увидев твои колени неправильно нас поймут. — Достоевский постарался. Твой отец и Мияко сейчас в психбольнице. Они ему чем-то мешали. И я больше никогда не отпущу тебя. — Мияко не моя мать. Кто…она такая? — Нам не известно. Она появилась из ниоткуда и усыновила тебя. — Моя мама? Кто она? — Одному Достоевскому это известно. Он тщательно скрыл любую информацию о ней. Я пытался расспрашивать отца об этом, но он молчит. Мияко…усыновила не только тебя, но и Достоевского с Гоголем. — Что? Как это… Гоголь…это тот новый ёбырь отца. Они что, знакомы с детства? Стой-стой, дай мне немного передохнуть… — Осаму, с сегодняшнего дня я буду честен с тобой. Теперь ты готов улететь со мной от всех этих проблем? — он приподнялся и оказался с Дазаем лицом к лицу. — Теперь я готов пойти за тобой хоть в самую пучину океана, — он подался вперёд, чуть прикасаясь к шершавым, горячим губам Чуи и постепенно углубляя поцелуй… * — Стоит признать, что ты делаешь очень вкусный чай. Где научился такому мастерству? На помойке? — Достоевский медленно делает глоток содержимого чашки. — Каждый раз не могу насытиться им. Я будто бы попадаю в Нирвану. Хотел бы ты оказаться там? — они с Гоголем решили провести время в кабинете Фёдора за попиванием чая и обсуждением их злодейских планов. — Я не буддист, чтобы хотеть попасть туда. Мне достаточно Рая, если там будешь ты, — Николай игриво подмигнул сидящему напротив достоевскому. — Со мной в жизни ты никогда не достигнешь абсолютного покоя. Если ты так этого хочешь, то я смогу устроить для тебя настоящий рай, где ты будешь по-настоящему спокоен и счастлив. — Знаешь, я бы хотел попасть в Эдем. Бог создал его специально для человека. Это наилучший подарок, что можно принести для такого существа. Я бы хотел найти это место, но боюсь, что меня бы сразу оттуда выгнали. Уж слишком много зла причинил людям. — Да, если бы ты туда попал, то не задумываясь бы искусил змея искусителя, — Гоголь хихикнул и отпил чёрный чай. — слушай, а что бы ты сделал, будь ты Иисусом Христом? — увидев сморщенное лицо Достоевского, он сразу же сделал недовольное лицо. — не смейся! Я ведь абсолютно серьёзен! — Просто ты задаёшь очень глупые вопросы. Я когда-то знал одного человека, который пытался познать множество религий. Её это очень интересовало. Вся религия казалась ей очень интересными книгами, которые из поколения в поколение веками переписывались. Однажды я спросил, почему, хоть она и не верит в бога, но каждый день молится христианскому. Есть же очень много Богов на выбор. А она сказала, что я несу чепуху. Я считал её своей Марией Магдалиной. Ты ведь знаешь кто это? — в глазах Николая он видел лишь недоумение. Тот был далёк от всего религиозного. Он никогда не оппозиционировал себя, как верующего человека. На это Достоевский лишь закрыв глаза и улыбнулся. — Мария Магдалина Это первый человек, который увидел воскресшего Иисуса. Ходило множество легенд о том, что Мария является некой возлюбленной мессии. Я же считаю, что это было больше чем какая-то любовь. Это была поистине волшебная химия между ними. — Я понимаю твою безграничную любовь к Сасаки. А любила ли она тебя? — Фёдор чуть не поперхнулся чаем и отложил его в сторону от греха подальше. — Мы что-то отошли от темы. Если бы я был сыном божьим, то непременно бы использовал это для своих целей. Ты когда-нибудь задумывался о том, будь ты всемогущим, то первое, что сделал бы - помощь другим? Думаю, что нет. Зачем же всем разбрасываться своим даром направо и налево? Я бы ещё понял, будь обладателем силы благородный и добрый человек, но я ужасен. Я ведь понимаю, что причиняю людям только зло, но мне это нравится. И уходить с этого пути я не намерен. — Будь ты всемогущим, то непременно бы воскресил её. Она бы проснулась из вечного сна и никогда бы не впадала в него обратно. Но как же Осаму? Если бы тебе дали выбор, то кто бы это был? — чаша Фёдора вновь не смогла достигнуть его уст. — А если скажу, что это был бы именно ты? Поверишь мне? — Нет, но вот ты мне поверишь, скажи я так. Фёдор, так Сасаки или Осаму? — Я не буду тебе отвечать на этот вопрос. Он слишком вызывающий. — Ладно, — сказал он, как бы признавая, что тема закрыта. Николай явно хочет использовать множество сказанной информации против Фёдора. — Скоро Осаму будет всегда со мной. Это так будоражит кровь. Уже от одного его недовольного личика я возбуждаюсь. Я даже представить не могу, с каким выражением он будет мне делать минет, — он засмеялся. — Только ты способен на похищение человека прямо из-под носа Мори. Они ведь думают, что всё спланировали. Какие же это глупцы, — Николай был зол. Безумно зол от того, что Фёдор хочет быть с Осаму, а не с ним. При первой же возможности он попытается убить этого сопляка. Из мыслей его вывел внезапно успокоившийся голос: — Николай, ты знаешь, что нужно делать. Уже пора выходить, иначе Осаму навсегда улетит от меня, словно Икар. Одна нога здесь, другая там, понял? — Будет сделано, босс! — с иронией сказал он, вскочив и положив руку к виску…