Попутчики

От Воронежа до Приморья путь неблизкий, но чего не сделаешь для бизнеса. Поэтому Антон Андреевич собирается, пакует чемоданы и кейс для солидности, едет до Москвы и там садится в поезд до Владивостока — он терпеть не может перелеты. В купе никого — он купил двухместный СВ, чтобы неделя в пути прошла хоть с каким-то комфортом, и искренне рассчитывает, что всю дорогу проедет один. Ну где еще найти дурака, готового отстегнуть пятьдесят кусков за недельную тряску по рельсам? Но на третью ночь где-то в Омске к нему садится хлыщ: девятьсот чемоданов и сумок, включая маленькие размером с косметичку. Как у бабы, и ей богу, но лучше б это была баба. Хлыщ еле распихивает их все по своей половине купе, сразу же натягивает на глаза шелковую маску для сна и отворачивается к стенке. В целом, это ничего — знакомиться не лезет, Антон Андреичу не мешает, но что-то в нем неясно раздражает. Он решает, что это потому что невежливый, мог бы хоть руку пожать, как нормальный мужик. Но разве нормальные мужики спят в шелковых масках? В купе сразу становится неуютно. Вынужденный поджаться, он собирает со стола свои распечатки и выкладки, пакует обратно в кейс и недовольно вздыхает: не поработаешь. Идет в вагон-ресторан. В ночи тут пустынно, еда холодная, так что Антон Андреевич удовлетворения не чувствует и на сон грядущий заказывает себе стакан пива. С ним становится полегче. С утра он первым делом видит, что хлыщ уже проснулся, умылся — дверь в душевую слегка приоткрыта — и переоделся в хлыщовский же домашний костюм. Это явно прям так и называется: слишком все мягкое, уютное и в тон. Нормальные мужики такого не носят, майки и треники — для кого? Даже солидным мужчинам, к которым Антон Андреич не без удовольствия себя причисляет, куда больше подходят старые спортивки, чем специально купленный костюмчик в пастельных тонах. Он решает: хлыщ — наверняка пидорас. Ну конечно, такая фифа, что и в обычном вагоне ему не едется. Сразу становится гадко, до кислого привкуса во рту, и мелькает тревожная мысль: а сам-то он не так выглядит — изнеженным, напыщенным, манерным? Мысль приходится гнать. Хлыщ не обращает на него никакого внимания, но Антон Андреичу неудобно. Чувство странное, будто это в его собственной квартире поселился чужак. И, помаявшись так и этак, разложив и снова собрав свои бумаги, потеребив на носу надетые для важности очки, он сдается и протягивает руку первым: — Антон Андреевич, а вы? Хлыщ непонимающе поднимает на него глаза и вытаскивает из уха один наушник. — Как зовут вас, говорю? Вместе едем. Докуда соседями будем? — приходится повторить, и Антон Андреич уже жалеет, что все это начал. — Арсений, — прохладно говорит хлыщ, хотя руку жмет пристойно — он ждал скорее, что по-девчачьи еле-еле уцепится за пальцы. — До Уссурийска. То есть почти до самого конца. Про себя Антон Андреич крепко матюгается, отчего-то волнуется, и повторяет по-идиотски: — А я Антон. Андреевич. Мне дальше вас выходить. Арсений вежливо и все так же прохладно улыбается, кивает и убирает руку, тут же теряя к нему всякий интерес. Ему явно куда важнее что-то в телефоне, хотя связи на перегоне нет, а до ближайшей станции ехать и ехать. Антон Андреич чувствует себя глупо и остро жалеет, что в поезде нельзя курить. Вечером, спустя три больших станции и еще с десяток коротких, но так нужных перекуров, Антон Андреич разгоняет скуку и копящееся раздражение игрой в телефоне. Он упоенно рубит на куски летящие со всех сторон арбузы и ананасы, когда Арсений вдруг ныряет под свою полку в очередной чемодан. Там у него свое полотенце — здоровенное и пушистое, какая-то пижама и банки с кремами. Ебаный же рот. Антон Андреевич вскакивает, как ужаленный, и снова несется в вагон-ресторан. Как будто правда с бабой едет. Лучше бы с бабой. Он жует свой шницель и сам про себя думает: надо же, смутился. Приходится глушить непонятную тревогу бокалом коньяка. Ночью он шастает. Антон Андреевич слышит сквозь сон, как он щелкает дверью туалета, слышит упругий стук воды по железной раковине, еще какую-то возню. Через время снова — на этот раз отодвигается дверь купе, запуская спертый, особенно пахнущий поездом воздух из коридора. Он уходит, а Антон отчего-то лежит и ждет, когда вернется — молча, с закрытыми глазами и не меняя позы. Что там можно делать, в коридоре? Может, скоро станция? Но поезд едет и едет, станции все нет, и Антон в конце концов засыпает, убаюканный мерным перестуком под полом. Снится всякое. То ли кабаре, то ли что — перья, яркие краски, желтые лампы по раме зеркала — в общем, ерунда. А еще ощущение какой-то тесноты, будто кто к нему притерся в узком пространстве этой выдуманной гримерки, дышит в ухо горячо и обдает запахом пудры. Или крема, говорит мозг — кремом этим пропахло все купе, как будто в парфюмерном магазине. Кто-то притершийся во сне сразу приобретает знакомые черты и холодное выражение лица, но жаться не перестает — и Антон Андреевич в ужасе просыпается. У него колотится сердце и член торчит на двенадцать часов. Мать-перемать. Антон Андреичу тридцать семь, у него бизнес, кожаный кейс, теннис по субботам, симпатичная секретарша и первые, едва заметные зачатки солидного начальственного живота. У него за плечами два развода, виски седеют, а во Владивостоке ждет сделка на двадцать миллионов. Ему утренний стояк ни по возрасту, ни по статусу, а муторные сны вообще ни к чему. Он осторожно приподнимается на полке, видит, что хлыщ еще спит — правильно, прошатался же невесть где всю ночь — и быстро и стыдливо юркает под душ. Весь день он сидит смурной и отчаянно страдает, что из купе некуда деться и нечем заняться. Арсений пьет чай, купленный у проводницы, и стакан тоненько гремит в ажурном подстаканнике, вызывая головную боль. То и дело Антон Андреевич будто чувствует на себе его взгляды, так что хочется поднять плечи и огородиться, но каждый раз, стоит поднять глаза, он видит только, как Арсений с головой занят чем-нибудь другим. Наконец, Антон Андреевич не выдерживает — в воздухе будто подвешена недосказанность, хотя они ничего друг другу и не говорили — и низко бурчит: — Вы не давали мне спать, — говорит, и тут же спохватывается: не двусмысленно ли звучит? Но вряд ли же хлыщ догадается, что ему снилось. Антону хочется дать себе оплеуху. — Разбудил? — отзывается Арсений. — Извините. И никаких тебе оправданий, куда и зачем ходил. Он определенно раздражает. Антон пробует еще раз: — А вы, случайно, не переезжать? Выходит с претензией, как это сейчас говорят, пассивно-агрессивно. Но количество чемоданов, которые аж торчат из-под соседней полки, само на это толкает. — Нет, — отвечает Арсений так же бесстрастно, и явно не собирается продолжать. Но при этом снимает наушники и кладет в кейс, и откладывает телефон, и грудью подается вперед на сложенные на столе локти, как будто сдался и все-таки приготовился к разговору. Антон Андреевич немного теряется. — А я по работе, — он кивает на стопку документов на своей половине стола. — У меня бизнес, утеплители делаю. В Приморье большой клиент. Зачем это знать попутчику, он и сам не понимает, но продолжает, как будто что-то заставляет его говорить: — Переговоры шли полгода, там большая стройка, и у меня есть возможность взять подряд. Арсений кивает, как бы принимая сказанное, и после паузы говорит: — А я актер, — и Антон крайне удивлен, потому что не ждал, что он поддержит беседу. — В Уссурийске снимаетесь? Арсений мнется. Выглядит это так, будто его оставили одного при знакомстве с будущим тестем — хотя по виду они ровесники, и ситуация явно не та, где Арсений стал бы пытаться произвести хорошее впечатление. Но он так подбирает слова, и в этом столько неловкости, что от ощущения сложно отделаться. — Снимаю, — говорит он наконец. — Это будет сольный проект. — Понятно, — отчего-то смутившись, отвечает Антон. Ему кажется, что Арсений смущается тоже. — Значит, везете аппаратуру? Чувство такое, будто он — приземленный, тупой, как от Солнца далекий от творческих материй — ищет хоть что—то понятное из сказанного на незнакомом языке. Хотя, впрочем, так оно и есть, и Антон Андреич мысленно сам на себя закатывает глаза. Зачем вообще решил в это ввязаться? — Аппаратуру, — Арсений, до сих пор настороженный, теперь как будто расслабляется и даже слегка улыбается — самым уголком губ. Глаза у него синие-синие, вдруг замечает Антон Андреич, и ловит себя на мысли: как у Любки, первой жены. У них в студенчестве еще завязался нежный роман, он ей стихи читал, они гуляли под луной до утра, но семейная жизнь по общагам и съемным однушкам как-то не сложилась. Ему не нравится эта аналогия. — А вы решили, шмотье? — спрашивает вдруг Арсений, улыбаясь шире и как-то острее, и Антона застает врасплох и улыбка, и вопрос, и нарочитая грубость. А он небрежно пожимает плечами: — Не переживайте, я знаю, что обо мне думают. Не приведи бог, пугается Антон. К счастью, поезд сбавляет ход, скоро станция, и можно эвакуироваться из разговора под благовидным предлогом (и длинным нечитаемым взглядом). Он ведь правда думал, что сумки у хлыща набиты чуть ли не боа с перьями. Чертов, чертов сон. Поезд стоит полтора часа, Антон Андреич успевает трижды покурить, нарезать круги по всему вокзалу и купить никому не нужных сувениров, лишь бы себя куда-то деть. В купе возвращаться не хочется. В конце концов он снова идет в вагон-ресторан и уже без экивоков заказывает себе графинчик водочки. Спится после него крепко и без снов, и утром Антон Андреевич сам себе благодарен. Он лежит, наслаждаясь стуком колес и уютной качкой, чувствует, как на лицо падает теплое солнце, хотя здесь, в Сибири, все еще холоднее, чем в Воронеже и Москве. Утро обещает быть отличным, точно — но потом Антон слышит, как за тонкой стенкой прекращается шум воды, щелкает замок и в купе врывается запах мыла и распаренного тела. Он рефлекторно приоткрывает глаза на звук, и почему-то чувствует, что в груди зачастило — сквозь ресницы видно чужие поджарые ноги, жилистое подтянутое тело — не чета Антонову животику, полотенце на бедрах. Во имя всего святого, кто в поезде выходит из душа в полотенце? Он закрывает глаза и отворачивается, делая вид, что во сне, и долго слушает: вот вжикнул замок на сумке, вот шелестит одежда, вот постукивает — это крышку откручивают — и снова доносится тонкий парфюмированный аромат. Эти штуки с кремом ему не привиделись, господи. Антон Андреевич тяжко вздыхает про себя и в который раз думает: как баба. Но лучше бы баба. Притворяться спящим дико неудобно. — Антон? — доносится из-за спины, и становится понятно: с его актерскими талантами притворяться и не стоило. — Доброе утро. Вам кофе взять? Антон удивлен. Он снова поворачивается, приподнимается на локте и смотрит уже на полностью одетого свежевыбритого Арсения — тот стоит, уже положив руку на дверь и собираясь выйти. Смотрит на него, почти улыбаясь, и как-то мягко. С чего вдруг такое дружелюбие, в толк он взять не может, тем более спросонья, поэтому только невнятно кивает: "угу". Когда Арсений скрывается в коридоре, Антон Андреевич приподнимает одеяло и снова печально обнаруживает наполовину вставший член. Бабы не было давненько, рассуждает он, сосредоточенно намыливая подбородок — почему-то небритым ходить теперь стало стыдно. Что там было? Иринка по старой памяти забегала в прошлом месяце, благослови господи мирные разводы. Потом с мужиками в сауну ходили, после переговоров — девочки, но это почти не в счет. Что еще? Оксана, секретарша? Ну, это и вовсе не в ту степь — попялиться одно, но Антон Андреевич был бы очень плохим боссом, зажимай он ее по углам. Тем более, девчонка собирается замуж. Или нервы? Бывает так, вроде: когда напряженно к чему-то готовишься, голова устает, и разрядки требует хотя бы тело. А тут сделка. Двадцать лямов — не хухры! Или… С другой стороны, думает Антон Андреич, это даже льстит. А то к сорока почти собрался класть член на полку. Вторая молодость! (Он старательно не думает, что молодость эта плоть от плоти мутные липкие сны, пропахшие косметическими отдушками). В купе он выходит тщательно умытый, с гладким подбородком и снова немного повеселев. На столе уже стоят две кружки кофе, еще горячего, и какие-то круассаны. Антон Андреевич даже не знал, что такое можно достать в поезде. — Сегодня я вам не мешал? — спрашивает Арсений, когда он садится напротив, а потом без перехода говорит: — Вы как помолодели, — и на непонимающий взгляд проводит себе рукой по щеке. — Свежо. К комплиментам Антон не готов, тем более, что они так бьются с его собственными мыслями. Он прячется за кофе и неуютно ерзает, судорожно думая, в какую сторону заведет разговор. Но Арсений только коротко улыбается ему из-за кружки, снова глядя как на ребенка — тепло и снисходительно. Это Антону не очень-то, но главное, что он больше ничего не говорит. День тянется очень, очень долго. Выйдя на перекур на очередной станции-пятиминутке, Антон Андреевич рассуждает: а чего он сидит в купе безвылазно? Хоть бы встал ноги размять. Арсений не выходил ни на одной станции, не ходил даже в вагон-ресторан, разве что до проводницы — и уже та таскала ему тарелки, ну не стыдно ли девку гонять? Все строчил, строчил что-то то в телефоне — бессмысленно же без связи, ну, — то в ноутбуке, привязанный с ним к розетке, как на поводке. Зато ночами он шарится, и что только такого интересного нашел. "Я вам сегодня не мешал?", ишь ты. Антон с непонятным негодованием топчет окурок и сплевывает на рельсы за край перрона. Его злит, что от Арсения никуда не деться ни в этом поезде, ни даже в своей голове. Ночью он, естественно, просыпается от шума. Ему снилась какая-то погоня — перед глазами мелькали чьи-то ноги, и он очень торопился, чтобы этого кого-то догнать. Сказать этому кому-то нужно было что-то очень важное. Но Антону постоянно мешали. То Иринка, которая не могла выбрать, что ей оставить — равчик или тигуан. То Илюха: "И что, прям в десны?!". То Дмитрий Тимурович, будущий партнер: "Давайте обсудим логистику". А то вдруг Женька — синеглазый, несуразный и тощий, младший брат его первой жены. Стоял, сопел обиженно, а чего он такого сказал-то? Что танцы эти его, жопой крутить — не для пацанов? Антон распихивает их в стороны, отмахивается от разговоров, протискивается вперед и все пытается разглядеть впереди того, за кем шел — почти догнал же, вот-вот ухватит за локоть…! Как вдруг что-то рывком выдергивает его из сна. Спросонья сложно сообразить, что к чему. Антон собирает происходящее по кускам: вроде слышал, дверь щелкнула, потом резкий толчок — поезд, наверное, дернуло на рельсах — а потом на него сверху рухнуло тело. Он путается в одеяле и чужих конечностях, пытаясь встать и мешая встать Арсению. Арсений — а кто же еще — смотрит на него из темноты огромными глазами, и открывает рот, будто пытаясь что-то сказать. — Ты, — Антон успевает первым, все еще наполовину во сне: — Зачем ты от меня бегаешь? Арсений округляет глаза еще больше, явно собираясь спорить, но тут поезд дергает еще раз, и он валится сверху окончательно. Это неловко, потому что всегда неловко свалиться, вдвойне — потому что на незнакомого человека, и сразу в близкий контакт. Втройне — потому что у Антона стоит, и эта эрекция, вызванная странными снами, знатно подзаебала. Тысячекратно — потому что от соприкосновения с чужой ногой бедра рефлекторно дергаются навстречу. А Арсений не отстраняется, ч-черт. Антон в панике мелко и загнанно дышит, и только тут замечает, что держит Арсения за талию — вцепился, видимо, пока тот падал. Руки Арсения по обе стороны от его головы, он на нем вплотную, и тоже почему-то дышит тяжело — и оба замерли, как будто чего-то выжидая. Так проходит секунда или две, и Арсений снова делает попытку встать: ведет коленом вверх в поисках опоры, и снова случайно — случайно ли? — проезжается бедром Антону по паху. Даже сквозь одеяло это чувствуется остро, и Антон, не отдавая себе отчет, сдавленно мычит. Это, видимо, какой-то сигнал. Арсений прижимается бедром плотнее, опускается на локти и медленно ведет одну руку вниз. Он смотрит прямо Антону в глаза, следя за реакцией, как хищники следят друг за другом, столкнувшись на границе территорий. Он все еще дает Антону шанс сдать назад. Антон откидывает одеяло и тянет его ладонь себе между ног. На узкой полке совсем не удобно. Они сталкиваются коленями, пока Антон пытается скинуть вниз одеяло, долго возятся, укладываясь друг напротив друга, шумно дышат. В купе становится жарко, как в бане, и Антон зачем-то лезет расстегнуть чужую пижамную куртку. Арсений под его ладонями гладкий и твердый, как доска, у него, кажется, напряжены вообще все мышцы, но стоит Антону коснуться его через штаны, он выдыхает и без сил роняет голову. Упирается лбом Антону в грудь. Его рука уже влезла Антону в треники, он гладит член костяшками пальцев поверх трусов, и этого невозможно мало. В паху уже пульсирует от напряжения. Антон сам нетерпеливо стягивает спортивки и трусы — ровно настолько, чтобы хватило вложить член Арсению в ладонь. Для этого буквально приходится разжать ему пальцы — даже странно, будто не первый начал, будто не пидор и опыта у него в этом ноль — но когда Антон толкается ему в руку, он сам шипит от удовольствия. Антон знает: его член довольно впечатляющий, он им даже немного гордится, но такую реакцию встречает впервые. Это как-то по-мальчишески глупо и приятно. Арсений принимается ему дрочить — быстро и все-таки умело. Закидывает ногу на бедро. Спохватившись, Антон тоже лезет ему в штаны, сразу кожа к коже, и это тоже неожиданно приятно: член на ощупь бархатистый, увесистый, в руке лежит, как добротно сработанный инструмент. Он легко гоняет кулаком тонкую кожицу, ощущая влагу на обнажившейся головке, трет большим пальцем щелку и с удовлетворением ловит чужой стон, стоит немного надавить на уздечку. Скоро они приноравливаются: Арсений зеркалит его движения, еще проворачивая немного кисть, и от этого аж пальцы на ногах поджимаются. Вторую руку Антон беззастенчиво кладет Арсению на задницу, мнет ягодицы. Он кончает, когда тот особенно жарко выдыхает ему в вырез майки и случайно мажет губами, и оргазм оглушает и ослепляет. Это как в первый раз в лагере ночью, когда Антону было пятнадцать и его впервые коснулся кто-то другой. Или с Любкой, первой женой, когда влюблен был невероятно. Или, вернее… О Жене думать по привычке стыдно, хотя в такой ситуации куда уж стесняться. Арсений догоняет его через минуту, уже сам яростно толкаясь Антону в полурасслабленный кулак и едва не рыча от нетерпения. Антон зачем-то отводит ему со лба намокшую прядь. И безотчетно целует в висок — как будто поощряет за хорошую работу. Становится очень тихо. Антон очень пытается убедить себя, что еще спит. Арсений, почти прижатый к стенке, перелезает через него, стараясь не касаться, и уходит в душевую. Утром его нет в купе и Антон пользуется моментом, чтобы сбежать в ресторан. Мысли разбегаются. Он Антон Андреевич Шастун, удачливый бизнесмен, у которого вот-вот дело выйдет на новый уровень. У него стабильная и солидная жизнь, секретарша и кожаный кейс. Он не без слабостей, конечно: вот, летать боится, а еще водочка, бывает, слишком часто случается по пятницам. Или, ну, вот это. Но "это" давно забытая детская ерунда, он где-то читал даже: в подростковый период человек в поиске, поэтому эксперименты не в счет. Поэтому Антон легко относится к историям из летнего лагеря, даже рассказал как-то Илюхе, что сосался с пацаном, и они вместе над этим поржали. (О том, что Женя был позже, когда подростковые эксперименты давно прошли, он предпочитает не думать. Это и было то, господи, пару раз, и совсем ничего не значит). Он Антон Андреевич, а не пацан какой-то, говорит себе Антон, раздраженно тыча вилкой в разбегающийся по тарелке горошек. У него важная сделка. Нужно перепроверить все документы, нужно не забыть набрать Дмитрию Тимуровичу, когда снова будет ловить. Нужно собраться! Он сам на себя злится, что не может заставить себя вернуться в купе. "И зачем я от него бегаю? — зло и честно спрашивает себя Антон. — Много чести". Возвращается он все же осторожно, даже мнется у двери, прежде чем зайти, и совсем не знает, чего ожидать. Но Арсений такой же, как раньше. Сидит в своем уютном домашнем костюме, уткнулся в ноутбук. На Антона на секунду поднимает глаза, бегло улыбается и снова возвращается к своей писанине. Можно выдыхать. Антон только с опаской косится на свою кровать — смятое белье, слава богу, хотя бы без обличающих пятен — но переживать не о чем, и скоро получается расслабиться и погрузиться в дела. В Хабаровске последняя большая остановка, дальше будут только полустанки и технические стоянки, ночью Уссурийск, а потом, наконец, Владивосток. Антон Андреевич себе признается, что устал в пути. На станции он долго ходит, рассматривает вокзал, дышит уже привычным пыльно-масляным воздухом железной дороги и чувствует, что голова наконец-то пуста. Это упоительное ощущение не портит даже вид Арсения, которого Антон вдруг замечает у вагона. Он тоже, кажется, от напряжения устал. Так что подходит запросто, смотрит прямо, становится рядом и по-приятельски просит у Антона сигарету. Антон протягивает пачку: — Не знал, что ты куришь. — А я и не курю, — говорит Арсений. — Особо. — Волнуешься перед съемками? — зачем-то спрашивает Антон. — Немного, — соглашается он. Они стоят плечом к плечу, пуская дым, и разглядывают серебрящиеся на солнце бока вагонов. Над перроном тонут в эхе невнятные объявления, кругом мельтешит народ, но это ни капельки не мешает. На ужин они вместе идут в вагон-ресторан, Арсений заказывает вина. Это жуткая кислятина, но чего еще стоило ожидать, так что Антон Андреевич пьет тоже и лениво борется с ощущением, что они как на свиданке. Все чинно: едят с ножом и вилкой и говорят о делах. По крайней мере, Арсений успешно делает вид, что ему интересны тонкости производства теплоизоляции. В купе они, неожиданно для обоих, тратят пару часов на эпичную битву в морской бой. Когда совсем темнеет, Антон Андреевич чувствует, как поднимается неясная тревога. Он смотрит, как Арсений пакует остатки вещей, убирает ноутбук и все свои пахучие банки, и вместо того, чтобы готовиться ко сну, идет проверять расписание стоянок — жутко хочется курить. От некуда себя деть он нервничает, в купе снова становится тесно, а подступающая ночь возвращает мыслями во вчера. Антон Андреевич их старательно гонит. — Куда ты все бегал по ночам? — спрашивает он, снова не выдержав тишины. Арсений, который только закончил перепроверять свои бесчисленные сумки, замирает на секунду, а потом поворачивается к Антону с улыбкой. — Пойдем, покажу. Они идут по узкому коридору в тамбур — там не горят лампы, только подсвечивается снаружи огромное окно. "Смотри", — говорит Арсений, Антон послушно смотрит за стекло и понимает без слов. Вдоль рельсов тянутся провода, мелькают столбы, понизу темной волной подступает высокая летняя трава. Вдалеке, до холмистого горизонта, разбросаны редкие огоньки, а над ним разверзается небо. Оно огромное, одновременно далекое и очень близкое, и звезды в нем такие яркие, каких Антон не видел с детства. Их много, местами так много, что они будто пенятся на темно-синей глади, как барашки на морских волнах. Все вокруг мельтешит — а они не движутся, и от этого почему-то захватывает дух. Арсений стоит близко-близко. Антон поворачивается к нему, смотрит в лицо — взрослое, острое, россыпь родинок на щеке и прозрачные, как ночная вода, глаза. На лоб снова падает непослушная прядка. Антон аккуратно убирает ее в сторону, приподнимает ему подбородок и целует — к черту статус, там, и возраст. Арсений закрывает глаза и целует в ответ. До Уссурийска еще два часа. Всего ничего, а там и Владивосток.