Обо всём

Аллен врёт так, словно от этого зависит его жизнь. Врёт обо всём, о самых обычных вещах — «нет, бессонница не мучила», «не так уж и устал, хоть сейчас дальше в путь», «я справляюсь». «Это мой дом». Аллен говорит и говорит, жонглирует масками и миллионами улыбок, сверкает серебром из-под белёсых ресниц и окутывает теплом, впитывает ответную радость. У него был лучший учитель — разный для каждого, кто когда-либо его знал, но для всех уверенный и изворотливый. Аллен учился медленно, наблюдал долго и так часто промахивался, спотыкаясь о мороз в алых радужках, от которого леденет за рёбрами. Генерала не удавалось обмануть никогда, что по-настоящему почему-то не злило. Когда Канда в отвращении шипит — «проклятый», Аллен прикрывает печально веки и тянет губы в мягкой-мягкой улыбке. Когда Канда неприязненно морщится, Аллен боится допустить мысль — «Он понял» — и сбегает за светлой Линали, не оглядываясь. Когда Лави шепчет в трубку: — Это не благословение, — вплетает в рыжие пряди пальцы и оборачивается, осматривая толпу слишком внимательно. — Это проклятие. Аллен вжимается в кипрпичную стену — где-то в груди кольнуло виной. Лави ничего видеть не должен был. Он глядит изумрудами пристально, прячет в стеклянных зрачках тоску и на смех отвечает смехом. Он ничего не говорит, а Аллен… Аллен врёт так, словно от этого зависит его жизнь.