Комедия

Какое-то садисткое наслаждение: понимать, что в дерьме под названием "жизнь" ты захлёбываешься не один. Юра себя садистом никогда не считал, но после этой мысли как-то... задумался. А ведь и вправду. Их с Енисейским связывает ровным счётом нихуя,  хотя как раз таки хуй с недавних пор... кхм, они грызутся как псина и... псина на постоянной основе просто потому что могут. Татищева Руслан раздражает просто фактом существования, самого же красноволосого Юра раздражает, кажется, по этой же причине. Сюр какой-то,  если подумать. Какая-то глупая комедия с примесью драмы, только вместо счастливых влюблённых и хорошего конца они: сломанные, побитые и откровенно говоря почти мёртвые не только морально, но и с заранее известным хуёвым финалом. Юра фыркает, произнося лишь ёмкое и философское: - Пиздец. Енисейский на это лишь посмеивается, вытирая остатки выхарканной только что крови рукавом. Без спросу выдирает чужую сигарету и закуривает так, будто эта сигарета - его единственное спасение, будто жить без неё не может. Хотя, почему будто. И вправду не может. Юра знает. Поэтому даже не шлёт его, лишь качает головой и достаёт новую, закуривая, будто ничего не произошло и снова упираясь взглядом куда-то в пустоту перед собой. - Уебанские у тебя сигареты, ты в курсе? Руслан хрипит, ещё не отойдя от приступа, и вопреки своим словам выхватывает из рук Татищева вторую сигарету. Тут уже Юра реагирует - бросает в сторону Красноярска свой уставший раздражённый взгляд, получая в ответ лишь наигранно-невинное выражение зелёных глаз. Он молчит, переводя взгляд на почерневшие губы, искривлённые в привычной издевательской ухмылке. Хмыкает сам себе: режим "чёрного неба" не щадит никого. И его в том числе. Вообще Юра предпочитал во время режима никого к себе не пускать - не хотелось случайно никому навредить неконтролируемым потоком слов. Поэтому Катюша осталась на неделю у Кости, Серёжа был у себя в городе, а Юра закрылся в квартире, уходя в беспробудную апатию и держа наготове пистолет, чтобы, если совсем невмоготу, выстрелить себе в голову. Так его отрубит на несколько дней, пока регенерация не восстановит вынесенные к чертям мозги. Лучше бы, конечно, не восстанавливала вовсе, но к сожалению он бессмертен. Хотя, такими темпами он скоро им быть перестанет и сдохнет в адской муке, выблёвывая лёгкие наружу и слишком ярко чувствуя, как умирает его город. Впрочем, как и говорилось, понимание, что он в этом дерьме захлёбывается не один немного облегчало существование. Честно, Татищев не знает, почему продолжает впускать его. Ни Костю, так норовящего помочь, ни любимую Анюту, ни детей.. а блядского Енисейского, который приходил как раз в такие моменты. Впрочем что с него взять, Юра сам мало чем отличался и почти каждый раз, когда в Красноярске объявляли всеми любимый режим, он осознавал себя уже на пороге чужой квартиры. В этот раз Руслан приехал раньше. - Не нравится - не кури. Он безразлично пожимает плечами, уже вытаскивая третью сигарету, но, задумавшись, откладывает пачку. Всё равно её сопрёт один красноволосый гандон, так что смысла он не видит. Закурит чуть позже. Енисейский на это фыркает, затягиваясь, и начинает совсем не скрываясь рассматривать чужой профиль. Молча. В отличие от Челябинска он во время режима вёл себя не как олицетворение депрессии, а скорее как бешеное животное. Ходил, кидался на всех и каждого, желая унизить, добить, вывести на эмоции, оскорбить... но с Татищевым почему-то молчал. Вот совсем. Нет, привычные издёвки, конечно, были, но тот пожирающий яд, которым от переизбытка приходилось плеваться во всех, будто затихал. И даже самому, как бы не было хуёво это признавать, становилось легче. Немного. Он задумчиво наклоняет голову в сторону и, делая очередной сильный затяг, без предупреждения разворачивает на себя чужое лицо, впиваясь в губы. Юра первую секунду не понимает, с чего такой порыв, но доходит до него быстро и он принимает дым, чтобы, отстранившись, выдохнуть куда-то вверх. Он ловит на себе хитрый взгляд, прежде чем Руслан отворачивается. - Я не слышу спасибо. Ухмыляется ещё, зараза. - Иди нахуй. - На твоём я и так бываю, - вот же..  сука красноволосая. Татищев громко выдыхает, под чужие смешки, - или отсосать тебе прямо здесь? Челябинск матерится себе под нос, чуть крепче сжимая кулаки. - Тебя это всё равно не заткнёт. - Мм, хочешь проверить? Юра не успевает понять, как уже через мгновение Красноярск оказывается рядом, и как его руки совсем по свойски залазят в чужие штаны. Веселится, бесёнок. Ему ничего не стоит действительно исполнить свои слова. И оба это понимают. Поэтому Юра не церемонится и, перехватив руки, впечатывает его грудью в стену балкона. Силу рассчитывает, но всё равно неприятно. Зато действенно - в чувства приводит. - Успокойся. Нет, они уже трахались и даже не раз, Юра сам не понял, как так вышло и почему он каждый раз оказывался не против, но сейчас не тот момент. Сейчас бы он лучше себе в висок шмальнул, да и знает, чего хочет Енисейский на самом деле. Как-никак каждый саморазрушается по-своему. Между ними повисает молчание и, перестав чувствовать сопротивление, Юра его отпускает. Руслан на это только головой взмахивает, поправляя волосы с почерневшими концами. Юра залипает. Красиво. Они встречаются взглядами. И у обоих - глаза потухшие, уставшие. Даже игривая искринка в зелёных глазах не придаёт им обычной яркости, прохладой будто окатывает. Но это не мешает Татищеву утонуть в этой зелёной захватывающей красе. А Енисейский в свою очередь тонет в чужой тьме. Завораживающая мгла не холодит присутствием, даже наоборот, кажется, греет. Руслан так не умеет: согревать взглядом. В нём ещё несколько веков назад поселился таёжный холод. Пугающий, мёртвый холод, из-за которого ему самому, кажется, вечно холодно. Он фыркает и первый взгляд отводит, усаживаясь прямо на ледяной пол, тут же вздрагивая. Татищев садится следом. Енисейского это бесит. Его сейчас всё бесит, а особенно такой грубый облом. Так он бы хоть на время отвлёкся от ноющей боли в теле, от ёбаной пустоты в груди, от которой взвыть хочется раненой тварью. Но он просто поджимает к себе ноги, укладывая на них подбородок и глядя на дымку, окутывающую город. Или ему это уже мерещится. - Я уже говорил, что ты куришь ублюдские сигареты?