<3
15 ноября 2022 г., 01:54
Примечания:
гуд мо. мелисса (я) пичикьюблад, принесла вам это.
приятного аппетита и здоровья погибшим. я сама пишу с того света, кчауу.
спасибо всем тем кто продолжает меня вдохновлять и оставлять свои сердца в комментариях, мое сердце взаимно принадлежит вам.
в обратную связь написали «хотим тг канал» - если вам интересна моя жизнь чуть-чуть вне фб, я подумаю над его созданием!
апдейт: тг канал уже существует, ссылка в шапке профиля :)
люблю, целую
пб включена!!!!
Февраль. Бледный, падший и ветренный. Словно что-то утерянное, давно забытое и болезненное.
«Время лечит» — говорит умный взрослый. Время как соленая вода, щиплет, колется и зализывает открытые раны.
Гелевая ручка тягостно выводит предложение из прописанного рецепта. Выходят каракули, которые весь докторский состав списывает на: «Медицинский почерк». Такие загогулины бесспорно поймут только врачи. В пустом, наполненном прохладой и тянущим молчанием кабинете, ручка выписывает все новые препараты. Утренняя мгла в туманной оболочке выглядывает за толстой оконной рамой.
Кружка свежесваренной дозы кофеина приятно заполняет пустоты запахом перманентной усталости и прожаренных кофейных зёрен. Информационные стенды, инвалидные коляски, нечленораздельные, глухие крики с конца слабо освещенного коридора и часто моргающая в напряжении лампочка, раздражающая до закоулков позвоночника.
Бегущая, пульсирующая строка поперек мыслей юркает в голову, продевая ушко иглистых, ограненных платиной мыслей. Обрывается стыдливо, по-воровски, от трех лаконичных стуков о дубовую поверхность - дверь. Кто-то во властной манере плывет внутрь. Главврач.
Сперва обитель преподносит флер медикаментозной комы, а за ним и строгую коренастую женщину средних лет, в белом халате. Запах медленной смерти в бетонных стенах. Лицо все в мимических морщинках, эмоциональная. Ее боялся весь отдел, даже восседающий за столом врач, сторонился лишних телодвижений в ее сторону.
— Кира, здравствуй. - Этот похоронный тон заставляет доктора поднять взгляд с неразговорчивых бланков, на источник звука. Холодный взгляд по родному встречает.
— Онкология, вещь популярная нынче. Перевожу под твое крыло еще одного. -
Размашистый вздох, Медведева понимающе склоняет голову. Женские руки оставляют на письменном столе медицинскую карту, с подноготной больного. Младшая медлительно заглядывает в документ, перебирает бланк от поставленного в детстве сколиоза, до теперешнего заключения. Начальница терпко над душой стоит, некомфортно.
— Рецидив лейкемии третьей стадии? Без метастазов. Кому-то крупно везет. -
Едкий сарказм с нотками усталости в хрипотце голоса. Главврач кивает, оставляя документы и уходит. Ее подол халата развивается от грозной походки, а тонкий каблук набатом отстукивает марширующую оду. Задумчивый взгляд врача провожает ее силуэт. Она никогда не закрывает за собой дверь. Кира думает, что эту женщину можно понять. Она несчастна, сына потеряла по подобным обстоятельствам. Оттуда и морщины, и проблески седины у корней. Врачи всегда обречены терять, иль наблюдать за смертью своих близких.
Хорошими намерениями выложена дорога в ад.
***
Слякотные капли выстукивают по козырьку свой причудливый ритм. За окном бензиновые лужи примесей снега, чуть подтаявшего. Дождь заунывно скребется, словно просится внутрь. Холода февральские в сон утягивают, вечный. Ночь спустилась на город, звезд за угольными тучами не видать. Лишь луна угрожающе мельтешит где-то сверху.
Голубые глаза следят за крупными каплями вдоль стекла. Такой ранью, вся палата из состава в три человека спит. Кроме Юли, очевидно внимательно вслушавшейся в тишину и легкое сопение. Над душой мерзопакостно висит капельница. Все вены обколоты, можно шутить о дозе героина на завтрак. Правда, эти шутки раньше были смешнее. Да и жилось тогда по-другому, полной грудью.
Стойкий запах медикаментов впитывается в одежду, волосы и молочную кожу. В пальцах свернут кусок бумаги в неразличимую в темноте помещения фигуру. На лебедя похож, может на утку с кривой шеей. Белокурая девчонка вслушивается в приглушенный шум на улице. Машина с теплыми желтыми фарами пронеслась мимо. На работу, может. Или к семье, любимой и родной. Спешит, видно. Ей нравилось угадывать маршруты автомобилей, с долей инфантилизма наблюдая как транспорт расплывается на мокрых дорогах. За чертами больницы, жизнь в принципе казалась куда интереснее. Мама везет свое чадо на санках в школу, горбясь от веса подросшего с прошлого года существа. Водитель маршрутки выскакивает в одном кожухе что бы перекурить перед очередной поездкой вдоль города. Лечебница казалась темницей с неразговорчивыми сокамерниками и их кислыми минами. Ребенок внутри девчонки хотел устроить бунт, громоздко стуча кулачками по вектору сознания, пытаясь достучаться.
Юле двадцать один год исполнился в мае.
Юля не видит повода для радости, ее плечи дрожат от безысходности, а ее соседки по палате давно смирились с диагнозом.
Юле апельсинов спелых, сочных хочется, и по траве у бабушки в деревне босиком пробежаться, собирая капли утренней росы кончиками пальцев.
Дожить до мая, хочет Юля.
***
Когда Кира наведывается в палату под символичным номером: «13», ей смутно кажется что попала она не во взрослую онкологию, а детский сад "солнышко". Тонны макулатуры, брежно и не очень разбросаны по помещению, некоторые из фигур не вмещаются во внушительных размеров коробку. Розовые, оранжевые, голубые и белые. Все одинаковые. Неужели стажировка в психиатрическое отделение?
На одной из коек сидит виновница торжества, совершенно игнорируя присутствие, нет. Существование, людей в палате. Две уже знакомые для Медведевой пациентки вежливо приветствуются, продолжая заниматься своими собственными делами. Одна из них неотрывно читает сборники Бродского, пока вторая все рисует-рисует в своей тетради ласточек. В стае, поодиночке и с разных ракурсов. Палата номер тринадцать - кладезь творцов всех мастей. Их объединяет только одно, очевидное и неизменное.
— Привет, теперь твою историю болезни буду вести я. Кира.
Находящаяся в своем мирке девушка, вдруг резко отрывает взгляд от поделки, виновато поднимая его на врача. Не придуривалась, действительно не заметила. Медведева мельком пересекается с нею взглядом, подмечая для себя особые детали. Этот ребенок, если двадцатиоднолетнюю барышню можно было так назвать, имеет совсем не тот пустой взгляд как у ее соседок. Ее большие лазурные колодцы искрят бликами надежды, по всей видимости, на выздоровление. Такие надежды разбивать больно, чуждо невыносимо. За четвертый год работы здесь, Кира боится признаться себе что до сих пор не привыкла. К этому нельзя привыкнуть.
— Юля! Но вы уже наверное знаете.
Конечно знает. Все прошлые несколько часов, она только и занималась что изучала следственную связь, выписки, жалобы и документы за все прошлые годы, вплоть до младенчества. Старшая сдержанно поднимает губы в легкой улыбке. Еще одна вещь которой не научилась Кира за годы своей работы - выражать поддержку в улыбке. Она должна быть искренней, эмоциональной. Она не должна быть утешительным призом за третье место на городской олимпиаде по физике.
Врач подходит к капельнице, рассматривая сосуд. Химиотерапия была недавно. Кивок самой себе. Девушка вытаскивает планшетку, ставя галочки для отчета. Юля вновь переводит взгляд к бумажным птицам. Кире интересно, делает ли она это из скуки, или все же ее повторяющиеся движения пальцами имеют более глубокий смысл. Медведева отвлекается от бланка, склоняя голову. Она бы не смогла сделать подобную фигуру, даже если бы ей сотню раз показали технику. В теме искусств, она очевидно бездарна. Тонкие девичьи руки свертывают разноцвет листа, превращая его в птицу. Так что же это? Лебедь, утка, еще предположения? Врач недогадливо хмурит густоту бровей. Похоже на все и сразу, тем не менее, выглядит необычно красиво. Это тебе не кораблики в лужах двора пускать! Кира упускает момент в котором она завороженно, совсем неприлично пялится на подобие произведений искусств. Ее словно допустили в художественную школу. Мысли о стажировке в психиатрическое отделение не покидают.
— Вы так смотрите, и даже не спросите что это?
Юля подает голос первой, Кира чувствует стыд за откровенное подсматривание. Чуть ближе подходит. Нет, не утка и не лебедь.
— Расскажи мне, что же это за птица.
Юля улыбается, показывает своего внутреннего ребенка со всей беззащитностью. Ее глаза пуще горят, она как первый луч мартовского солнца. Светит ярко, искрит но не греет. Протягивает врачу в ладоши поделку, мол, рассматривай. И Кира смотрит на аккуратные линии, щупает волокна.
— Мне бабушка в детстве рассказывала легенду. - Завороженный взгляд, пауза.
— Говорила, что существует единственный способ осуществить заветное желание, которое кажется совсем невозможным. - Губы младшей растягиваются в улыбке, не оголяя зубов. Кире кажется что это отчаянный крик о помощи.
— Ну, и что бы исполнить это желание, мне нужно сложить тысячу бумажных журавликов. Оригами, называется. -
Медведева склоняет голову набок, услышав как замолкает пациентка. Значит, журавль все-таки. Шея грациозно выдвинута, острый клюв торчит, крылья полусогнуты. Действительно, как можно было перепутать журавля с уткой?
— И сколько таких журавлей ты уже сложила?
— Двести семьдесят три, за месяц. Начала еще дома, в свободное от процедур время делаю!
Юля так хвастается своим достижением, что у врача грудь щемит со всей несчастностью обстоятельств. Кира кивает, горько осознает одну вещь, а выдает совсем другую:
— Думаю ты успеешь как раз в срок.
Медведева криво усмехается уголком губ и кладет оригами на койку девушки. Замятое «мне пора, увидимся вечером», ставит точку в их диалоге.
Кира весенним ветром несется по коридору и лестничным пролетам, едва ли не сметая по пути практиканток на первом этаже. В кармане узких брюк жжется пачка синего кэмэла. Кому-то из них двоих будет больно, Кира боится что не Юле.
***
Февральская вьюга свистит над окнами, пока слякоть сменяется заморозками. Завтра на деревьях будет иней, прекрасные заледеневшие ветки обязательно поцарапают щеки. В носу запах прошедших новогодних праздников, не смотря на то, что они были актуальны уже месяца с два назад, так-то.
Кира стучит подушечками по костяшкам, рассматривает трещины в потолке. Она устала считать месяцы, когда стала приходить домой лишь для того что бы переспать с тягучими мыслями и проснуться полумертвой, собираясь на работу. В последнее время, для этой хладнокровной особы, эмоций стало слишком много. Все тяжелее и тяжелее, будто больничные запахи, касания рук пациентов не смываются теплыми каплями в душе, а их полные боли глаза отпечатываются в подсознании, приходят во сне. Многих она и не вспомнит, но их глаза всегда будут просить о помощи в ее голове. В руке блестит бокал виски, маняще окрашивая сосуд своим горько-коричневым оттенком. Медведева чуть наклоняет склянку, наблюдая как растекается жидкость, оставляя масляно-спиртовой развод на стенке. Так станет чуть легче, сон придет быстрее. Или ты оправдываешь свой алкоголизм на почве депрессии, Кира? Конечно же нет, ты сильная, железная. И нет, ты не можешь сломаться.
Медведева допивает третий бокал, прежде чем ее взгляд падает на кипу бумаг для переработки. Там были какие-то данные о пациентах которые давным-давно не числятся в списке больницы. Озарение. Блондинка подрывается с кровати, с рвением кидаясь к стопке, словно бродящий по пустыне странник, ищущий источник воды. Забирает папирус на кровать, мутным взглядом открывая поисковик и забивая туда: «Журавлик оригами». С этого момента, брови врача непрерывно содрогаются то к переносице, то над ней ввысь. Уровень эмоциональности который могла выдать девушка - рекордно побит.
Кира рассматривает с десятку инструкций, от самых легких, до, по ее нескромному мнению, «невозможной хуйни». Исписанные листы один за одним грубо комкаются под резкими движениями, летят на пол, в стену и за кровать. У девушки мало чего получается, в ход идет еще несколько бокалов. Они будто совсем не расслабляют, наоборот. Медведева чувствует как кипит ее голова, ладони сжимаются в кулак до белых костяшек. Алкоголь придает мотивации больше, нежели без него. Казалось бы, у нее куча дел, личная жизнь, тусовки и несколько друзей помимо работы. На деле же, Кира Медведева решила стать современным деятелем искусств, подворовывая идею у собственной пациентки. Ей в психиатрический, срочно.
За поделку она села в пол двенадцатого, а стрелка настенных часов совсем недавно отбила пол четвертого. И теперь, когда у нее получился сносный результат в виде журавлика который в буквах весь, выглядит как татуированный бандюк, Кира без стыда может сказать что просидела четыре часа над фигуркой для третьего класса. Врач обращает внимание на почти пустой сосуд алкоголя и качает головой. Нужно наведаться в канцелярский с утра.
Кире двадцать семь лет исполнилось в октябре.
Кира не видит повода для радости, работая на нелюбимой работе, наблюдая за умиротворенностью коллег, пока ее саму разрывает чувство вины.
Кире помочь хочется сильно-сильно, одной любительнице складывать бумажных журавликов.
Хочется что бы прожила она дольше мая, Кире.
***
Юле снится сон, впервые за долгие месяцы бессонных ночей. В царстве Морфея, в его объятьях она находит себя более чем счастливой. Бабушкина деревня в июльскую пору незабываемо прекрасна. Босые ноги шаркают по коврам, ощущая стопами каждую ворсинку. Пахнет медом и молоком, соломенной шляпой и ромашками. Солнце греет спину, целует запястья нежно, приятно слепит глаза. Где-то в доме осталась пожилая женщина, чей труд золотых рук Юлей ценился словно поцелуй церковных икон для верующих, по праздникам. Двор пахнет и цветет. Девушка заглядывается к маковым полям неподалеку, ноги босые всеми тропами к ним ведут. Лепестки щекочут тонкую кожу рук, обнаженные икры. Как много цветов, и запахов. Они поглощают тебя, зовут и манят, накрывая ощущениями ностальгии по детству. Юля клянется что готова была остаться в этом сне.
Но все хорошее имеет свойство заканчиваться.
Разлепляя глаза в смольной дымке, Чикина цепляет краем деталь - бумага. Расфокусированный взгляд слепо уставляется в стопку на тумбочке. Розовый, белый, оранжевый и голубой. Прямо такой же, из которого она сворачивала свои причудливые оригами. Никакой записки, примечаний или чего-то подобного. Отправитель решил остаться анонимным. Девушка с благодарностью приняла дары, действительно задумываясь над тем, что если бы не этот «кто-то», она с большой вероятностью осталась бы ни с чем. На ее улице сегодня праздник. Совсем небольшой, но праздник.
Кире в своем пустом кабинете, на месте сидится дурно. Хочется посмотреть на реакцию, увидеть довольное-сонное выражение лица. Под носом запах молотых зерен, кошелёк изрядно похудел от количества цветной бумаги, но все это, почему-то заставляет сердечную мышцу заполошно ухать, ни капли не жалея о потраченных деньгах. Юля необыкновенная. Медведева осознала это еще тогда, войдя в палату. Ее мимика, жесты и глаза кричат совсем не о боли и безысходности, как у всех остальных. Ее глаза могут сказать обо всем прекрасном существующем, о полях маковых и молоке с медом, о соломенных шляпах и нежных поцелуях солнца. Она должна справиться, она должна жить и улыбаться своими лазурными колодцами. Она – первый мартовский луч солнца. Сияет, но не греет.
Кира припоминает ее образ в свой голове, в мельчайших деталях. Сережка с крестом в ухе, худые плечи, мягкие линии и черная футболка с узорчатым принтом, больше ее самой на несколько размеров. Медведевой теперь много чего интересно. Книги, фильмы, музыка, любимый художник, цвет, аллергии и отношение к татуировкам. Наверное, иметь такой интерес к пациенту довольно нездоровая ситуация. Не то что бы Кира об этом всерьез задумывалась.
***
Февраль семимильными шагами приближается к экватору, а позже, к его концу. Солнце все чаще выходит из своего Туманного Альбиона, показываясь сквозь мглу сна. Медведева наблюдает за тем как время утекает сквозь пальцы, но чья-то надежда не угасает совсем. Старшая блюдет пальцы в дрожи, наплевав на усталость продолжающие складывать путь к заветному желанию. Кире от этого лихо, чуждо невыносимо. Люди много плачут, с подобными диагнозами, просят родных навещать их чаще. У Юли ни слез, ни родных под боком. Судорожные мысли врача сулят об одном интересном предположении: «Девчонка не смогла поверить в свой диагноз». Кира до сих пор боится, что больно будет совсем не ее пациентке.
Главврач приносит результаты ежемесячных анализов. Медведевой не нравится повышенное внутричерепное давление и гемофилия, но в бланках все расписано черным по белому. Ее пустой кабинет превращается в доску, как у всех уважающих себя следователей из какого-нибудь сериала. Кажется, будто старшая слегка трогается умом. Удивительно, что за четыре года ее шифер не двинулся так резко, как сейчас. Конечно же, этому были свои неозвученные причины, тем не менее, очевидные. Нужно сделать все возможное, поставить на ноги светлое существо. Так, как мамы выпускают птенцов из своих гнезд. Помочь расправить крылья.
Юле нравилась свежая выпечка, крепкий чай с бергамотом и тактильный контакт. Кира считала что она была синонимом к слову комфорт. Ее манера повествования звучала слаще чем басил читающий сказки на ночь отец, в детстве. Чикина фанатела от Дэвида Боуи, солиста группы Queen и виниловых пластинок. Она была кладезем для своего врача, как для любителя барахольных раритетов. Ее рассказы о волшебном царстве Морфея и картинах в бабушкиной деревне, заставляли перенестись в эту атмосферу и разделить девичьи переживания вместе. Плечом к плечу.
Визиты Медведевой в тринадцатую палату стали более чем обыденностью. Изначально, других дам из палаты это довольно напрягало, прежде чем они перестали воспринимать ее как обычный мед персонал. В перерывах между собственными делами, Кира интересовалась чужими предпочтениями в литературе. Юле было заботливо передано: «Вино из одуванчиков», на что ее глаза искрились пуще. Становилось теплее, легче. На самом деле, совсем не легче. Теперь чувства замешивались в неразборчивую палитру. Два разрывающих изнутри ощущения отобрали у Киры нормальный сон и тягу к какой-либо личной жизни помимо больничной борьбы за жизнь пациентов. Сильнее всего, за жизнь одной любительницы макулатуры.
Юля знала в лицо своего анонимного отправителя. Ее врач никогда не оставляла записок, не позволяла себе ронять лишних слов. Не трудно было догадаться кто стоял за кучами принесенной бумаги, книг и иногда, свежей выпечки. Медведева являлась умилительным фактором, Чикина знала, что она такая одна. Подобных ей, просто не существует. Аналогов, тем более. Грубоватый стат, серьезность в лице и бархатная хрипотца в голосе была лишь наружной частью оболочки. Где-то внутри, Кира была олицетворением маковых полей, к которым так отчаянно бежала Юля в своих снах.
***
С мартовскими почками на деревьях, внутри Киры появляются ростки до боли знакомых чувств. Если чего-то действительно можно было бояться, то именно этого и стоило. Синий кэмэл за больничным корпусом тлеет в пальцах, ветер обдувает лицо. Настала пора оттепели, жизнь возвращается из прекрасного зимнего сна. Одна из девушек тринадцатой палаты больше никогда туда не вернется. Ее выписали, она выздоровела. Ее сборник Бродского был аккуратно оставлен в наследство рисующей ласточек брюнетке.
Весна всегда теплит надежды на светлое и теплое. Волей не волей начинаешь лелеять надежду, аккуратно укрывая ее под грудью. Дым струится вверх, порхает крыльями в небытие. Где-то в больнице сидит Юля, дожидаясь утреннего обхода, вновь проведя бессонную ночь за голубой бумагой и шумом за стенами лечебницы.
— Как ты сегодня, чувствуешь себя лучше?
Медведева присаживается на табуретку. Девушка с койки откладывает журавля, скромно улыбаясь уголками губ. Кира смотрит на ее руки, думает что они холодные, нуждаются в тепле. В тепле, которое она может ей дать.
— Суставы немного болят, но все в порядке. Ночью сбивали температуру, уже чуть полегче.
Теперь улыбка Юли не кажется скромной, скорее болезненной. Ей больно, Кира чувствует это дрожью по телу и мурашками по затылку. Ее тыльная сторона ладони самозабвенно тянется к девичьему лбу. Чикина смотрит, не отводит взгляда от лица. От Медведевой невозможно что-либо скрыть. Кожа чувствует как горит лоб, температура до сих пор присутствует и это явно не тридцать семь и три. Кира шумно вздыхает, обрывая касание между ними.
— Врушка. Будем сбивать по-другому.
Когда врач спешно покидает палату, ее за предплечье хватает та самая коренастая женщина с мимическими морщинами. Главврач отдела онкологии.
— Ты видела анализы Чикиной?
Медведева молчит. Конечно видела, ведь именно она подгоняла лаборантов что бы анализ пришел как можно быстрее. Ну и выбила же из них дух, именно Кира. Ей бы охранником в баре работать, что-ли. Тяжкий кивок, теперь шумно выдыхает и женщина рядом. Смотрит снизу-вверх долго-долго. Молчание тянется слишком долго.
— У тебя есть лучшем случае два месяца.
Главврач отпускает младшую, смешиваясь с толпой людей в коридоре. Кира остается посреди него, не замечая вокруг никого. Свинцовые ботинки бьют по голове осознанием сказанного. Шумы в больнице становятся фоном, будто девушка всецело погрузилась под воду, а перепонки под ее толстым слоем потеряли дар к слышимости. Два месяца в лучшем случае. В кармане брюк вновь полыхает пачка с ироничным: «Курение вызывает рак». Хочется убиться головой о стену, но врачам положено держать себя в руках. Ты сильная, железная. И нет, ты не можешь сломаться.
Когда Кира курит третью подряд, словно хватаясь губами за последний источник кислорода, она мысленно переносит свой физический облик в тринадцатую палату, где мирно сидит Юля, где ее лазуритовый взгляд мерно блюдет строки подаренной книги, где ее нежные руки холодные-холодные сворачивают папирус в нескольких местах с надеждой. Надеждой которую придется отобрать. Если разбить кружку и склеить ее в местах скола, из ее трещин рано или поздно хлынет жидкость. Ей нужно знать, но нельзя. По ее хрустальному стату рано или поздно пойдет скол, ничего хорошего не выйдет. Двоякие чувства не дают врачу спать, есть и функционировать как здоровому человеку. По дороге домой, Медведева покупает что-то крепкое.
***
— О, клево! У тебя получилось, ха-ха!
Кира держит в руках розового журавлика, плечом к плечу сидя рядом с Юлей. Конечно же, она не говорила сколько попыток ей пришлось сделать в феврале, ради поделки уровня третьего класса.
— И сколько таких тебе осталось сделать?
— Ну. - Чикина жует булку, задумчиво разглядывая подтек на потолке, подсчитывает.
— Сейчас у меня их четыреста двадцать шесть. - Пациентка пожимает плечами, роняя голову на плечо Киры.
— Руки не болят?
— Ночью бывает и хуже, но ничего.
Юля будто сама осекается от сказанной фразы, давит Кире на диафрагму. Маскирует своим любимым: «все в порядке», будто врач совсем не врач, а овца на пастбище.
Они сидят уже около часа, за окном догорает малиновый закат. Единственная оставшаяся соседка сопит в подушку, уставшая видно. Медведева изредка кидает на нее взоры ониксов, со всей задумчивостью облизывая губу. Прогнозы у той тоже, совсем неутешительные.
— Куда бы ты поехала, если бы была возможность?
Медведева оборачивается на Чикину, раздумывая над ответом. Туда, где был бы вечный покой, где не было бы тех глаз молящих о помощи. Юля соприкасается мизинцем с ладонью Киры, будто бы не специально. Старшая не убирает руки, наоборот, обхватывает ею маленький айсберг, грея фаланги в своих вечно раскаленных. Они обе делают вид что ничего не происходит. Это лишь жест поддержки от Киры, которая совершенно поддерживать не умеет.
— Куда-нибудь где из-за волн в тумане, не видно горизонта. С галькой заместо песка и большими круглыми камнями. Что б ветер в лицо до слез дул.
— Встретишь там свое одиночество? - Девушка хмыкает, пригрев голову на плече. За окном шум машин, над ухом размеренное дыхание, опаляющее кожу.
— Я бы в деревню поехала, правда, без бабушки и в такое время холодно там. - Младшая вздыхает тихо, тоскливо.
От Киры пахнет зелеными яблоками, уверенностью и витамином С, у нее руки теплые и сама она, такая же. С Кирой хочется надолго, навсегда остаться, оставить в ее руке свою и никогда не отпускать. Тысяча бумажных журавликов обязательно исполнят ее желание.
***
Экватор марта перевалил за вторую его половину. Солнце беззастенчиво маячит сквозь пушистые облака на голубом небе. Последний снег растаял, смешался в промозглые лужи. В них отражения людей, ветхих девятиэтажек и крохотных почек на голых дубовых ветках.
Пятьсот тридцать два журавля в картонной коробке.
— Кир, этого не может быть, блять! - Девичий голос надломлено тянет высокую ноту, плечи разражаются дрожью. Юлины слезы как бриллианты, падают на страницу «Вина из одуванчиков». Ее бледное лицо, никогда прежде не выражало такой глубокой боли. Кира впервые не знает что делать. Хватается ладонями за фарфоровые щеки, ониксами ищет побережье морское в радужке.
— Она же шла на поправку, что случилось? - Всхлип, глаза молят о помощи. Кира хочет пересадить ей свое сердце, что бы младшую не рвало безысходностью, не лупило по струнам души, не отслаивало нити. Белокурая прячет свои молочные реки в шею Медведевой.
— Тише-тише, все хорошо.
Девушка замолкает, сильнее прижимается, цепляясь за старшую как за последний шанс для спасения. Кира касается пальцами коротких прядей на затылке, ведет ими вдоль, пропуская сквозь фаланги. Мягкие, белые, льют золотом и ржей на солнечных лучах. Кира позволяет себе то, о чем молчала больше месяца. Целует в макушку, легко и невесомо.
Она не заслужила всей той боли, которую приходится переживать прямо сейчас. Ее хочется укрыть руками от большого и злого мира, укутать в плед и никогда-никогда не отпускать. Защитить.
Юля пахнет апельсиновыми дольками, корицей и чем-то терпким. Киру этот запах с ума сводит среди медикаментов, физрастворов и соленых кварцевых ламп.
Двадцать третьего марта они впервые целуются на подоконнике тринадцатой палаты. Чикина тогда смеется много, заставляя смеяться и Медведеву. Заставляя ее улыбаться. Совсем не так как в их первую встречу, искренне. Кира теплит свои пальцы на шее Юли, как она теплит их на журавликах.
У них идиллия, затишье и покой. Такой, какой обязан быть у двух любящих друг-друга людей, что б негой завывал в груди, что б нежностью сглаживал все острые углы. Им бы времени чуть-чуть больше. Они все вынесут.
По ночам, старшая прокрадывается в палату что бы в свете тусклой желтой лампы читать младшей строки подаренной книги. Девчонка с голубыми кладезями очарованно вслушивается в хрипотцу, клюет носом. Несдержанно проваливается в сон, с рукой в ладони Киры.
Юле снится прекрасное и далекое. Снова она в маковых полях, убегает от расцеловывающего плечи солнца. Вдалеке у стога сена покоится силуэт в соломенной шляпе. Он машет рукой приветливо, зовет к себе. Она бежит к фигуре, босые ноги несут вперед к стогу. Вокруг сотни, тысячи маков колышущихся от пробегающей мимо девицы. Чем больше стремится к нему Юля, тем больше расстояния появляется между ними. Силуэт снимает с лица шляпу, словно вот-вот проснувшись. Копна платиновых волос ниспадает на плечи в клетчатой рубашке. Присмотревшись, девчушка видит джинсовый комбинезон. Щуря взгляд, пытается рассмотреть лицо. Красивые глаза, в них не стыдно утонуть. Конечно же, Кира. Младшая зовет ее, останавливается, рукой машет. Кира смотрит, прожигает взглядом и ничего не отвечает. Больше не машет, руку убирает вовсе.
Юля просыпается в хладном поту.
***
Апрель. Как оказалось, Кира много чего боится, в этом году, особенно апреля. Что будет дальше, что она может сделать? Все вопросы которые так неудачно были отложены, всплыли и наложились друг на друга именно сейчас.
Семьсот бумажных журавлей.
Невозможно смотреть на то, как жизнь в Юле угасает с каждым днем. Ее обыденно бледное лицо, с каждым днем приобретает цвет настенной побелки. Глаза ярко-ярко голубые, небесные, гаснут приближаясь к тусклому синему. А надежда все сверкает как маячок, машет мол: «Я здесь, посмотри! Я жива». У Киры не хватило смелости сказать, ее язык не повернулся заикнуться при чужом взгляде. Она лишь смотрит как засыпает Чикина, как дрожат ее веки во сне. Трусиха, чертова трусиха с чертовым именем Кира.
Юля плачет от боли, когда ломота в суставах достигает пиковой отметины. Ей колют обезболивающее в лошадиных дозах, заставляя младшую спать по шестнадцать часов в сутки. Она часто переживает что не успеет доделать всего три сотни оставшихся журавликов. Ей осталось немного, но это количество кажется невозможным. Кира об этом знает.
Они обе об этом знают.
В первых числах месяца, Киру рвет на части виной. Она впервые дает волю чувствам в четырех стенах своей однушки, рыдает, кричит и мечется словно сумасшедшая. Чикина сегодня смотрела с той эмоцией, которую Медведева пыталась скрыть от нее все это время. Она уже обо всем знает, роняет горячие капли на свертки птиц, смеется что бы легче было Кире. Этот смех кричит своей безысходностью. Старшая понимает одну вещь:Им обеим будет больно.
Медведева закрывает свое лицо руками, дрожит всем телом. Шифер отъехал окончательно. В этом мире, становится ненавистным каждый предмет, напоминающий о н е й. Кира в агонии, ее внутренности сгорают изнутри вместе с ней. Заложницы обстоятельств. Иногда, в ее голову приходит ироничная мысль насчет покраски волос в платиновый блонд. Выкрасила ли она его что бы первая седина не была так заметна? Когда в плейлисте мелькает Земфира, становится еще хуже. Блядские сладкие апельсины, солнце и Альпы. Юля проходит стадию принятия. Долго смотрит в окно, наблюдая за тем, как подросли почки на деревьях. Ее почки, тоже подросли. Как и печень из-за осложнений. Ночью боли бывают невыносимыми, до немых криков в подушку и дрожащих коленей. — Ты распустила волосы? Тебе так идет. Ее девочка улыбается, но Кира смотрит только на черные мешки под глазами. Припоминая сейчас, Юля всегда улыбалась сквозь боль. Рука старшей японским пионом ложится поверх заледеневшей кожи. Она похудела, совсем отказывается от съестного. Чикина сжимает руку врача, только вот совсем слабо. Один взгляд ее потускневших глаз полосует по сердцу сотнями лезвий. — Сколько осталось? Медведева пересаживается с табуретки на койку Юли, позволяя ей уронить голову на свое плечо. Огрубевшие подушечки пальцев ведут по виску около линии роста волос, там к щеке и ниже по скуле. — Много, Кир. Чикина больше не подсчитывает, в Кире умирает что-то важное и животрепещущее. Грудь рвется на мириады осколков. Кира и есть та разбитая кружка, сквозь сколы которой просачивается влага - слезы. — Сколько, я спросила. — Восемьсот сорок один. - Юля отвечает, рассматривая трещины на потолке, запах зеленых яблок от старшей окутал все рецепторы в носу. — Я знаю, что это конец. - Младшая окольцовывает врача так, словно у них еще куча времени, словно диагноза Юли и разбитого сердца Киры, никогда не существовало. От обоюдной нежности клонит в самозабвенный сон, как пригретые на солнце коты. Медведева слушает размашистые вдохи и совсем тихие выдохи. Тяжелые веки после бессонных ночей требуют минутного отдыха. У них есть несколько минут для пробежки в соломенных шляпах по маковому полю. В деревне у бабушки, где всегда пахло молоком, медом и ромашками. *** Майский воздух обдувает теплом, румянит щеки и заставляет волей не волей улыбнуться новому дню. В квартире запах выпечки с нотками корицы. На подоконнике в вазе пестрят цветом ирисы. Солнечные блики разгуливают по стенам, подпитывают небольшую посадку кактусов. Кира чуть отходит от большущей картонной коробки. В ее руке знакомая вещь, та, что заставила феникса возродиться из пепла. Медведева любуется результатом едва ли не во всю стену. На ее лице улыбка, искренняя. Та, что была только с н е й. — Я не забуду о твоей мечте, Юля. Тысяча бумажных журавлей.
