ൠ
13 ноября 2022 г., 21:59
Я бы любила твои губы и лицо, на котором так часто возникает это глупое выражение лица. Потому что ты смотришь так не на меня, а на Андриана.
Я могу понять твои чувства, но знаешь, осознание того, что я люблю теперь тебя, не ранило меня.
Оно расцветало во мне цветком лотоса, и ты не врала мне. Ни разу ты не причинила мне боль.
Я любила, мельком взглянув на тебя.
Мне нравятся твои глаза.
Ещё я люблю море, и рисовать, люблю запах краски на пальцах и сумерки больше чем что-либо другое. Но тебя всё же больше.
Ты умнее, чем кажешься, ты грустная в душе, но ты не врёшь мне.
— Приходи на ночёвку, — ты сказала это с улыбкой на губах, но я знаю, что ты лишь выдавливаешь её.
— Приду, — моё немногословие и твои искрящиеся глаза. Ты улыбаешься без надетой секундой назад, маски.
И я и правда прихожу, знакомлюсь с твоими родителями и ты смеясь проводишь меня в свою комнату. Как я и думала: фотографий Адриана чересчур много, но мне даже не грустно.
— Кагами, ты… ты выглядишь поникшей. — Твоя рука. Мягкая и тёплая, улыбка твоя добрая и светлая.
— Знаю, — многие говорят, что их смущает мои короткие обрывистые фразы, но ты, ты будто вовсе их не замечаешь.
Ты опускаешь глаза и поджимаешь губы, твои глаза, голубые, будто пенистые волны океана. Я люблю их.
— Маринетт, — твоё имя тёплое, но не обжигающее, и твой взгляд не может меня порезать своей проницательностью. Но вот что странно: не могу говорить. Вообще. Не могу и слова вымолвить, сделать хоть один вдох, моргнуть или пошевелиться.
Холодно. Я помню какая мама. Мать. Я люблю сирень. Коричневые шлёпанцы с белыми цветами. Холодное прикосновение к коже. Мусорный бак. Рисунок. Порвано. Слёзы мокрые и ничего не видно. Страшно. «....Помогите, она рядом…». Мне нравится лотос. Помойка. Шлёпанцы = ботинки. Горячие обжигающие. Люблю её. Мать бьёт. Не страшно. «Неважно уже!».
— Кагами! — Крики. Не люблю громкие звуки.
— Да? — Я не слышу свой голос или мне кажется?
Почему ты плачешь, Маринетт, что случилось? Губы мои не двигаются, и я пытаюсь задать тебе этот вопрос лишь взглядом.
— Ты-ты, — не можешь говорить. Моя голова на твоих коленях. Тепло.
— Я люблю, — теперь мой голос мне слышен. Рука тянется. Твои слёзы, солёные, капают мне на лицо, но я не щурюсь.
— Что? — Ты всхлипываешь, и я чувствую твой комок в горле, как будто плачу сама. А я и правда плачу.
— Маринетт Дюпэн-Чэн, я Кагами Цуруги да простит меня моя мать за такие слова, чёрт возьми, люблю тебя так, что лишь при виде твоих губ мне хочется тебя поцеловать. — Ты продолжаешь всхлипывать. И я вновь вижу твою улыбку. Почему? Не знаю.
— Что скажешь? — я поджимаю губы и отвожу глаза.
— Скажу, что ты сказала в одном предложении столько, сколько ни за одну нашу встречу не говорила! — Твой смех. Звонкий, как колокольчик. Мягкий, как твои губы.
Не говоря ничего, ты прикладываешься к моему лбу, ловя мой взгляд.
— Вперёд о, красивая неприступная дева-дракон. — Откуда ты знаешь? Честно, мне так всё равно: ведь твои губы мягче, чем запах сирени в мае.
