спасение утопающих

Тяжелая дубовая дверь чуть ударяет стену, пока её не успели поймать и закрыть, а старые полы скрипят под весом кирзовых сапог. Где-то в прихожей загорается свет и звенят ключи, брошенные на тумбу. Туда же опускается тяжелый пистолет, пока Ростов снимает куртку и обувь. Он не сообщает о своём приходе, прекрасно знает, что его уже ждут и никуда не сбегут. На лицо Краснодара падает полоска света, когда Ростов входит в комнату, но почти сразу закрывает за собой дверь. — Скучал за мной? Он спрашивает, а Дарена трясёт. От одного его голоса, вида, от щелкнувшего замка на дверях. Он в ловушке, бежать некуда, и Краснодар садится только, помятый и взлохмаченный, с порванной на плече рубашкой, глядит на Ростов. — Конечно, скучал, Лёшенька… — Славно. Голос у Донского хриплый, равнодушный, ножом по сердцу краснодарскому проходится. Он подходит ближе и тянется рукой к русым волосам, а Дарен дёргается. — Чего ты? Вместо запланированной нежности, Ростов хватает брата за волосы и тянет, заставляет запрокинуть голову и посмотреть в глаза. — Чего трясёшься, цуцык? Боишься? Я тебя обижаю что ли? — Нет-нет, Лёшенька, прости, пожалуйста… — лепечёт Дарен, жмурясь. Больно за волосы тянут, и глаза щиплет от выступивших слёз, но показывать их нельзя, только хуже сделает. Ростов злится, если Краснодар плачет. — Я скучал, Лёшенька, скучал по тебе очень. Ляжешь может, со мной, отдохнёшь? День тяжелый поди, вот ты как устал… Руками своими тянется к Ростову, надеется, что, может, тот хотя бы хватку ослабит. — День тяжкий, да. Выпить охота, — руку отпускает, и Дарен выдыхает, сжимается, жмурится, но пока всё хорошо. Аккуратно за Ростовом следит, пока тот себе в рюмку наливает и сам чувствует, как внутри всё сводит. Выпивший Донской теряет над собой контроль ещё больше. — Как дела у тебя, Лёшенька? В-в городе как? — Под Ворошиловким вот с приезжими разобрались. Неча ту расхаживать. — Вот как… Перестреляли всех? Л-лёшенька, может вы бы… помяг- — Что? Помягче? — Краснодар едва успевает увернуться, как в над головой разбивается рюмка, а Донской хватает его за и без того потрёпанную рубашку. Дарен понимал, что ходит по тонкому льду, который обязательно бы треснул, но глупая надежда, что некогда такого родного и заботливого Алёшу получится вразумить, вернуть. — Да если не мы их, то они нас! Ты не понимаешь разве? Мы тут не шутки шутим. — П-прости, Лёшенька, я… Дарен замолкает с громким всхлипом, а щеку жжёт от пощечины. Рука у Ростова тяжелая, проверено уже не раз, всем своим телом. Ком в горле держит, пока Донской звенит бляшкой ремня. Снова будет больно. — Ты идиот, Дарен, и помрёшь ты как собака. Даже постоять за себя не сможешь. И я тебя спасать не буду. — П-пожалуйст. та… Л-лёша… Н-не… Голос дрожит от слёз, и сам Кубанов уже не видит ничего перед собой из-за пелены перед глазами. — Надо силу показывать. Власть. Учись у мене, бо никто тебе не поможет. За волосы снова тянут, и Краснодар уже инстинктивно открывает рот, а член Ростова забирается в самую глотку. Он знал, что всё этим закончится, всегда так. Донской ругается, пьёт, может ударить пару раз, а потом втрахает в матрац старый так, что шевельнуть пальцем будет больно, и на нежности снизойдёт. А потом по новой. Краснодар давится, пытается отстраниться, но его только по рукам бьют. Тут не он устанавливает правила, и в самом деле, учиться надо, так Дарен действительно долго не протянет. Сжимая чужие волосы, Ростов практически насаживает чужую голову на член, заставляет брать глубже, хотя Кубанов уже физически не способен принять больше. Чтоб того не вырвало, Донской отстраняется, членом бьёт по губам, щекам, размазывая слюну и слёзы, как же мерзко Дарену сейчас от этого всего. Не видит ничего, отодвинуться не может, только сидит смирно и давится, позволяя себе абсолютно молча плакать и рвано дышать. — Сколько учу тебя, а всё без толку, то как в первый раз, — цокает Ростов, тянет Дарену волосы назад и в глаза голубые заплаканные смотрит. Неужто Лёшеньке правда ни капли не жаль? Неужто не осталось в братском сердце хоть какой-то любви? — Лёшенька, — у Краснодара голос хрипит и говорить больно, он плачет молча и дышит тяжело, а Лёшенька смотрит равнодушно. У Лёшеньки в сердце места не осталось, оно у него пустое, холодное. — Тихо тебе, ложись нормально. Толкнув Кубанова на кровать, Донской перебирается туда и сам. Он не пытается быть аккуратным или заботливым, он берёт грубо и жестко, сжимая руками бёдра, входя до самого основания. Дарен вскрикивает от резкой боли и утыкается лицом в подушку. Точнее, Донской хватает брата за волосы и заставляет заткнуться. Ритмичные толчки под скрип кровати звучат как метроном, Кубанов пытается сосредоточиться именно на этих звуках, а не на факте изнасилования в очередной раз. Почти выходит, пока его снова не переворачивают. На этот раз на спину, закрывая подушкой лицо. Ростов пытается его задушить, эта мысль застревает в голове прочно и заставляет судорожно пытаться освободиться, за что Дарена награждают ударом под рёбра. — Не ворочайся, блять. Смирно лежи. Дарен воет куда-то в подушку, сил нет уже отбиваться. Руки по разные стороны от головы откидывает и пытается покинуть своё тело. Или, хотя бы, удовольствие от процесса получить. Хотя, удовольствием тут и не пахнет, всё болит невыносимо, начиная телом и заканчивая душой. — Лёша… Лёш-шенька… — тянет на выдохах, стараясь отключиться, представить перед собой хотя бы его, другого Ростова, его любимого Лёшу, который ему всё ещё нужен. Которого он всё ещё надеется спасти. Но ответа нет, только такие же ритмичные тяжелые выдохи. Донской даже на стоны скупится, а кончает всегда внутрь, чтобы ещё грязнее себя Дарен чувствовал. Но руку Ростова ловит и себе на грудь кладёт, тот через худые рёбра сердце слышит и даже пару секунд не двигается сам. Лёша у Дарена везде, в самом деле везде, и в сердце он у него один. Больно, что ответа Краснодар не находит, но ничего, его любви на двоих хватит, он исправит, он вернёт. Лишь бы с Лёшей всё хорошо было, лишь бы приходил жив-здоров, к нему, в постель. И пусть ради этого придётся немного потерпеть — Дарен переживёт. Он всё переживёт, но он его вытащит. Хотел бы Ростов этого хотя бы немного.