Исчезнувшие. Дитя Закулисья

       Пронзительная трель звонка ударила по слуху, а затем сменилась тишиной урочного времени. Хотя казалось, что в школе не осталось никого. Тим не слышал ни криков учителей, ни разговоров оставшихся без присмотра школьников, ни шипения воды из-под крана в уборной. Всё было так тихо… и так одиноко.        — Саш! Ты меня слышишь? — обратился Тим к подруге, но так и не понял, услышала ли она его.        В окнах под потолком было видно сиреневое небо и тени снегопада. В Питере такое явление зимой обычно превращалось в жуткую слякоть, в которую так часто приходилось падать… но не по своей воле или вине. А, когда наступали более тёплые дни и шёл дождь, Тим, бывало, возвращался домой весь промокший и в синяках. Он помнил, как возмущался отец, когда приходил со смен и оглядывал избитого сына. И помнил, как причитала мама, работавшая в его школе учительницей.        — Ты должна очнуться. Тебе нужно проснуться и выбраться из Дитя. Слышишь? — спросил Тим. Он не собирался бросать попыток. — Подай хоть какой-нибудь знак…        Но воспоминания быстро вернулись в голову, став настоящей повесткой дня среди прочих мыслей. Тим вспомнил, как нападки на него с каждым годом школы становились лишь злее и наглее, ведь обидчики чувствовали себя почти безнаказанными. В ход шло всё: и насмешки, и откровенная травля, и даже рукоприкладство. Порой Тим так не хотел идти в школу, что притворялся больным или прогуливал уроки в парке неподалёку. Конечно, потом родители обо всём узнавали и устраивали допросы, только ничего от этого не менялось. Да, пару раз Тим вместе с пристававшими к нему одноклассниками оказывался в кабинете у психолога на профилактических беседах. Да, один раз отец подкараулил тех мальчишек и дал одному из них подзатыльник. Но им было всё равно до тех пор, пока не вмешалась полиция…        — Самир, не ругайся, пожалуйста. Тиму и так сейчас нелегко…        — Так не может продолжаться дальше! Мы должны что-то сделать! Сегодня они его побьют, а завтра что?! Подожгут?! Ладно бы он ещё давал им сдачи, так он же молчит и ничего не делает!        — Дети очень жестокие, ответная реакция может их разозлить. Он правильно делает, что старается игнорировать их.        — Какие это, к чёрту, дети?! Это изверги с промытыми мозгами!        Стоило прислушаться к тишине, как из-за дверей каждого класса посыпались разные звуки. Но все они ограничивались либо злобным, издевательским смехом множества детей и подростков, либо колкими фразами учителей. И всё это было взято из памяти Тима, до сих пор не забывшего тот ад, в котором ему приходилось выживать почти ежедневно…        Тим помнил каждое обидное слово, которое слышал в свой адрес. И помнил презрительный прищур глаз учителя по истории, любящего найти себе «куклу для битья» в лице неприметного ученика. Помнил, как тот сказал ему, что «будущему торгашу на рынке знание истории не пригодится», а весь остальной класс посмеивался над этой тупой ксенофобной шуткой. Никто тогда даже не заступился за Тима, а он сам промолчал, чтобы не начать конфликт с учителем. Он бы всё равно выиграл в нём за счёт статуса и возраста, ведь на тот момент Тиму было всего тринадцать, а историку — где-то под пятьдесят. Он бы просто задавил его или продолжил каждый раз упоминать, что Тим так похож на своего отца-азербайджанца и лучше бы тот вообще не мигрировал в Россию.        — Что — Аскеров, сказать нечего? Ну и правильно, умнее будет промолчать…        — Да пошёл ты, старый маразматик… — буркнул Тим в сторону кабинета истории, из которого он слышал скрипучий голос.        Правда, потом этого учителя настигла карма в виде мамы Тима, которая поговорила с ним «по душам» во внеурочное время. На какое-то время поток словесной грязи прекратился, но затем видоизменился и стал более скрытным и пассивным: в виде заниженных оценок, невербалики и упоминания фирменного «понаехали». В общем, именно по этой причине вплоть до девятого класса Тим терпеть не мог историю. Хотя и решил сдать её в качестве ЕГЭ. И успешно сдал. Однако кто верил в этот успех? Историк даже не поздравил его, когда Тим пришёл расписываться за результаты экзамена, а лишь сказал вполголоса:        — Учти, Аскеров — в университете, если ты туда, дай бог, поступишь, списать не получится.        Через щель приоткрытой двери в учительскую Тим увидел себя и историка, который исподлобья глядел на него — невыспавшегося и нервного одиннадцатиклассника. Он до сих пор помнил, в каком он был опустошении и злости. Он чудом сдерживался от того, чтобы не начать ругаться. Тим даже улыбался ненавистному педагогу. Натянуто и неискренне. Впрочем, он так же вёл себя со всеми, кто презирал его, дабы показать им: «Эй, меня всё это не касается! Видите? Можете хоть четвертовать — мне будет всё равно!»        Но беда в том, что Тиму было далеко не всё равно…        Да, где-то с пятнадцати лет он перестал быть прежним молчаливым мальчиком: начал шутить в беседах с одноклассниками и знакомыми из параллели, выступал на школьных конкурсах со стихами и докладами. Однако он всё так же слышал, как его обсуждали за глаза. Он всё так же получал в свой адрес обидные шутки, на что в ответ смеялся и отшучивался, хотя ему было далеко не смешно. Но он так прочно слился со своей маской, что даже не понимал, что ему больно. Юмор стал его бронёй, за которую он прятался. Ведь кому вообще нужны такие грустные и задумчивые люди, как Тим?        Коридор школы всё так же шёл далеко вперёд. Шум из кабинетов усиливался, переходя в кричащие и яростные интонации. Иногда Тим заглядывал в них и находил себя в разные периоды жизни. Например, двенадцатилетним подростком, окружённым одноклассниками, которые отобрали у него тетрадь и теперь перекидывали друг другу.        — Верни!        — Дай-ка, дай-ка… Что это? «Другая планета», первая часть… Ой, да ты что — писатель?        — Стой, не читай!        — Все слушайте!        Одноклассник, который был выше Тима тогда, сидел на парте и громко, прямо на весь класс читал его рассказ. Не стесняясь передразнивать диалоги героев, он откровенно переигрывал и при этом умудрялся не давать Тиму забрать тетрадь. Даже издалека уже взрослый Тим видел слёзы на своём покрасневшем от эмоций лице. Одноклассники только и ждали, когда он заплачет, чтобы усилить поток издевательств. Ведь, как известно, «мальчики не плачут, это не круто». Но ещё постыднее писать такие наивные рассказы с персонажами в виде выдуманных существ, похожих на пушистых котов и кроликов.        Глупенький Тим… Глупенький и засидевшийся в детстве со своими фантазиями… Ты раздражал ими даже своих родителей, которым приходилось терпеть твой невыносимый характер. А одноклассники… они все смеялись над тобой. Помнишь, как они хихикали, поглядывая на тебя издалека после того случая?        Множество голосов атаковали Тима со всех сторон. Он слышал, как они называли его недописателем и с издевательской интонацией спрашивали, когда ждать продолжения его «шедевра». В тот момент Тим вспомнил стыд, который он тогда испытывал. Вспомнил то невыносимое желание исчезнуть из картины мира. И не просто вспомнил, но и почувствовал ровно то же самое…        Злорадствующий смех, тыканье пальцем и тетрадь, разлетающаяся по классу порванными листами — всё это подняло в Тиме давно забытое ощущение собственного бессилия и чувство невероятного позора. Позора, от которого невозможно отмыться или сбежать. Позора, из-за которого не хочется продолжать жить, но хочется назло всем броситься под колёса автомобиля…        Так же, как и тогда, он бросился бежать прочь от класса под улюлюканье одноклассников. Они наконец-то добились своей цели и вывели на эмоции тихоню Тима. Им было плевать на жестокость их поступка. Им было плевать на чувства одноклассника, который после срыва слёг с температурой. Они добились, чего хотели — заставили Тима поверить в то, что его творчество такое же глупое и никому не нужное, как и он сам.        С тех самых пор он не рассказывал о своих увлечениях никому. Держал записную книжку со стихами в укромном месте и всячески уклонялся от разговоров о прошлом в хоре, который пришлось бросить и уйти на самбо. Всё для того, чтобы наконец начать давать отпор… Но момент отпора так и не настал. Тим остался для самого же себя слабаком и трусом. И обрёл роль одного из спасителей Закулисья, которая предназначалась не для него.        С каждым преодолённым метром в груди оставалось всё меньше воздуха, а коридор стремительно изменялся: он медленно тускнел без окон и рабочих ламп. Под ноги стали попадаться страницы порванных тетрадей и книг Тима, карандаши, ручки, а ещё школьная одежда, украшенная брызгами крови и следами обуви. Из каждого класса доносились крики бывших обидчиков, содержание которых варьировалось от невинных обзывательств до пожеланий умереть.

Размазня

Тряпка

Безнадёжное ничтожество

       За края одежды и за волосы хватались чьи-то призрачные руки, тянувшие Тима то назад, то в сторону. Как бы он ни пытался отбиться или увидеть тех, кто хватал его, он не мог это сделать. Словно этот неизвестный постоянно прятался за его спиной…

Твоё существование было бессмысленным с самого начала

Для родителей ты был лишь поводом остаться вместе. Они знали, что их семьи не смогут ничего возразить против общего ребёнка

Твоя жизнь не была нужна даже твоим родным. Она не нужна им и сейчас. Они даже не ищут тебя…

       — Ты лжёшь! — крикнул Тим в ответ. — Они ищут меня, я им нужен! Я это знаю!        Но почему-то внутри поселилась мысль, что всё иначе…

Твоя мать хотела сделать аборт, не так ли?

       — Нет… нет! Это не так… не так…        Дыхание стиснуло какой-то тяжестью. Тим не мог сказать хоть что-то разумное против этих слов. Слов, сказанных девушкой, которая за это путешествие по Закулисью стала для него самым дорогим человеком.        Всё было так. И ты прекрасно это знаешь…

Очень жаль, что она отказалась от такой прекрасной возможности…

       Тим продолжал бежать, сдерживая себя от слёз и постоянно спотыкаясь о невидимые подножки. Вдоль стен коридора он начал встречать людей из прошлого, которые провожали его взглядами, полными ненависти, презрения и снисходительного отношения. Они смеялись над ним, обсуждая его настолько громким шёпотом, что Тим прекрасно слышал, какой он урод, бездарность и тупица, место которому подальше от них, нормальных людей…        Но те слова о родителях принадлежали не его обидчикам, а… его собственным мыслям. Мыслям, которые преследовали его в тёмные времена седьмых-восьмых классов, когда он запирался у себя в комнате и лежал, неотрывно глядя в потолок. Тим помнил, как отец рассказал ему, что все родные были против его с мамой брака. И лишь её неожиданная беременность спасла их отношения и помогла им стать семьёй. Но… если бы никто не был против этого союза, как охотно мама оставила бы ребёнка?       Знаешь, я тоже своего рода нежеланное дитя. Возможно, в иной жизни мы бы могли стать напарниками и разделить власть над Закулисьем… Но ты всего лишь жалкий человечишка. Никому не нужный жалкий человечишка…        В один момент он споткнулся и со всей силы ударился об пол. Ушибы, полученные от тусовщиков, заныли едва прошедшей болью, а в горле запершило от долгого, но бесполезного бега.        Тиму не уйти от прошлого, как бы он ни старался. Оно будет посещать его во снах и воспоминаниях, делать тревожным и слышаться отголосками в низкой самооценке. Ведь больше бывших одноклассников Тим ненавидел самого себя…

Лучше бы я не рождался. Лучше бы я не рождался. Лучше бы я не рождался. ЛУЧШЕ БЫ Я УМЕР ДО СВОЕГО РОЖДЕНИЯ!

       Когда он поднял глаза от пола, он увидел столпившихся вокруг него людей. Их лица нельзя было рассмотреть детально, словно их окутывал какой-то туман. Но невероятно отчётливо в их глазах можно было различить красные зловещие огоньки.        — Ты до сих пор жив? Жаль, что у тебя не хватило ума покончить с собой где-нибудь на питерском мосту…        Девушка, очень похожая на бывшую Тима, замахнулась на него ногой, едва не пнув его под бок.        — Ненавижу тебя. Будь проклят тот день, когда я согласилась встречаться с тобой…        — П-почему…        — Потому что ты отброс! Сын грязной шавки, спутавшейся с каким-то чуркой! Ты даже не можешь ответить, кто ты по национальности! А всё потому, что таких, как ты, даже существовать не должно! — перебил Тима тот самый высокий одноклассник и кинул в него окурок сигареты. — Надо было тебя тогда добить, а не жалеть…        Тим попытался встать, но круг дружно толкнул его на пол обратно. Он попытался ещё раз, но с каждой попыткой окружение лишь ещё жёстче реагировало.        — Я могла стать доктором филологических наук, но из-за тебя я отказалась от собственной мечты! А ты ещё и умудрился вырасти такой тряпкой…        Голос матери с непривычной для неё интонацией презрения ударил больнее всех остальных. Слёзы, так долго копившиеся на душе, скатились по лицу вниз, а всхлип вышел предательски громким.        — Как же я ненавижу тебя, когда ты плачешь. Твоему отцу следовало воспитывать тебя строже, чтобы ты не рыдал по всяким пустякам!        — Мам…        — Замолчи. Я даже слышать тебя не хочу…        Как только Тим попытался коснуться матери, она пнула его прочь от себя, будто перед ней был не её сын, а грязный и больной бездомный. Впрочем, так думали и все остальные в круге: как бы Тим ни искал в их глазах хотя бы самую блеклую тень сочувствия, он находил лишь отторжение.        — Я ненавижу тебя.        Он обернулся — за ним стояла Саша. Среди этой жестокой толпы её образ был яснее остальных. Но, вместе с этим… таким далёким от реальности. Что-то в нём было не то. Что-то непохожее на обычную Сашу.        — Разве ты до сих пор не понял, что ты никому не нужен? — спросила она, подойдя чуть ближе к Тиму. — Что ж… тогда я рада, что у меня появилась возможность открыть твои глаза на правду, от которой ты постоянно сбегал.        Она наступила на его грудь, придавив подошвой берца к полу.        — Беда в том, мой дорогой друг, что правда от тебя никуда не денется. Она будет следовать за тобой до самого гроба. Она будет мучить тебя до победного. Она будет отбирать у тебя остатки твоей жалкой храбрости. Если она у тебя, конечно, вообще была…        Саша с презрением улыбнулась, лишь сильнее надавив на грудь Тима. Кажется, примерно в той области у него было сердце. Что ж, как иронично… и как больно.        — Я знаю, на что ты надеялся. Ты думал, что, если вдруг умрёшь в своём кошмаре, друзья будут оплакивать тебя, а особенно… я. Но с чего вдруг появилась эта надежда, раз от тебя… отвернулись твои же родители?        Тим ещё раз повернулся к матери, но её лицо осталось таким же холодно-безразличным. Рядом с ней, за её спиной, он увидел отца с таким же равнодушным взглядом. Возможно, если бы он не молчал, он задел бы Тима ещё больнее, доведя его тихий, сдержанный плач до рыдания.        — Вот видишь? Они ненавидят тебя. Все ненавидят тебя. И лишь немыслимое терпение и вежливость не дают твоим знакомым высказать всё, что они чувствуют на самом деле…        Кажется, среди толпы промелькнул образ Риты, которая спряталась за плечом бывшего одноклассника, докуривавшего очередную сигарету. Вслед за этим Тим заметил близких родственников. Почти всех, кроме дедушки по маминой линии, умершего давным-давно. Но и присутствующих было достаточно. Достаточно для того, чтобы сломаться и расхотеть жить дальше.        — Ты не нужен даже себе.        Теперь Саша прижимала Тима к полу коленом. Она держала перед его лицом осколок треснувшего зеркала, в котором Тим видел заплаканного и избитого ребёнка, каким он был когда-то.        — Каждое утро ты подходил к зеркалу в ванной и мечтал разбить его, лишь бы не видеть свой уродливый нос или глаза, которые выдавали твоё ненавистное происхождение. Каждое утро ты думал, что лучше бы ты был слепым, чем ежедневно встречал своё отражение в окнах автомобилей и стёклах магазинных витрин. Каждое утро тебе хотелось… чтобы этот день стал последним днём твоих мучений. Но конец так и наступил. Он никогда не наступит. Только если ты сам не захочешь всё прекратить…        Саша нависала над ним, глядя прямо на него. Словно кукла… Сотни голосов вразнобой повторяли лишь одно:        «Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя».        — А помнишь свои стихи? Как ты в порыве злости вырывал страницы из своего блокнота и комкал их? Помнишь, как сжёг ту самую тетрадь с детским рассказом? Называл себя бездарностью, проклинал за любую оплошность или глупую мысль… Но, знаешь, многих творцов признавали только после их смерти.        — Прекрати! — воскликнул Тим, не выдержав.        «Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!»        — Пожалуйста, хватит! Хватит!        Слёзы душили, как и пустота внутри. Она была похожа на чёрную дыру, безвозвратно поглощающую сознание вместе со всеми некогда светлыми мыслями. А что останется после чёрной дыры? И будет ли смысл жить дальше?        — Это только в твоих силах, милый. Только ты в силах покончить со всем этим.       «СДОХНИ. СДОХНИ. СДОХНИ. СДОХНИ».        Неизвестно как, но в руке Тима оказался меч. Меч, который должен был стать орудием борьбы против Дитя и его приспешников. Но, возможно, ему придётся стать оружием самоуничтожения…        Тим поднёс лезвие меча к шее, едва не касаясь её. Он чувствовал, насколько оно холодное. Даже ледяное. Будто именно оно должно было передать телу могильный холод, забрав прежнее тепло вместе с кровью.        — Ну же? Неужели ты боишься? — спросила Саша. — Хочешь, я тебе помогу?        Она надавила пальцами на острие меча с другой стороны. Из глубоких порезов на бледной коже тут же начала капать кровь. Напор сверху был слишком сильным. Настолько сильным, что Тиму пришлось сжать рукоятку меча, чтобы тот не перерезал ему сонную артерию раньше времени. Ведь он до сих пор… верил в то, что у его жизни есть смысл. И боялся, что найдёт его, когда станет уже слишком поздно…        «А ты веришь в то, что это настоящая Саша? Ты веришь в то, что мать, рассылающая объявления о твоей пропаже, ненавидит тебя? Ты веришь в то, что твоё происхождение определяет тебя как достойного или недостойного человека? Неужели ты готов распрощаться с жизнью, которой так дорожат твои настоящие близкие?»        Немного хриплый и прокуренный мужской голос, взятый откуда-то из детских воспоминаний, отрезвил Тима, замершего на грани самоубийства. Он прозвучал издалека коридора, намекая на то, что его обладатель рядом. И он один из немногих, кто хотел, чтобы Тим жил. Как странно, что он даже не мог определить, кто к нему обратился…        — Ты так и хочешь продолжать волочить своё жалкое существование, да?! Тебе нравится быть одному среди тех, кто тебя ненавидит?! Да?! ДА?! Скажи! Будь смелым, чтобы хотя бы признаться в том, что ты ТРУС!        Только в этот момент он обратил внимание на свою футболку, закапанную чем-то чёрным. Очень похожим на кровь, которая текла с пальцев Саши. Но Тим уже начал сомневаться в том, что перед ним точно она. Его задумчивость прошла быстро, привнеся в разум осознание. Он слишком быстро забыл, что это кошмар, а всё, что происходит вокруг, лишь фантазия Дитя, смешанная с искажёнными страхами Тима. Оно пыталось избавиться от него через его собственных демонов. Чтобы даже руки марать не пришлось… Что ж, у него были все шансы на победу.        — Ты ошибаешься, — ответил Тим и оттолкнул вместе с мечом фальшивую Сашу. — Я не один. Я никогда не был один, что бы ты ни пыталась мне внушить.        Он снова огляделся на стоявших вокруг людей: теперь они были скорее не злы, а удивлены и даже напуганы. Они, кажется, не ожидали того, что Тим, которого они были готовы похоронить, откажется умирать по собственной воле.        — А я ведь почти поверил, что вы все настоящие! — Его речь прерывалась дрожащим смехом. — Но спасибо, что напомнила мне об обратном, Ася! Или… как мне тебя ещё называть?        Тим смог встать, не встретив никакого сопротивления. Саша, оставшаяся на полу напротив него, нахмурилась, но продолжала держать на лице улыбку превосходства. Долгое, подозрительно долгое время она молчала, прожигая Тима красным огоньком своих глаз и будто гипнотизируя его.        — Называй меня, как хочешь, милый, — наконец ответила она сквозь стиснутые зубы. — Твоя жизнь всё равно подходит к концу.        Живая стена круга рухнула, словно из её тел незаметно вырвали все кости. Кожа и одежда расплылись по полу и начали смешиваться друг с другом. Казалось, что это были не людские тела, а всего-навсего пластилиновые скульптуры, которых лишили жизни и каркаса. Тим уже даже не мог различить, где в этом месиве глаза, а где внутренние органы и остатки одежды. Оно тянулось своими лужами к тому месту, где до этого была Саша, только её самой уже не было. За место неё перед Тимом стояла куча ожившего нечто, похожего на сплавленные людские тела, скреплённые чёрной кровью Дитя. Среди этой закаменевшей плоти в выражении страдания застыли лица тех, кто какие-то мгновения ранее мешал Тима с грязью. Такие неживые… но такие жуткие.        Он еле успел отскочить от создания Дитя, прежде чем оно обрушило на него несколько тяжёлых щупалец, напоминающих корни деревьев. В этой безумной и по-мертвецки отвратительно пахнущей горе ширилось тёмное отверстие, из которого на Тима смотрело множество рыбьих глаз. Всё же, он не зря достал меч — он точно пригодится по прямому назначению.

***

       Холодный ветер на шоссе был похож на невидимого противника, наносящего подлые и жестокие удары с разных сторон. Уличные фонари над дорогой давали слишком мало света, и лишь огни дома невдалеке были для Саши верным ориентиром. Сопровождавшие её свист утихающей вьюги и хруст жёсткого снега служили и колыбельной, и, вместе с тем, воинственным маршем на Дитя и его творения.        Метро осталось далеко позади — за стеной плотного синего мрака и придорожного леса. Дом был уже совсем близко, всего в нескольких минутах ходьбы. А дальше — неизвестность. Всё та же чёртова пугающая неизвестность! Казалось бы, Саша должна была к ней привыкнуть за столь долгое время, проведённое в Закулисье, однако туманность будущего до сих пор тревожила её.        Может, все твои друзья уже мертвы? Может, тебе уже нет смысла бороться против меня? Почему бы тебе не принять свою участь и не слиться со мной?        — Заткни свою паршивую пасть! Ты уже доказала, что с тобой нельзя иметь дело!        Да ну? Когда же это? Неужели наш союз был настолько ужасен?        Дитя притворялось обиженным, как оно делало ещё до того дня, пока не проявило свою истинную личность.        — У нас с тобой был договор! И ты нарушила его, хотя я выполняла все твои условия! — напомнила Саша.        Я ничего не нарушала. Ты сама часто перечила мне и упрямилась. А я не терплю непослушных девочек и предпочитаю их хорошенько наказывать…        — Хреновая из тебя воспитательница. А вот садистка — то что надо.        Саша тут же пожалела о том, что сказала. Адская боль в груди пошатнула её, а в лёгкие перестал течь воздух, словно кто-то перетянул трахею толстым проводом. Было не за что ухватиться для равновесия, было нечем остановить начавшийся приступ. Саша не могла даже кричать. Только медленно падать на заледеневшую дорогу в полуобмороке, прерываемом далёкими криками и вспыхивающими воспоминаниями о том самом предательстве.        Саша видела полутёмный коридор больницы и красный свет, то появляющийся, то исчезающий. А ещё… видела, как сотни сущностей собрались вокруг одного странника, и слышала его истошные вопли. Вопли, бьющие прямо по скучающему и отчаявшемуся сердцу… Но… разве не это же самое сердце бросило бывшего возлюбленного на верную смерть? А он ведь звал тебя. Ты даже не обернулась и продолжила бежать… Ты бросила своих друзей и сейчас, один на один с самой сильной сущностью Закулисья. Ты даже не попыталась помочь им, оставив их в одиночестве. Ты не подумала ни о ком, кроме себя. Это в твоём стиле, дорогая…        — Я не бросала их! Ты сама разлучила меня с ними! — прокричала Саша в непрекращающейся агонии.        У тебя был выбор. И ты выбрала сдаться. ТЫ СДЕЛАЛА ЭТОТ ВЫБОР САМА! Ты сама виновата в своих бедах!        Боль не дала ей ответить. Образы перед глазами с каждой секундой становились лишь чётче и ужаснее: красный свет горел неестественно ярко, превращая труп того самого парня в размытую чёрную тень на стене больничного коридора. А вместе с этой тенью в сторону Саши двигался призрак рыжей девушки. Она протягивала к ней руки и всё пыталась что-то сказать, но выходило лишь бульканье воды в горле утопленной странницы.        «Ирика…» — вспомнила Саша, глядя на эту самую девушку. Так её и звали.        Красный коридор сменился жутко стерильным Уровнем 37. В его полутёмных переходах она встретила двух сестёр, путешествующих к выходу из Закулисья, и решила пойти с ними за компанию. А потом… почему происходившие до утопления Ирики события так и остались тёмным пятном в памяти?!        Мёртвые всё помнят. И то, что ты «исправилась», никогда не заглушит обиду Айно и желание Ирики отомстить тебе. И, уж поверь, эта месть будет ужасной…        И снова этот больничный коридор. Ирика приблизилась к ней и вцепилась в её плечи. Мёртвые, остекленевшие глаза будто впивались зловещим взглядом в лицо Саши. Она кричала ей что-то, но вода поглощала все слова. Как бы Саша ни пыталась вырваться, она лишь сдирала вздувшуюся кожу с рук Ирики.        — Убийца, — неожиданно внятно произнесла она, ткнув пальцем на Сашу. — Убийца.        Её ровный голос заставил спину похолодеть. Вниз по глотке скатился неприятный, тугой комок тревоги. Всё внутри содрогнулось в паническом ожидании чего-то более ужасного. Саша попыталась уйти снова, но в её ноги вцепились другие руки. Руки двух застреленных ею нтозников. Они пытались подняться с пола, но у них не хватало сил.        — Убийца, — повторили в унисон они, подняв головы на Сашу.        Она едва не упала, но встретилась спиной с ожившим трупом того самого парня. Он не был настолько высок по её воспоминаниям, но теперь он смотрел на неё сверху, с высоты потолка. Его лицо сгнило, скрыв все черты в грязи и множестве ран, а волосы почти полностью выпали. А ведь если бы ты его не оставила, он бы таким не стал… Хотя, кто знает, что бы ты сделала дальше…        — Предательница, — сказал он равнодушным и хриплым голосом и запрокинул голову Саши.        Он буквально пожирал её пустыми глазницами. Словно, несмотря на слепоту, он пытался найти в ней остатки верности и совести… Но он не мог найти ни первого, ни второго.        — Прости меня, — вполголоса сказала Саша, пока её одолевали страх и боль от одного лишь вида изуродованного лица некогда любимого человека.        Он ухмыльнулся, поглаживая гнилой и разваливающейся рукой щеку Саши, всё так же смотревшей на него с запрокинутой головой. Остальные мертвецы вокруг лишь сильнее сжимали её в своей костлявой хватке.        — Ты не отделаешься одним лишь дежурным извинением. Тебя ждёт худшая участь… — ответил его труп и чуть наклонился к Саше. — Ты пойдёшь вместе с нами. В место, куда никогда не заглянет солнце и где ты не услышишь ничего, кроме тишины. Туда, где ты останешься навсегда.        Ноги начали проваливаться под пол, неожиданно ставший сырой землёй. Саша сразу поняла, к чему всё идёт, и дёрнулась из объятий мертвецов. Но они не отпустили её и потащили вслед за собой в глубину общей могилы.        — Нет! Нет, пожалуйста, не надо!        Саша в панике хваталась за края ямы, пытаясь удержать голову на поверхности. Рыхлая земля осыпалась под вспотевшими руками, а тяжесть держащихся за них трупов так и тянула вниз.        — Пожалуйста, нет!        В какой-то момент она почти нащупала твёрдую поверхность и вцепилась в землю чуть ли не ногтями, царапавшими сухой слой почвы. Но радость была недолгой, ведь земля очень быстро начала осыпаться и уносить вместе с собой Сашу. Могильная яма постепенно закапывала саму же себя вместе с трупами, лежавшими вплотную к друг другу, и живым, ещё дышащим человеком…        Грязные, покрытые комками влажной земли руки скребли стены могилы в отчаянной попытке спасти Сашу от погребения заживо. Однако она лишь глубже проваливалась на дно, куда её тянули трупы.        — Я не умру! Я не могу!        Грязь подло попала в глаза, застав оступиться и упасть туда, откуда она хотела сбежать. Падающая бесконечным потоком земля прибила к подушке из мертвецов. Тяжесть сдавила лёгкие, а всё лицо осыпало чернотой. Теперь никуда не деться и стоит лишь смириться с долгой и мучительной смертью.        Саша перестала бороться. У неё не оставалось ни сил, ни кислорода — всё это ушло в страх перед смертью и панику среди темноты закрытых глаз и тесноты могилы…        Сознание почти угасло, но в последние минуты тяжесть пласта земли спала, а сквозь веки пробился неяркий свет. Кто-то бережно поднял Сашу из могилы и обнял, одарив теплом. Ей пришлось отряхнуться от комков почвы, прежде чем она обнаружила себя в сильных и заботливых руках.        — Тише-тише, я рядом. Я рядом, Ася…        Она подняла голову. Перед глазами на секунду возник силуэт парня из прошлого, ещё не мёртвого и любящего. Его исцеляющая улыбка, успокаивающий взгляд его чёрных глаз и ненароком упавшие на лоб пряди волос — это всё… подействовало на Сашу, словно обезболивающее. Обезболивающее, от которого она вновь смогла вдохнуть обжигающе холодный воздух и вместо боли и тяжести почувствовать крупицы льда на асфальте. Так она снова оказалась на заснеженной трассе. Чистая и живая.        «Это был… всего лишь кошмар? Но почему? Почему он спас меня?! Чёрт, почему всё так запутано?!»        У Саши даже не было предположений, кто сотворил её доброго бывшего — та ли загадочная тень или же что-то ещё? Что-то, что собиралось вступить в эту игру под самый конец… И почему интуиция стала вести себя так неспокойно?        Во всяком случае, в этот раз победа была за Сашей.        — Хорошая попытка. Только бесполезная…        Она усмехнулась в адрес Дитя и сверилась с маршрутом: дом всё так же оставался совсем недалеко. Из наверняка приоткрытых окон раздавалась приглушённая музыка: её гул напоминал сердцебиение взволнованного человека и будто резонировал с состоянием Саши. Память без труда нашла в своём архиве вечер, когда она так же шла до арендованного одногруппником загородного дома. Именно оттуда она сбежала раньше полуночи, когда увидела себя мёртвую в туалете. Еле-еле успела на последнюю электричку до Москвы…        Дверь в тамбур была настежь открыта, а коврик с порога переместился куда-то в угол, смялся и сильно промок. Несколько десятков пар обуви были разбросаны чуть ли не в хаотичном порядке, а некоторые ботинки замело лёгким снегом с улицы. Пол был настолько грязным и мокрым, что хлюпал при каждом шаге. Так что Саша не стала разуваться и вошла в тёплую прихожую с опаской. Затем переложила вещи из куртки в карманы штанов, кинула верхнюю рядом с настенной вешалкой и осторожно прошла дальше. Прихожая привела её в полутёмную гостиную двухэтажного коттеджа, где собралось уже немало людей. Саша в этом сборище почти никого не знала, но догадывалась, что это «друзья постарше» её одногруппников — с четвёртого и пятого курса, с магистратуры и аспирантуры, уже работающие и уже отсидевшие.        — Не хочешь попробовать? — спросил один из отсидевших и показал пакетик с белым порошком. По крайней мере, в темноте коридора он принимал именно такой цвет.        Было душно — отопление работало на полную мощность. В воздухе смешался перегар, дым сигарет, запах покупной пиццы и испарений одноразок. На фоне орал какой-то хит девяностых или нулевых и слышался пьяный галдёж играющих в карты парней. То ли они пытались перепеть колонку, то ли так бурно реагировали на проигрыши — этого разобрать было нельзя.        «Почему здесь так много людей?» — подумала Саша, заходя всё дальше на территорию вечеринки.        Это всё было точно неспроста: до этого Дитя даже не думало сталкивать Сашу с реальными людьми, а сейчас… заслало в шумный дом. Но взгляд не улавливал ничего подозрительного, хотя интуиция работала на полном и пока что холостом ходу. Собравшиеся в гостиной ведь даже не обратили внимания на новоприбывшую, продолжив веселиться: выпивать, разговаривать друг с другом, зажиматься по углам, а также изучать новые грани сознания. Как раз об одного такого «просвещающегося» Саша чуть не споткнулась, когда шла в сторону кухни. Он что-то бормотал, что напоминало мяуканье, и жмурился от света настольной лампы, пока смотрел вслед.        — Чёрт, а куда мне идти?        Голос Саши так затерялся среди шума, что даже она сама не услышала его. Хотя на её вопрос обернулась стоявшая рядом девушка.        — Ну зашибись…        Пистолет в кармане штанов казался слишком заметным и тяжёлым. Были попытки переложить его в другой карман — вдруг он глубже — но ничего не поменялось. Так и хотелось просто взять его в руку, но Саша боялась вызвать подозрения у окружающих. Она уже и так вела себя крайне странно по сравнению с другими…        — О, Сашка! Ну наконец-то доехала!        Она вздрогнула от неожиданно подскочившей одногруппницы, которая обняла её со спины и слегка приподняла над полом.        — Твою мать, Эля! Какого хрена ты меня пугаешь?!        — Да ладно тебе, не бузи…        Эля закинула руку на плечо Саши и облокотилась на неё. Она откинула назад недавно окрашенные в красный волосы, чуть не опрокинув содержимое своего бокала на пол. От Эли несло спиртным и горькими духами, а в её взгляде не читалось ни единого намёка на адекватность.        — Ты чего такая грустная, а? Случилось чё? — спросила она с игривой интонацией.        Саша брезгливо сбросила её руку со своего плеча и слегка отдалилась от неё. Она и до этого недолюбливала Элю за её лицемерный характер, а сейчас и вовсе можно было уверенно утверждать: в этом доброжелательном тоне так и проскальзывало зловещее нутро какой-то сущности.        — Всё нормально, не бери в голову.        — Ха, ну тогда ла-а-адно…        Эля с любопытством разглядывала её, задерживаясь на каждой, даже самой незначительной детали. А особенно на кармане с пистолетом, который Саша прикрыла ладонью. В голове находились лишь глупые объяснения и оправдания, а также мысль, что не стоит вообще болтать с Элей и выдавать хоть какие-то планы.        — С работы сразу к нам? Ты какая-то совсем напряжённая… — заметила она и слегка качнула бокал, где плескалась странная смесь светло-оранжевого оттенка. — Хочешь — такую же штуку намешаю? Штырит на ура. Гарантирую — сразу лучше станет!        — Нет, спасибо, — ответила Саша сразу же. Вот чего-чего, да только жёсткого опьянения ей не хватало. — Извини, но я… пойду. Мне надо кое-что найти.        — Ты куда так торопишься? Тебя никто отсюда не гонит, можешь хоть до утра остаться…        — Мне нужно найти кое-что! — повторила Саша громче и наклонившись к Эле, которая от выпитого начала путешествовать разумом в другие миры. — Дай пройти!        — Саш, ну что ты…        — Да ну тебя!        Терпению быстро настал конец — Саша грубо оттолкнула непонимающую и пошатывавшуюся Элю в сторону и вырвалась с кухни обратно в гостиную, где она видела лестницу на второй этаж. Она едва не сбила двух шедших навстречу знакомых другого одногруппника и всё же запнулась об лежащего на полу парня.        — О-осторожнее!        — Нечего в проходе лежать, торчок! — с раздражением бросила Саша на ходу, скрываясь в полумраке.        Ни единой таблички, указателя или очевидного намёка на выход — словно высшая сущность решила прекратить помогать Саше и оставила её на самостоятельное выживание. Или же на безрезультатную и верную смерть во владениях Дитя. Красивую смерть посреди предновогодней вечеринки в Подмосковье…        От духоты и бьющей прямо по черепу музыки раскалывалась голова, а едкий перегар и сигаретный душок вызывали тошноту и лёгкое головокружение. Прямо как тогда. Но всё это Саша испытывала не по своей воле.        — Внутривенно будет лучше. Сожми кулак.        Какой-то громкий звук атаковал Сашу, и она закрыла уши. Ей показалось, что её сознание повисло на грани настоящего и впечатлений прошлого, когда разум был под властью «мяу-мяу», а тело чувствовалось почти невесомым. Басящие ноты песни бились прямо в животе и внутри черепа, а походка стала несинхронной. Саша шаталась, а от каждого резкого движения головой у картинки перед глазами появлялся смазанный шлейф, медленно растворяющийся в тёмных уголках гостиной.        «Чёрт, да что со мной?!»        Ощущения из воспоминаний становились всё ярче, но не вызывали у Саши никакой эйфории. Лишь тревогу и непонимание происходящего. Непонимание того, как остановить творящееся с сознанием безумие, пока оно не стало его хозяином окончательно.        Лестница на второй этаж расплывалась по стене. Саша еле смогла нащупать твёрдые деревянные перила, чтобы опереться на них. Картина мира была похожа на мираж или отражение в кривом зеркале — всё виделось не таким, каким чувствовалось. Будто материальное и нематериальное отказались работать слаженно и так породили дезориентацию…        Что такое? Наша Асечка взбунтовалась и нечаянно переборщила с дозой?        Она с трудом находила под ногой ступеньки и часто спотыкалась и отбивала колени до хруста в суставах. Дышать было трудно — кислород прорывался вместе с хрипом, как будто до этого пришлось пробежать без остановки несколько километров. Разговоры и музыка разрывали барабанные перепонки, хотя слух всё равно казался каким-то приглушённым. Свет из приоткрытых комнат на втором этаже резал глаза, которые и так хотелось закрыть, лишь бы мир не кружился в этом бешеном наркотическом танце…        Люди. Слишком много людей. Они что-то говорили Саше, трогали её, но она с трудом понимала их и то, где она вообще и что ощущает. Она почти не чувствовала пола под собой, и лишь мигающая разноцветными огнями стена коридора на втором этаже не давала потерять связь с материальностью.        — Соль мне впарить пытаешься? Я не собираюсь пихать в себя эту гадость, даже не уговаривай меня.        — К чему бояться? Живём один раз, можно и попробовать…        Каким-то чудом Саша добралась до двери в ванную, но не успела дойти до раковины. Остатки горькой черноты вместе с чистой кровью и другой прозрачной жидкостью оказались на коврике перед душевой кабинкой и немного на одежде. Воздух пропитался запахом спирта и чего-то тухлого. Именно тогда затмение из воспоминаний отступило, прояснив затуманившийся разум и зрение. От мерзости произошедшего начало тошнить ещё больше.        — Что, блять, было в моей голове, раз я подумала, что эта ебучая соль решит все мои проблемы?! — возмутилась Саша, закрыв лицо ладонями. — Ещё ж заплатила за это…        Трескающаяся, но ещё живущая память выдавала фрагменты тех тридцати минут, в течение которых сознание летало вокруг головы, а не внутри неё. Эти бездумные танцы, откровения с незнакомцами и необдуманные поступки, которые хотелось забыть… А затем жёсткий, болезненный отходняк, скрутивший живот. Саша ясно помнила, как взяла одну таблетку обезболивающего и запила её водкой, даже не подумав о том, что это опасно. Но, увы, в тот момент она всё ещё не могла мыслить адекватно. За что и поплатилась, когда в полном одиночестве задохнулась в собственной рвоте в этой же ванной комнате. Даже та самая бутылка водки, но уже пустая, лежала на своём законном месте.        Не понятно, от чего именно, но в горле плеснулась кислая волна, а вдох, показалось, на мгновение прошёл мимо лёгких. Саша не могла определить, от чего её воротило больше: от такой нелепой, но кармически верной смерти, от вспомнившихся ощущений перед ней или же от того, что она решилась на крайнюю меру забытья в виде шприца с мефедроном…        «Я знаю, каково тебе сейчас. Да, это был неверный поступок, но Закулисье не зря дало тебе бессмертие. У тебя появился шанс всё исправить и переписать ход своей жизни…»        Саша обернулась на зеркало над раковиной. В полутёмной ванной комнате она виделась себе белоснежным призраком во всём чёрном, а рядом с ней, плечом к плечу стояла чёрная тень с глазами-точками. Так близко она ещё никогда не подходила, но, видимо, наступил момент, когда стена между потусторонней сущностью Закулисья и Сашей наконец рухнула.        — Если бы всё было так просто, я бы уже давно всё переписала и не торчала в этой ужасной реальности, — ответила она. — Мне кажется, я делаю лишь хуже, а исправить почти ничего не получается…        Глаза тени выглядели озадачено: они нахмурились и глядели через зеркало на Сашу.        — Я знаю, что мне нужно просто ждать и пытаться. Но я делаю это настолько долго, что уже начинаю сомневаться… а получится ли хоть что-то? Вдруг мне и вовсе не суждено покинуть пределы кошмара?        Она поджала губы и обняла себя за похолодевшие плечи. Снова. Снова эти депрессивные мысли и пессимистичные предсказания. Снова эта моральная усталость, от которой не было никакого покоя уже столько времени. Саша хотела вновь стать такой же сильной и решительной, какой неожиданно стала перед экзаменами на курсах странников. Но… она не находила в себе ресурса на это, как бы тщательно не рылась в скромных запасах истощённой души.        «Это был долгий путь. Я знаю, как ты устала. Я знаю, как тебе хочется спокойствия. Я знаю, что страдания кажутся тебе невероятно долгими. Настолько долгими, что почти бесконечными».        Теневая ладонь невесомо мягко потрепала Сашу по плечу, а глаза-точки внимательно и строго посмотрели на неё уже напрямую.       «Я понимаю — очень легко утратить надежду, когда ты не видишь конца пути, сколько бы ты ни шёл. Но… ты не можешь бросить всё прямо сейчас и остановиться в двух шагах от выхода. Если ты это сделаешь, то останешься в этой петле навсегда. И эти воспоминания, сколько бы ты с ними ни мирилась… ты будешь возвращаться к ним снова и снова против собственного желания. Хочешь ли ты этого? Я почему-то думаю, что нет. Я же… не ошибаюсь?»        Саша снова посмотрела на себя и тень в зеркале. На них из окна падал луч серого лунного света, причём сущность поглотила его, оставшись полностью чёрной. Белые точки моргнули, словно намёк на ожидание ответа от Саши, на что она поёжилась.        «Ты же хочешь вернуться домой? Ты же хочешь увидеть своих друзей? Ты же… хочешь обнять Тима и больше никогда с ним не расставаться?        Так… есть ли у тебя разумная причина бросить попытки и остаться здесь?»        — Нет. Я не собираюсь здесь оставаться. — Саша помотала головой и сжала руки в кулаки.        Сущность еле слышно ухмыльнулась, будто с одобрением, и медленно проскользнула мимо недоумевающей Саши в тёмный коридор.        — Э-эй, стой! Подожди! Ты не сказал, куда идти! — воскликнула она, как только опомнилась. — Куда дальше? Эй! Да стой же!        Но за место сущности перед ней на пороге предстала Эля. Она закрыла все пути отступления, загнав Сашу обратно в тесноту ванной комнаты и шагнув навстречу.        — Меня зовёшь? — спросила Эля, пока медленно оттесняла её к окну, заклеенному полупрозрачной плёнкой.        Тон её речи уже не звучал так дружелюбно, как в первую за этот вечер беседу. Эля точно успела узнать что-то, о чём не должна была знать. Или она и вовсе не хотела больше притворяться одногруппницей Саши… Как бы то ни было, но рука уже сжимала пистолет в кармане.        — Нет. Кое-кого другого, — отрезала Саша и попыталась обойти Элю, но она снова загородила собой проход. — Может, пропустишь меня?        Эля усмехнулась и поставила стакан с недопитой мешаниной на край раковины. Даже несмотря на то, что она была меньше Саши по росту, она смотрела на неё с ярким чувством собственного превосходства и красным огоньком в глазах.        — А с чего бы мне вдруг отпускать тебя? — спросила она и тут же вцепилась одной рукой в горло Саши, в то время как другой полезла в её карман. — Я видела у тебя пистолет. И я знаю, что ты собираешься тут устроить. Но ты не испортишь мою вечеринку. Не в этот раз…        Пальцы Эли, словно змеи, сдавливали шею и вызывали слёзы. Удушение превращало лицо в кусок ваты — такой же нечувствительный и тяжёлый. Саша пыталась оторвать руку Эли от шеи, но у неё не получалось. Так же, как и достать до неё и сделать хоть что-то, чтобы прекратить эту медленное убийство. Всего лишь несколько сантиметров отделяли Сашу от спасения, но и те не удавалось преодолеть…        — Посмотри на себя. Вроде вся из себя гордая, вся из себя недоступная, а теперь… — Эля истерично рассмеялась, ещё сильнее сжав горло. — Выпучила глаза, как рыба, брошенная на сушу. Мне даже… жалко тебя.        Сознание начало отключаться от мозга в сопровождении головокружения и цветных пятен на одержимой Эле. Ногти, казалось, содрали кожу на душившей руке почти до крови, а спина жёстко упёрлась в край подоконника. Он прямо впивался в выпирающие косточки с намерением сломать пополам позвоночник и добить мучающуюся Сашу. Но было ещё кое-что, что доставало до спины — пустая бутылка, которая лежала опрокинутой возле оконной рамы. Или же её последний шанс на выживание без пистолета?        Собравшись с последними силами, Саша дотянулась рукой за спину, вслепую ухватилась за горлышко бутылки и без раздумий ударила ею по голове Эли. Стекло звонко треснуло о череп на затылке, а красный огонёк резко погас. Эля ослабила удушье и отшагнула на неустойчивых ногах прямо в осколки от бутылки. Саша тут же выхватила пистолет обратно и перебежала к двери. Только-только она взялась за ручку, как вовремя заметила Элю и рефлекторно ещё раз ударила её по голове отколовшейся частью бутылки. Так сильно, что неровные стекольные края окрасились в красный, а лоб Эли перечеркнул порез. Кровь хлынула прямо на её глаза, закрывшиеся почти в тот же миг, когда Эля рухнула на коврик с битым стеклом.        — Чёрт побери… — в ужасе проговорила Саша, всё так же сжимая горлышко бутылки в кулаке. — Чёрт тебя побери… Что я наделала…        Она опустилась к Эле и приложила два пальца к её запястью. Пульс не прощупывался — казалось бы слабый удар оказался смертельным для пьяной и обезумевшей Эли. Но… это же не она, не так ли? Этой драки даже в воспоминаниях не было! Но… и воспоминания стали слишком ненадёжными, чтобы верить им. А может, воспоминания о переписке с Элей перед падением в Закулисье и вовсе придумка, так легко внушённая сбитой с толку Саше?        Она медленно повертела оставшуюся часть бутылки, по которой уже растекались тёмно-бордовые капли. Как странно — оружие нечаянного убийства стало причиной, по которой Саша осталась живой. С одной стороны, она должна была радоваться, но с другой… на душе засело что-то горькое и тяжёлое. Вина ли? Или же ещё большее отвращение к своей разрушительности?        — Дорогие друзья!        Голос Эли тряхнул Сашу, и она тут же прицелилась на лежащее на коврике тело. Однако… слова раздавались не с той стороны, а будто из динамика под потолком.        — С прискорбием сообщаю вам, что на нашу вечеринку проникла крыса, которая хочет испортить всё веселье. Но, к счастью, у вас ещё есть возможность поймать эту сучку с каре и притащить для общего суда на главную танцплощадку.        — Танцплощадка? Стоп, какого…        За дверью, отделявшей ванную от коридора, не было лестницы на первый этаж. Всё вокруг вовсе перестало походить на подмосковный коттедж. Зато в этих чёрных стенах и танцевальных мотивах с нижнего этажа угадывался ночной клуб.        — Будьте осторожны — она вооружена пистолетом. И очень… очень напугана. Поймайте её, пока не поздно.        — Блять, этого ещё не хватало… — бросила Саша и тут же спряталась за дверь обратно в ванную комнату. — Вовремя же вы меня, папенька, покинули…        Она проверила наличие патронов в пистолете и убедилась, что этого ей хватит на пять или около того выстрелов. Слишком мало для того, чтобы прорваться сквозь толпы пьяных и наверняка одержимых посетителей, но достаточно для того, чтобы дойти до выхода максимально тихо и незаметно…        Было ли право Дитя в том, что Саша напугана? Ещё как. А страх, голос разума и огнестрельное оружие в её руках — поистине взрывное сочетание, с которым лучше никогда не иметь дела.        Дверь тихо закрылась, а музыка приобрела чёткий ритм. В луче голубого света с нижнего этажа на мгновение промелькнула тень Саши, скрывшаяся среди темноты очередного коридора. Что ж, если её хотят найти и поймать — пускай попробуют…

***

       Руки дрожали и соскальзывали с рукояти окровавленного меча. Хлюпающий звук перемещающегося чудища и захлёбывающиеся, умирающие смешки не покидали голову Тима, спрятавшегося за столбом в холле. Именно из этого места происходила вся грязь воспоминаний. Именно здесь каждый день учёбы превращался в сражение не на жизнь, а на смерть. И теперь, спустя столько времени, это выражение приобрело буквальное значение…        — Не будь трусом, Аскеров. Хотя бы умри героем.        Фразы чудища будто зажёвывало по пути из пасти: они были нечёткими и затянутыми, загрязнёнными непонятными звуками и интонациями самых разных голосов. Словно внутри этого существа за место голосовых связок был старый радиоприёмник. Как тот, который стоял у дедушки на кухне и часто за место музыки и радиопередач выдавал жуткие помехи.        Эта битва продолжалась уже очень долго, но чудище из глубин детских кошмаров даже не собиралось останавливаться или отбегать куда-нибудь в уголок. Зато у Тима в этом появилась необходимость — ужасная усталость и сильный ушиб колена выбили его из боевого состояния. Ему казалось, что ещё чуть-чуть — и для него всё кончено. Ведь ему нечего было предоставить против этой безобразной сущности, готовой в любой момент сровнять его с полом.        Тим протёр рукоять меча и снова ухватился за него. Смутное отражение в лезвии показало ему весь тот страх, который копился в нём всю жизнь и продолжал копиться до сих пор. Беспощадный, бессмысленный, иррациональный… Страх как за свою жизнь, так и за достоинство и честь — грязную и помятую многими людьми. Он — неотъемлемая часть Тима и его главный внутренний демон, приведший вместе с собой всех остальных чертей.        — Моё терпение не железное, дорогой. Покажись.        Дрожащий вдох — и между Тимом и сущностью единственной преградой осталось лишь расстояние около метра или полтора. Ладонь, державшая меч, вспотела снова, а ушибленное колено заныло эхообразной болью.        — Молодец. Верное решение.        — Замолчи.        Рыбьи глаза на тёмном «лице» чудища казались стеклянными, но один их пристальный взгляд заставлял душу метаться из угла в угол. Крики и стоны, доносившиеся будто из глубины далёкой пещеры, выворачивали наизнанку, как и вид расплывшихся по телу сущности голов. Щупальца, словно корни, медленно пробирались к Тиму и захватывали всё пространство вокруг.        — Ты так и сдашься? Даже не попытаешься умереть героем?        Только-только щупальца попытались достать до Тима, как он тут же перерубил их мечом. Отрубленные конечности скрутились в чёрные спирали, так и превратившись в бесполезную плоть. Но Тим уже знал, что заместо них быстро вырастут новые. И всё начнётся сначала. Конечно, было понятно, что у чудища есть слабое место посреди его плоти. Только где? И насколько глубоко эта ахиллесова пята? А может… слабость и не имеет физического воплощения?        — Не дождёшься.        Вальс насмерть продолжился с ещё большей ожесточённостью и безумием. Меч звенел о твёрдую кожу сущности и его напряжённые мышцы, пытаясь добраться через мириады щупалец к «сердцу». К сердцу, которого, возможно, даже и нет у этой жестокой твари.        — Хотя, знаешь… лучше быть без сердца, чем постоянно страдать и бояться. Настоящим спасателям нет до этого дела… в отличие от тебя. Может, это не твоё предназначение?        А вот у сущности удары по больному получались куда лучше, чем у Тима, который продолжал битву лишь на силе злобы, страха за жизнь и надежде. Но что из этого могло подарить ему нечувствительность к боли? Порой Тиму казалось, что он ещё держится по чьей-то воле свыше. А иногда, когда на доли мгновения становилось тихо, он слышал старческий голос и его наставления.        «Настоящий или не настоящий… В первую очередь ты человек. Самый человечный и самый добрый человек на моей памяти. Человек, который имеет право чувствовать и прекрасно умеет это делать».        Даже когда Тима сбивало с ног… он находил в себе силы подниматься, пусть каждый раз и думал, что это конец. Но каждый раз, к своему счастью, он обманывался. Обманывался, чтобы продолжать отбиваться от сущности, несмотря ни на что.        Меч в очередной раз отсёк пучок щупалец, а на одежду брызнула тёмно-бордовая кровь. Рыбьи глаза сущности по-человечески сузили зрачки, стоило им взглянуть на Тима — битва явно затянулась, чего она никак не предвидела.        — Ты же боишься меня… Ты просто скрываешь это.        Пара щупалец из-за спины сущности резко отмахнула Тима от себя. Он пролетел недалеко, прежде чем со всей силы впечатался спиной в пол и выбил весь воздух из груди. Металлически чёткий звон упавшего рядом меча прозвучал как намёк на поражение. Как и звон забытой на время боя боли, заигравшей ещё ярче. В этот раз всё тело будто парализовало, и как бы Тим ни пытался заставить себя встать, у него получилось лишь ухватиться за меч, в то время как за ноги его уже тянула сущность.        «Не вставай. Не надо. Дай этой твари потерять бдительность и воспользуйся её же хитрым приёмом. Так ты подберёшься ближе к её слабому месту».        «Подожди, когда? Когда именно им надо воспользоваться?!»        От грубого рывка по полу руки поцарапались о швы плитки, а затылок ударился о какую-то неровность. Сущность уже не церемонилась с Тимом, желая покончить с ним раз и навсегда. Но и он желал того же. Всё могла решить лишь верно выбранная секунда…        — Хорошие музыканты всегда умирают молодыми, чтобы их долго-долго помнили.        Над Тимом нависла чернота с рыбьими глазами и прорезавшейся пастью с желтоватыми клыками. Нечёткие очертания людских лиц исказились в предвкушении его смерти и злорадстве над упрямой жаждой жизни. Именно в этот момент Тим сжал меч и замер в ожидании.        — Что ж, радуйся — я помогу тебе остаться в памяти людей.        — А я планировал умереть намного позже двадцати!        Чёткий взмах руки — и лезвие вонзилось в мягкую плоть где-то посреди темноты лица сущности. Хор голосов из глубины завизжал, словно ржавые колёса старого поезда, а сущность завыла и попыталась вырвать меч из глотки, но сделала себе лишь хуже. Поток крови хлынул на лицо и руки, до одури сильно сжимающие меч. Вес сущности давил на него, грозясь переломить лезвие, но Тим смог оттолкнуть её больной ногой и поднялся. В отличие от своего противника, с лица которого так и лился кровавый водопад. Щупальца медленно сжимались обратно в его тело, а пустые глазницы человеческих голов на нём разрастались ямами. Так таяли сплотившиеся кошмары из сна и яви. Так Тим наконец ответил тем тревожным воспоминаниям, которые не давали ему быть собой…        Тим медленно подошёл к умирающей сущности, чьи мелкие рыбьи зрачки будто дрожали. Быть может, она пыталась вызвать жалость у него, но та вряд ли его заслужила.        — Ты… всё равно никому не ну-у-у…        Слова оборвались вместе с жизнью, как только Тим вонзил меч в спину сущности и она свалилась в груду собственной облезшей кожи. Без последних вздохов и каких-либо жестов. Словно она так и не поставила точку, оставив Тима с подлой запятой жизни… Казалось бы, он должен был радоваться, что остался жив и даже дал отпор навязчивым материализовавшимся мыслям. Только бой настолько измотал его, что он даже не позлорадствовал над побеждённым кошмаром. Лишь убрал меч в ножны, сел рядом с лежащей сущностью и подрагивающей рукой вытер кровь со лба и глаз.        Тим пытался отдышаться и успокоиться, но даже спустя многие минуты он всё ещё чувствовал гулко бьющееся сердце и несущуюся по венам кровь. Может, это было и не его сердце вовсе? Может, он чувствовал кого-то другого? Кого-то, кому сейчас угрожала опасность и кто нуждался в спасении…        — Саша… Господи, как я мог о ней забыть?!        — Ты не забывал о ней. Ты был… чуточку отвлечён.        Голос, будто принадлежавший Саше и полный мяукающих интонаций, заставил Тима повернуться влево. Возле больного колена сидела белая кошка, которая осторожно поглаживала место ушиба аристократически пушистым хвостом.        — Бьянка? — Тим был удивлён тем, что встретил свою кошку в кошмаре. Причём говорящую, почти как Саша.        Он осторожно, боясь спугнуть и едва касаясь, погладил её спинку и почесал за ушком. Низкое, ровное кошачье урчание казалось невероятно успокаивающим и лечебным, ведь боль в ноге стала не такой назойливой, как раньше.        — Знаю, ты не ожидал меня здесь увидеть. Наверняка тебе сейчас нужнее отыскать выход из своего кошмара и добраться до подруги. Но я хочу, чтобы ты помнил… даже если все вдруг ополчатся против тебя, я буду на твоей стороне.        Бьянка боднула руку Тима, коротко и тихо мяукнув. Она ласково жмурилась и мурлыкала рядом с ним, словно вокруг были не неприветливые стены школы, а уютная, тёплая комната в питерской квартире.        — Я загрызу любого, кто посмеет навредить тебе. Даже если это буду я.        Тепло-жёлтые кошачьи глаза завораживали Тима и вселяли в его душу… нечто светлое и возвышающее. Что-то очень похожее на отголоски платонической, искренней любви…        — Твои друзья тоже никогда не дадут тебя в обиду. Так же, как и твоя семья. Ты нужен им. Ты нужен ей.        Бесшумно и почти незаметно перед Тимом оказалась чёрная сущность, похожая на человеческую тень с белыми точками вместо глаз. Она без каких-либо слов подняла Бьянку с пола и пристроила её на руках где-то возле груди.        «Тебе пора, Тимурка. Увы, но дальше тебя ждёт очень трудный путь».        Неизвестная сущность погладила Бьянку по макушке, на что она снова начала довольно урчать и блаженно-медленно моргать. Это даже смотрелось необычно: снежно-белая и реалистичная кошка на фоне всепоглощающе чёрного и эфемерного тела. Необычно, но, вместе с тем, нисколько не тревожно — Тим не испытывал никакого страха к этому человекоподобному созданию. Только любопытство и ощущение чего-то знакомого…        Затёкшие ноги дали Тиму знать о том, что он ещё живой. А ещё понимание того, как много времени он потратил зазря…        — Но куда мне идти? Где здесь выход?        «В той же стороне, что и вход. Но это такие абстрактные понятия, что мне даже совестно говорить о них, как о чём-то бесспорно верном…»        — Так мне нужно идти обратно по тому же коридору? А… как я узнаю выход?        «Рядом с выходом ты вспомнишь кое-кого из прошлого. Того, о ком ты думал ночами напролёт и о ком ты так и не смог забыть. И лишь в твоих силах будет решить, станет ли человек из прошлого частью твоего будущего».        Тим не мог понять, о ком шла речь. Конечно, ему часто снился силуэт девушки, которая вела его куда-то, но постоянно исчезала посреди сонных лабиринтов, как бы Тим ни пытался догнать её. Он даже звал её, кричал её имя. Только вне сна не получалось вспомнить его… Разве это был кто-то из прошлого? И, если да, то кто она — эта незнакомка?        — Получается, если вдруг я кого-то вспомню, это значит, что я на месте?        «Ты сам всё поймёшь. Тебе остаётся лишь идти. Идти и прислушиваться к мыслям. Они обязательно тебе всё подскажут».        Тень почему-то кивнула и отошла чуть в сторону, пропуская Тима в коридор, по которому он какое-то время бежал сюда — в тупик в виде холла. Казалось бы, так глупо возвращаться туда, откуда ты и пришёл. Разве Тим не почувствовал бы хоть что-то по пути? А можно ли верить этому незнакомцу?        Заметив его замешательство, сущность положила руку на плечо Тима и с наставнической манерой посмотрела на него. Бьянка на другой её руке будто улыбалась, хитро щуря похожие на кусочки янтаря глаза.        «Может, это и не к месту, но… Знаешь, когда-то я был против твоего отца и в первую нашу встречу даже выгнал его из квартиры с криками. Я не хотел, чтобы у него и моей дочери были общие дети. Но, в тот день, когда родился ты, я…»        В тот момент в голове Тима сошлись воспоминания и голос сущности. Он понял, кто перед ним и откуда он знает этот хриплый голос бывшего моряка, служившего на Балтийском флоте. Казалось бы — он ушёл из жизни пятнадцать лет назад, но Тим всё же смог опознать дедушку. Любимого дедушку, по которому он так долго грустил…        «Как сейчас помню — я взял тебя, маленького такого, на руки… Расплакался, как девчонка, ей Богу! Как жаль, что я так мало с тобой общался и не увидел, как ты взрослеешь…»        Сущность вздохнула, а вместе с ней и Тим. Он не понимал, как ему реагировать и нужно ли что-то говорить. Не понимал, настоящий ли это дедушка или же творение кошмара, но слушал его. Слушал и вспоминал человека, подарившего ему самые счастливые мгновения детства…        «Мне кажется, у тебя талант — растапливать ледяные сердца и открывать недоступные души. Иначе я не могу объяснить, как к тебе привязалась твоя подруга и как дорог ты ей стал. И, уж поверь, это значит многое…        Не дай ей потерять тебя навсегда. Не заставляй её ждать, Тимурка. А мне… уже пора».        — Подожди, не уходи! Стой! Ты не можешь уйти!        В единое мгновение сущность вместе с Бьянкой растворились в воздухе, оставив Тима в истощающем одиночестве школьного коридора и окружении множества нерешённых вопросов. Но ему было ясно, что он уже не получит никаких ответов и не скажет того, что хотел. Единственное, что у него оставалось, так это пойти назад, найти выход и… что-то должно было произойти дальше. Однако пока что об этом были лишь смутные догадки. И с ними — печаль, что словно сквозняком гуляла по разуму…        За дверями классов стало мертвецки тихо, а некогда разбросанные по полу страницы тетрадей теперь висели на стене и рассказывали историю о дружбе инопланетной кошки и астронавта-кролика. Историю с счастливым концом, несмотря на все возникшие трудности космического путешествия и злодея — чёрного осьминога с громадного астероида. А рядом с описанием внешности чудища — розовая бумажка со стихом, посвящённым снам с таинственной незнакомкой. И ведь Тим мечтал однажды встретить её в реальности… Быть может, до падения в Закулисье он думал о ней каждодневно, тщательно вырисовывая её образ в голове… Но теперь ему не было дела до этой манящей фантазии. Реальность занимала его куда больше, а вместо смутных черт лица незнакомки Тима всё чаще посещали мысли о карих глазах, что так очаровательно щурились в усмешке…        — Слушай, что-то ты меня напрягаешь…        — Я просто хотела предложить способ, как нам сбежать из этого бетонного дурдома!        — Если ты хочешь предложить шантажировать того мужика, то я отказываюсь от твоего предложения!        — Но ты же понимаешь, что никуда не денешься и всё равно пойдёшь со мной?        Пауза между вопросом и размышлением была недолгой.        — Мы пожалеем об этом…        — У нас нет иного выхода, Тим! Поверь, я тоже не готова на этот риск, но… по-другому не получится.        Какой-то вспышкой пронеслась полутёмная квартира. Покрытый одеялом мрака силуэт какой-то девушки сидел на подоконнике, свесив ноги, и смотрел на Тима. Словно эта девушка ждала от него каких-то решений. И, кажется, Тим помнил, что он решил тогда… Но всё ещё не помнил, кто эта девушка, с которой он когда-то разговаривал и которая наверняка связана с его снами. Или же он боялся строить догадки?        В тот же самый момент дверь кабинета с незамысловатым номером 112 пронзительно скрипнула, чуть приоткрывшись вовнутрь. Сквозь небольшую щель в сумрачный коридор школы просочился тонкие лучи цветного света и отдалённо, будто где-то в километре от Тима, послышался танцевальный ритм. Всё говорило о том, что за дверью царит вечеринка. А вместе с ней — продолжение кошмара.        Едва Тим переступил порог между двумя реальностями кошмара, как громкость музыки ударила по ушам, в то время как перед глазами встал мерцающий мрак. Дверь, что так любезно привела сюда, моментально исчезла, а за место неё осталась чёрная стена с каким-то ярким и размытым плакатом и пластиковый стул в углу.        Взгляд медленно и внимательно изучал всё вокруг и выискивал опасности. Повсюду бродили люди, которые даже не обращали внимания на Тима и его внешний вид: он всё ещё чувствовал на лице липкую кровь и видел её на своих руках. Про меч и говорить не стоило, ведь и его наличие тоже будто игнорировали. Или же опьянение не давало разглядеть такую интересную деталь…        «Отлично… А дальше куда? Что я должен тут искать?»        Тим прошёл чуть дальше по тёмному коридору и оказался на площадке, с которой открывался вид на танцпол на первом этаже. Как ни странно, но там почти никто не танцевал. Большинство людей метались из стороны в сторону, что-то обсуждали между собой и агрессивно… очень агрессивно жестикулировали. Будто продумывали план того, как они собираются убить кого-то. Только из-за оглушающего ритма не получалось расслышать ни слова из разговоров. И постепенно это нагоняло на Тима тревогу: в этом месте что-то происходило. Что-то помимо типичной вечеринки…        В клубе было три этажа, и он находился на последнем — судя по всему, на самом маленьком по площади этаже. Столько мест — и ни единого намёка на нужное. Хотя рядом с лестницей на второй этаж Тим нашёл дверь с ярко горящей зелёной табличкой «Выход». Только, чтобы её открыть, нужна была ключ-карта. Где её искать, Тим тоже не знал и теперь надеялся лишь на удачу в этих поисках вслепую…