У тебя красивая улыбка

      16 декабря.       Утро начинается с кофе. Кажется, так говорят, да? Что ж, если кто-то действительно руководствуется этим правилом, то точно не я. Моё пробуждение началось с неимоверной боли в спине, раздражающего писка будильника под ухом и разбитой вдребезги кружки. Кажется, я снова уснул за письменным столом, всю ночь просидев за своими черновиками в попытках написать что-то годное и пытаясь придумать продолжение своего романа. Разумеется, в столь поздний час ни к чему, кроме жуткой головной боли, это не привело, и валяющиеся тут и там скомканные листы бумаги являлись тому подтверждением. А чего я, собственно, ожидал? Хорошо, я признаю, что писать по ночам при свете одной-единственной тусклой настольной лампы, так ещё и посреди учебной недели, – не самая лучшая идея. Я отключил будильник, проверил телефон на наличие новых уведомлений и, не найдя там ничего, что могло бы меня заинтересовать, отшвырнул его в угол близстоящего дивана, лениво потянувшись. Послышался жалостливый хруст позвоночника, на что я только болезненно поморщился, после чего, зевнув, взглянул на пол. Осколки моей некогда любимой кружки с изображением двух обнимающихся мультяшных пчёл теперь валялись у стола, грозясь вонзиться в кожу при малейшем неосторожном движении. Коротко вздохнув и выдвинув мусорное ведро из-под стола, я опустился на колени и принялся собирать весь хлам туда, разумеется, в процессе несколько раз поранив пальцы. Я даже не удивился. Капли крови мелкими шариками собирались на месте царапин, оставляя на белоснежной керамике красные пятна. Я недовольно скривил лицо. Её вид никогда не вызывал во мне ничего, кроме отторжения, несмотря на то, что в детстве я довольно часто ранился обо всё, что попадалось мне на пути. Со временем она стала ассоциироваться у меня исключительно с детскими травмами и болью, вызывая далеко не самые приятные воспоминания. Я же не мазохист какой-нибудь. Большинство медикаментов из нашей аптечки уходило на меня с учётом того, что и крепким здоровьем я никогда не отличался. Вскоре весь мусор был убран, и я с чистой совестью поднялся на ноги, отправившись в ванную. Дом был погружён во мрак, ещё бы, ведь сейчас только середина декабря. Я был один – мама ушла на работу ещё полчаса назад. Нащупав в темноте коридора выключатель, я щёлкнул им, толкнул плечом дверь в ванную и тут же зажмурился, пытаясь привыкнуть к бьющему в глаза яркому свету.       К моему великому сожалению, пластырей в шкафчике над раковиной не оказалось.       Совершив все водные процедуры, я снова взглянул на своё отражение, взъерошив влажные волосы. Из зеркала на меня смотрел среднего роста брюнет с отросшей до плеч шевелюрой, голубыми глазами, слегка отливающими фиолетовым, и бледной кожей. Под ними у него, то есть у меня, что дошло до моего не до конца проснувшегося мозга не сразу, красовались глубокие мешки, придавая ему довольно-таки жалкий видок. Резко очерченные формы моего лица никогда мне не нравились: острые скулы, подбородок, ключицы, а ещё тонкая шея и маленькие уши.       Утра, Фёдор Достоевский. Отвратительно выглядишь.       Включив на кухне свет, я в очередной раз задел плечом холодильник, тем самым спровоцировав падение с него нескольких магнитиков. Через две секунды они уже лежали на подоконнике за неимением у меня желания вешать их обратно. Всё равно упадут снова.       За окном подвывала метель, на внешнем подоконнике собралась немаленькая куча снега. В такую погоду пропадало всякое желание куда-либо идти, особенно, если это самое «куда-то» находилось за тридевять земель от дома. Дороги наверняка замело, а это значит, что добираться мне предстоит, вступая в ожесточённую схватку с ветром и огромными сугробами. Что же может быть лучше?       Я всерьёз подумал прогулять сегодняшние уроки в школе, сославшись на плохое самочувствие, и уже собрался было позвонить классному руководителю, как на телефон пришло сообщение. Я вернулся в свою комнату и устало опустился на диван, нащупав мобильный и включив его. Уведомление от МЧС, как ни странно, оповещающее о плохой видимости и сильных порывах ветра и настоятельно рекомендующее быть внимательными и осторожными. О, спасибо. А то я не догадался.       Цокнув языком, я убрал устройство в карман, позабыв о своём мимолетном порыве пропустить занятия и отсидеться дома, пару минут поразмышлял о бытии своём бренном и о невыполненном домашнем задании по алгебре и вновь прошёл на кухню. Да и Бог с ним. Старый чайник хрипло пищал от закипевшей в нём воды, а я застыл на пороге, вновь уйдя в себя. В целом, если так подумать, перспектива быть похороненным под снегом по дороге не такая уж и плохая…       Я поспешил отбросить лишние мысли в сторону и, наконец, заняться завтраком. В холодильнике оказалось почти пусто, шкафы и ящики тоже большим выбором еды не блестели, а на столе оставались лишь пара кусочков хлеба да миска с остатками земляничного варенья на донышке. Я налил себе крепкого чая без молока с двумя ложками сахара, сделал нехитрый бутерброд и со спокойной душой уселся за стол. Королевский завтрак для Его Королевского Высочества подан! Его Высочества Принца беспорядков и бездарности. Думаю, если бы за безразличие ко всему вокруг платили деньги, я, наверно, был бы самым богатым человеком на свете. Естественно, раз я даже на своё собственное состояние частенько забиваю огромный болт, что уж говорить обо всём остальном. И пока моя трапеза проходила в полной тишине, где-то за стеной, кажется, проснулись соседи, упав с кровати и свалив за собой абсолютно всю мебель в квартире. По правде говоря, они и являлись основной причиной моего недосыпа последние несколько месяцев. До их въезда квартира пустовала, и ключ от неё находился у мамы, как у главной по подъезду. Я, бывало, нагло этим пользовался, скрываясь в пустых квадратных метрах по соседству, когда к нам приезжали гости, с коими мне контактировать не горело. С заселением молодой семейки я потерял своё убежище вместе со спокойствием и тишиной по ночам. Звукоизоляция, бессердечная ты сука.       Утолив злосчастный голод и заполнив пустоту в своём желудке двумя кружками чая, я вернулся в свою комнату, попутно скинув с ног голубые тапочки. Моя школьная одежда всё ещё лежала в стирке после вчерашнего инцидента: я умудрился опрокинуть стакан с чаем прямо на рубашку, вдобавок оставив на груди небольшой ожог. Мой товарищ тогда знатно надо мной посмеялся, и я более чем уверен, он будет напоминать мне об этом до конца жизни.       Я натянул на ноги чёрные джинсы, накинув сверху такого же цвета рубашку, и зацепил заблаговременно расчёсанные волосы в маленький хвостик на затылке. Есть вероятность получить по шапке за ношение в какой-то степени свободной формы, но что поделать? Такова жизнь, смиритесь и отъебитесь.       Минуты две постоял перед зеркалом, рассматривая каждый развод на его поверхности, и отметил про себя, что было бы неплохо его помыть. Ещё немного времени ушло на бесцельное блуждание по квартире и раздумья над бытовыми мелочами. Нужно будет хорошенько прибраться в доме после школы. Если верить словам мамы, сегодня должен вернуться из командировки папа. Я не видел его уже около двух месяцев и успел здорово соскучиться по нему, пусть и расставание наше прошло не в самом позитивном ключе.       Едва стрелки на часах показали 7:00, я надел шапку с курткой, накинул рюкзак на плечо и вышел из дома. Идти в метель пешком до школы целых тридцать минут не возникало ни малейшего желания, однако, как бы прискорбно это не звучало, иного выхода у меня не оставалось. Маршрутки и троллейбусы в это время забиты до предела, а в такую погоду вызывать такси слишком затратно. Денег на такую роскошь у меня с собой не было. Ноги тонули в нерасчищенном снегу, мороз колол щёки, а мелкие снежинки так и норовили застелить мои глаза плотной белой пеленой. Я пробирался почти вслепую, а ещё вечно поскальзывался на местами покрытой льдом дороге. Вокруг меня не наблюдалось ни единой души, так как и вышел я по времени довольно рано. Либо же все разъезжали на транспорте. Как жаль, что мне, бедному мальчику, такой возможности не представлялось. Почти весь мой путь прошёл в тишине, и лишь когда показалось здание школы впереди, я нащупал в кармане под перчаткой свои наушники, досадно вздохнув. Смысла использовать их сейчас не было, поэтому, с силой запихнув их обратно, я продолжил идти к месту назначения. Чёрт бы их побрал.       В классе, куда я по обыкновению пришёл самым первым, оказалось достаточно темно и прохладно, прямо как в морге. Я переобулся, повесил куртку на крючок, воткнул наушники в уши и уселся на своё место. Скрипач, как всегда, восхитительно отыгрывал мелодию за мелодией, и я вновь против воли ушёл в себя. Не знаю, сколько времени прошло с моего прихода, и, наверное, я бы сидел так и дальше, с головой погрузившись в наполненные печалью и тоской композиции, если бы не чужие руки, внезапно обхватившие мои плечи сзади. Я поставил музыку на паузу.       – Мороз и темень, день чудесный! Ещё ты дремлешь, друг прелестный! Эх, Федя-Федя, ты что, снова всю ночь не спал? Ты видел вообще своё лицо? На крысу похож, – хмыкнул он, усаживаясь рядом со мной.       – Я на тебя вообще не похож, – ответил я, на что получил тихий смешок. Нехуй обзываться.       – В любом случае… – тот прочистил горло и, театрально приложив руку к сердцу, произнёс на повышенных тонах, - Глаза твои наполнены тоской, ярчайший блеск ушёл из них… Так не томи! Поведай мне о бедах горестных своих!       В этом и был весь Коля. Поэт и романтик, будто сам Ленский сошёл со страниц романа Александра Сергеевича. Он легко вживлялся в любой образ, да с таким профессионализмом, что любой актёр мог только позавидовать его таланту. При том, что сам он в театральный никогда не ходил, что только подтверждает факт его творческой натуры. За десять секунд он мог сочинить маленькое четверостишие, за несколько минут – большое стихотворение, за пару часов – целую поэму. Мастерски мог состроить из себя тяжело больного, дабы прогулять скучные уроки, или же на уровне магистра актёрского мастерства подыграть кому-нибудь в щекотливых ситуациях. Чаще всего мне. И я всё ещё удивлялся, почему он ничего не делает с такими способностями. Мы с ним являлись довольно-таки разными личностями касаемо практически всего: характера, стиля, темперамента, манеры речи и взглядов на жизнь. Изначально даже интересы у нас абсолютно не соответствовали друг другу. И, тем не менее, мы умудрились найти друг в друге что-то такое, что заставило нас сблизиться и, в конечном итоге, стать лучшими друзьями. Внешне мы тоже были полными противоположностями: его короткие и взлохмаченные волосы имели яркий, блондинистый оттенок, в то время как я являлся брюнетом. Он был выше меня на двенадцать сантиметров, более крепкого телосложения, имел насыщенно-зелёный цвет глаз с примесью жёлтого. Одежда его состояла исключительно из ярких и контрастных сочетаний цветов, и, разумеется, несколько побрякушек обязательно входили в его образ. Я же одевался по большей части в тёмное, из украшений на мне были лишь старые отцовские наручные часы с довольно потрёпанным чёрным ремешком да серебряное кольцо от матери. На его лице всегда играла тёплая и широкая улыбка, в глазах читалась непомерная радость и любовь к жизни. Моя физиономия же практически никогда не выражала ничего, кроме бесконечной усталости и вселенской тоски. Я и сам толком не мог понять причину столь подавленного состояния, да и не особо стремился в этом разбираться.       – Чувства размера нет вообще? – фыркнул я, переведя взгляд на окно. – Ты же, вроде, поэт.       – Это авторская задумка, – парировал он, направив указательный палец куда-то в потолок, и браслет на его руке тихо звякнул. – Это допустимо в литературе.       - Как скажете, мсье, - я махнул рукой, заканчивая на этом наш маленький спор, и уткнулся лбом в сложенные на парте руки.       Неимоверно хотелось лечь спать, спина и шея неприятно ныли после сна в неудобной позе, а подушечки пальцев покалывали от свежих царапин. И, кажется, только тогда, когда я вспомнил о них, их заметил и мой товарищ.       – Федя, какой ужас! – в сердцах воскликнул он, тут же принявшись активно копаться в своём рюкзаке. На парту выкладывались такие сокровища, как пачка салфеток, и несколько шоколадных конфет, одну из которых я успешно выкрал, и колода карт, и даже одноразовый пакетик с чаем и сахаром! Сложнее было сказать, чего у него там не было. Даже контейнер фломастеров имелся в наличии. Спустя полминуты усердных поисков он, наконец, извлёк из залежей сего сундука упаковку цветных пластырей. Вполне ожидаемо от такого человека, как он.       И пока мой горе-лекарь старательно заклеивал мои испещрённые царапинами пальцы, я завороженно глядел на сей занимательный процесс и вкратце повествовал об утреннем инциденте, то бишь, причине моих исполосованных рук. Движения его были выверенными и осторожными, будто он в свободное время только и делал, что заклеивал чужие раны пластырями. Я невольно загляделся, совершенно позабыв о цели данной операции и зациклившись на самом процессе. Казалось бы, как такое простое и обыденное действие могло вызвать такие странные ощущения? Вот и я задавался тем же вопросом, тем не менее, испытывая необъяснимое наслаждение. Чуть позже я обратил внимание на то, что ногти его были покрашены чёрным лаком, резко контрастируя с бледноватой кожей. Ему шло, как и всегда.       – Вот и всё, – удовлетворённо произнёс он, приклеивая последнюю полоску к моему мизинцу и любуясь проделанной работой. Я осмотрел свои руки. Каких только там не было рисунков и узоров! Один был синий с красными машинками, второй – зелёный с единорогами, третий – розовый с сердечками, и всё в таком духе. Детский сад, штаны на лямках, ей Богу. – Плюс двадцать очков к общему здоровью.       – Благодарю, – кивнул я, откинувшись на спинку стула. В левом наушнике снова заиграла скрипка: правый был успешно украден сидящим подле меня человеком. В отместку за конфету?       Несколько прядей выбились из хвостика на моём затылке, упав по обеим сторонам от лица. Я недовольно выдохнул и уже собрался было переделывать причёску, как вдруг эти самые две пряди сцепляются на моей макушке парой заколок.       – Ты решил из меня принцессу сделать? – я скептически взглянул на своего товарища, который в свою очередь любовался проделанной им работой. Чёртов стилист.       – Тебе так идёт, Феденька! – восхищённо выдал он, широко раздвинув руки в стороны. Сарказм это был или нет, я так и не понял, но всё же поблагодарил его ещё раз. Мой внешний вид, опять же, меня не очень-то и беспокоил, но так действительно было удобнее. В конце концов, мнение окружающих тебя ни в коем случае волновать не должно, так?       * * *       Уроки прошли для меня незаметно, возможно, потому, что большую их часть я проспал. Единственным действительно интересным предметом я считал литературу, которую добросовестно отсидел, даже найдя силы отвечать на вопросы, хотя остальное время занятия провёл за чтением «Героя нашего времени». Пожалуй, самая приятная часть дня. Остальное время я либо дремал, либо имитировал учебную деятельность методом списывания выборочных предложений из текста учебника. Не нужно носить очки, чтоб лицезреть, какая получалась белиберда несусветная, но на тот момент меня это никоим образом не волновало. Всё же, оценки ставили нам за наличие конспекта, а уже его содержание никто не проверял, и на том спасибо. Коля на одной из перемен любезно принёс мне стакан чая с сахаром и небольшое яблоко из столовой, настояв на том, чтобы я, как и все нормальные люди, пообедал. Хотя, не исключено, что ему просто-напросто надоело слушать бесконечные урчания в моём пустом желудке. И, тем не менее, я был ему безмерно благодарен.       Сугробы сверкали и купались в тёплых солнечных лучах, мороз покалывал щёки, а снег громко хрустел под ногами. В некоторых местах, а именно – дворах, завалы всё ещё не были убраны, из-за чего пришлось делать обход через главную улицу. Для меня это проблемой не являлось, учитывая, что людей там было немного.       В целом, занятия прошли не так уж и плохо. Да и могли ли быть неудавшимися сегодняшние уроки, если я проспал их? Определённо нет. Правда, Коля ушёл домой на час раньше по неясной на то причине, о которой он мне так и не рассказал. Нужно будет вечером ему позвонить.       Уже в подъезде доставая ключи из кармана, я услышал тихий писк у себя за спиной, похожий на мяуканье котёнка. Я обернулся, и догадки мои тут же подтвердились. У противоположной двери на холодном бетонном полу съёжившись лежал маленький чёрный комочек шерсти и жалобно пищал. Его жутко трясло, а сам он весь был ужасно худой. Меня тут же охватила жалость к бедному и несчастному созданию, а потому я тут же поднял его на руки и постучался в соседнюю дверь. Если там живут его хозяева, то необходимо уведомить их о том, что подобное обращение с питомцами неприемлемо. Уж если заводишь домашнее животное, то будь добр, обращайся с ним по-человечески.       Дверь мне открыл молодой парень лет двадцати двух в белой майке и синих трико. Судя по его заспанному виду, я выдернул его с кровати, хотя часы показывали третий час.       - Здрасьте, - начал я довольно резко, несмотря на свою социофобию. – Это ваш?       Он смерил меня таким взглядом, будто рассуждал, не тронулся ли я умом, а после покачал головой:       - В первый раз вижу его здесь, - и закрыл дверь.       Отлично.       Я зашёл домой, скинув сумку на пол у входа, разулся и снял с себя куртку, предварительно усадив котёнка на тумбу, а после отнёс его на кухню, налил в блюдце молока и отрезал ему щедрый кусок варёной курицы. Бедняга так изголодался, что съел всё в один присест, не успел я дойти до своей комнаты. Вдоволь наевшись, он с довольной мордочкой прошёл в зал, где улёгся на коврик около батареи и принялся умываться, ведя себя так, будто живёт здесь с самого рождения. Надо же, как мало нужно для счастья: еда, кров и дорогой для тебя человек. Или кот.       Я прошёл в спальню, дабы переодеться, как телефон в кармане начал вибрировать от только что поступившего звонка. Звонила мама.       – Да, мам?       – Ты дома? – тихо спросила она, и я уловил в её голосе мелкую дрожь. Определённо случилось что-то нехорошее, почему-то я это сразу понял.       – Что случилось?       – Твой папа… Он… попал в аварию, когда ехал домой… – она не договорила, судорожно подбирая слова и пытаясь перевести сбитое дыхание. Мне стало нехорошо.       – Подожди, мам… Успокойся, в какой он больнице? Я поеду к нему, если ты на работе.       Я схватил листок со стола и, записав на нём услышанный адрес, стремглав бросился к двери, едва не забыв надеть куртку. Мысли в голове разбушевались, словно ураган, голова начинала кружиться. Я вызвал такси, стремительно спускаясь вниз по лестнице и выбегая на улицу. Солнечный свет резко ударил в глаза, заставив меня зажмуриться, и я остановился, привыкая к свету и дожидаясь такси. Я всё ещё не мог поверить в сказанное недавно матерью, это казалось мне полным бредом. Конечно, я мог предположить, что он отделался лёгкой травмой по типу вывиха или лёгкого сотрясения, однако, судя по тону мамы, этим дело явно не кончалось, и всё обстояло куда серьёзнее, чем можно было ожидать.       Я запрыгнул в только что подъехавший автомобиль, по просьбе водителя пристегнув ремень безопасности, и мы тронулись. С моей просьбой ехать чуть быстрее он, низкий ему поклон, спорить не стал и спокойно выполнил её настолько, насколько это позволяли допустимые скоростные границы. И всё равно мне казалось, что мы двигались не быстрее черепахи. Сердце бешено билось в груди, едва не ломая рёбра, ладони сильно вспотели. Тошнота подкатила к горлу, поэтому я слегка приоткрыл окошко. Пусть и ехали мы от силы несколько минут, для меня они растянулись на целую вечность. Я нетерпеливо глядел в окно, выискивая глазами здание больницы, куда через пару минут и подвёз меня водитель, после чего молча всунув ему в руки купюру, вдвое, если не втрое больше назначенной оплаты, я пулей выскочил из салона, побежав к главным воротам.       Как оказалось, отец сейчас лежал в реанимации в тяжёлом состоянии. Мой разум и так отказывался переваривать полученную информацию, но, когда до моих ушей долетело слово «кома», я был готов упасть в обморок. Сердобольная сестра помогла мне сесть на стул, дав стакан воды, и попросила подождать врача, так как в палату мне вход был воспрещён. Я коротко кивнул, дрожащими руками забирая ёмкость из её рук. Действительно, ничего больше не оставалось, кроме как сидеть и ждать.       Я просидел в коридоре до самого вечера с тем же стаканом в руках, мимо меня туда-сюда проносились врачи и медсёстры, кто-то останавливался и о чём-то меня спрашивал. Я либо молчал, либо отвечал что-то невнятное, не отрывая взгляда от белоснежной двери в комнату, где сейчас боролся за жизнь мой папа. Не хотелось ни с кем разговаривать. Я лишь отчаянно надеялся на чудо, потому что, по словам докторов, шансы на то, что отец очнётся, были катастрофически малы. Я не хотел им верить, только горел желанием встать и разнести всё вокруг к чертям, лишь бы он пошёл на поправку и, наконец, вернулся домой. Это ведь несправедливо! На Земле столько людей, достойных мучительной смерти, так почему же умереть должен именно он?!       Когда за окном было уже темно, из палаты вышел мужчина в белом халате. Едва я успел поднять на него взгляд, полный надежд, как все они сразу же разбились о тяжёлую правду жизни, смерти и сочувствие в глазах врача.       Конечно…       Надеяться на что-то было до смеха глупо.              17 декабря.       На кладбище, как водится, всегда тихо. Причём, тишина на нём необычная – давящая и печальная. Сегодня же её нарушали не менее печальные и тихие всхлипывания моей матери и стук заколачиваемого гроба. И с каждым ударом молотка о его крышку я всё яснее понимал одну вещь – папа к нам больше не вернётся. Мне стало страшно.       Я крепко обнял маму, пытаясь оказать ей хоть какую-то поддержку, а она лишь уткнулась лицом в моё плечо, расплакавшись сильнее. Я видел и понимал, как ей было тяжело и больно, и мысленно убивал себя за то, что не мог ничего с этим сделать. Причём тогда я даже слезинки не проронил.       Я сам себе был противен в тот момент. Самому себе казался бесчувственной скотиной, не способной ни на какие эмоции даже в такой ситуации. Ведь это было неправильно. Неправильно не плакать похоронах близкого, так?..       Итак, папы не стало. Весь мир теперь будет мрачным и пустым, в нём больше нет места чему-то хорошему. Отвратительный солнечный свет, ужасный снег, омерзительные люди вокруг. Омерзительный я.       Домой я вернулся совершенно разбитым, полностью абстрагировавшись от внешнего мира. Голова кружилась, мозг отказывался воспринимать какую-либо информацию. Прошёл в комнату родителей, ныне – спальню матери, достал из ящика отца старый свитер и ретировался к себе. Я накинул его на себя – на нём ещё остался его запах. Кофе и табак. Такой родной и близкий… Я лёг на кровать, свернувшись калачиком, закрыл глаза и попытался вообразить, будто вот он, папа, сидит рядом со мной и рассказывает истории юношеских лет. Пусть это и мало помогало, но уснуть мне всё же удалось.       18 декабря.       Я проспал до самого утра, едва ли не каждый час вскакивая ночью от тревоживших меня кошмаров, и первое, что стало свидетелем моего пробуждения – это страшная головная боль. Поначалу мне подумалось, что всё произошедшее за последние два дня – не более, чем просто сон, однако, обнаружив на себе отцовский свитер, я понял, что ошибался.       На занятия в школе у меня и помысла не было пойти, голова была забита лишь мыслями о недавней потере. На многочисленные звонки от Коли я тоже не отвечал. Мама, верно, ушла к тёте, так что дома я был один. Снова. Да, она звала меня с собой, но я отказался. Не хочу никого видеть… Слушать все эти беспрестанные «Соболезную!», «Бедняжка…» или «Как ты мог не плакать на похоронах собственного отца?!» до того мерзко, что бросало в дрожь.       С кровати я вставать не собирался, чёрта с два. Рядом у стены мирно дремал котёнок брюшком кверху, вяло волоча хвост из стороны в сторону. Просидев на смятой после сна простыне минут пять, я снова откинулся на подушку, делая глубокий вдох. Запах табака и кофе приятно согревал душу и успокаивал, в то же время ясно давая понять, что нигде, кроме этого свитера, его я уже не встречу. Кто бы мог подумать, что тогда я видел его в последний раз? Стало до жути тошно.       Я схватил в охапку котёнка, прижав к себе, и снова лёг на кровать, прислушиваясь к шуму, доносящемуся из открытого кухонного окна. Звуки автомобилей, голоса людей, детский смех. Мир продолжал жить и вращаться, хотя мне казалось, что мой собственный вот-вот развалится на мелкие кусочки.       Вечером часы, подаренные мне отцом, остановились на 18:54 – времени его смерти.       20 декабря.       Сегодня утром мама ушла на работу, а я снова остался дома. Боль в голове прошла, вместо неё остались лишь пустота и давящее чувство одиночества. А ещё мне было ужасно жарко и плохо. Температура подскочила? Знаете, плевать. Я впервые за три дня вышел на кухню, дабы поесть, и какая-то там депрессия, приправленная жаром, меня не остановит. Я заметно похудел, несмотря на то, что и до этого весил немного. Налил немного воды в одно блюдце, во второе насыпав кошачьего корма, купленного мамой накануне, и через пару секунд уже слушал громкий хруст уплетаемого кушанья.       С того вечера меня не покидало тревожное чувство чего-то неизбежного. Чего-то, что непременно обрушится на мою голову и более не даст спокойно жить дальше, как раньше, заставляя задыхаться в слезах и сдерживать накатывающую волну паники. Я держался, правда. Мне не хотелось закатывать истерику или убиваться головой о стену, хотя я был близок. Оно всё рвалось наружу само, беря надо мной верх. И я бы оставался в здравом рассудке и дальше, если бы не упавшая из моих рук вилка, ставшая последней каплей. Достало.       Я схватил стоящий поблизости гранёный стакан, готовый швырнуть его в стену и разреветься. Воздуха стало чертовски не хватать, а руки предательски задрожали. «Это всё ты!» - кричал мне внутренний голос. – «Если бы ты держал язык за зубами, ничего бы этого не случилось!» В горле встал ком, мешая дышать, отчего пришлось опереться о столешницу правой рукой. Голова трещала до такой степени, что едва ли в ушах не звенело, вынуждая лезть на стену и рвать волосы. Стакан, будучи зажатым в левой руке, внезапно лопнул, заставив меня испуганно распахнуть глаза. Резкая боль отрезвила, вернула самообладание, переключая моё внимание на себя. Большинство осколков со звоном упало на пол, лишь две-три штучки впились мне в ладонь, торча в разные стороны. И снова кровь. И стук. Глухой, будто стучат по дереву. Соседи снова затеяли ремонт? Нет, это же стук в дверь! Кому в голову пришло прийти именно в эту минуту?! Это не мама, она на работе, а если бы и пришла, то открыла бы дверь своим ключом. Соответственно, если это не она, то я имею полное право не открывать, верно?       - Убирайся к чёрту! – крикнул я, подойдя к входной двери и попутно вынув из раненой руки уже красные кусочки керамики. На мою территорию вражеским супостатам вход воспрещён, пусть катится отсюда восвояси.       - Федь, это я! – донёсся до боли знакомый голос до моего слуха.       - Коля? Подожди секунду… - я сбегал на кухню, наспех намотав старое полотенце на левую руку и пошёл открывать гостю дверь. Ему это видеть не стоит.       – Федька! – только и произнёс он, приподняв меня над полом и крепко прижав к себе, а после прислонившись ладонями к моим щекам. – Я так скучал, не поверишь! А ещё ты весь горишь!       – Коль… – прохрипел я, пряча ладонь за спиной. – Ты почему не в школе?       – Не задавай глупых вопросов. Пошли, накормим тебя, ты же скоро совсем по косточкам развалишься, – ответил он, сняв с себя куртку, слегка задрав мою футболку и ощупав бока. Я и вправду сильно сбросил вес.       Я не спрашивал, откуда он всё знал. И был ему благодарен за то, что он этой темы не поднимал и не задавал лишних вопросов. Он, казалось, ни капли не был обижен за то, что я три дня игнорировал его звонки и сообщения, потому что всё прекрасно понимал.       - Ты снова разбил стакан? – спросил он меня, зайдя на кухню.       - Да, случайно… - промямлил я и отвёл взгляд в сторону. Это ж надо было пропустить и не заметить. А ещё я не поймал момент, когда он подошёл ко мне и одним резким движением вырвал мою руку из-за спины. Полотенце на ней уже насквозь пропиталось кровью, хоть выжимай и проводи ритуалы.       Он на это ни слова не сказал, даже не вздохнул, только молча повёл меня в ванную, где усадил на бортик и достал с полки за зеркалом перекись и бинт, предварительно промыв ладонь мокрой тряпкой. Раствор с шипением впитывался в царапины, сводя кровотечение на нет, хотя мне казалось, что на нет сходит моё желание жить дальше. Лицо его не выражало абсолютно ничего, движения были точными и аккуратными, как и всегда, а вот я чувствовал себя крайне неловко, стыдливо опуская взгляд. Казалось, щёки мои стали такими же красными, как и салфетка, что уже минуту, как покоилась в мусорке. Я понимал, что он, скорее всего, злился на меня за мою выходку, хоть и скрывал это. В такие моменты наиболее остро ощущаешь свою никчёмность и бесполезность.       На всю процедуру ушло около пяти минут, и за это время мы не издали ни звука. Тишина, разбавляемая только тихим шуршанием бинта и его дыханием, напрягала, но и сказать хоть что-то я не решался, боясь окончательно разозлить его. Ну я и тряпка…       По окончании он так же молча вышел в коридор, судя по направлению шагов, идя на кухню, а я остался размышлять над своим поведением. Сказать, что мне было плохо, это не сказать ничего. Я чувствовал себя отвратительно, хуже некуда, а всё почему? Потому что кое-кто не может держать себя в руках. Просидел в ванной я ещё с минуту и, придя к выводу, что я бестолковый идиот, вышел следом за товарищем.       Тем временем он уже копался в ящиках и морозильнике, наконец, достав оттуда упаковку пельменей, оставил её на столе и поставил кипятиться воду в небольшой кастрюле. Я за ненадобностью убирать все осколки с пола, что уже были выброшены моим внезапным гостем, молча уселся за стол, тихо выдохнув. То, что это он ломился ко мне домой на протяжении двух дней, мне стало понятно ещё вчера вечером. Я не был против его компании, возможно, это именно то, что мне было нужно. Уж, по крайней мере, сейчас выгонять его я точно не собирался.       Он сел напротив меня и с лёгкой и неуверенной улыбкой и сжал мою ладонь в своей. Такой тёплый жест с его стороны вытянул меня из омута раздумий, заставив лишь на мгновение забыть о недавней утрате и перестать чувствовать себя виноватым. Он не злился на меня. И никогда бы не стал, чего бы я ни сделал или ни сказал, я ведь прекрасно об этом осведомлён. И всё равно позволил себе эту мысль. Мне снова стало плохо, горло закололо, а глаза неприятно защипали. И я заплакал. Все слёзы, что не хотели выходить из меня с самого визита в больницу до сегодняшнего дня вдруг вырвались наружу плотным потоком, забирая с собой частичку сдержанных мною эмоций. Грудь болезненно сдавило, не давая мне возможности нормально вдохнуть. Чужие руки снова обхватили меня плотным кольцом объятий, а я не сопротивлялся, лишь уткнувшись лицом в его плечо и позволив ему отнести меня в мою комнату - сам бы я не дошёл. Последнее, что я запомнил - это осторожные поглаживания по спине и давящую боль. Дальше всё было, как в тумане.       Я проснулся через полчаса. К горлу снова подкатила тошнота, а опухшие глаза неприятно болели. За это время внутренняя боль, что так сильно сжимала сердце в кулак, заметно притупилась. Коля всё ещё лежал рядом со мной, терпеливо дожидаясь, пока я приду в себя, и обнимал одной рукой, второй поглаживая мою голову. Заметив, что мне стало лучше, он с осторожностью спросил:       – Пельмени сварились, будешь кушать?       Я кивнул. Он помог мне подняться на ноги, доведя до кухни и усадив на стул, положил мне щедрую порцию в глубокую тарелку и наказал съесть до дна. Возражать я не стал, хотя, пусть желудок мой и был пустым, аппетита, честно говоря, не было абсолютно никакого.       – Пока ты спал, я измерил твою температуру. Ты болеешь, ты знаешь об этом?       Я отодвинул от себя пустую тарелку, устало откинувшись на спинку стула и шмыгнув носом. Мне было на это наплевать. Боль никуда не ушла, но заметно приутихла. По крайней мере, сейчас я не чувствовал себя настолько одиноким и разбитым, как несколько дней назад. Рядом со мной был человек, которому я мог доверять, при котором не было нужды сдерживаться и стесняться своих эмоций. И который за это меня осуждать ни в коем случае не станет.       – Ты на уроки не пойдёшь? – хрипло спросил я, когда он поставил кружку с горячим чаем передо мной на стол.       – С ума сошёл, что ли, такие вопросы задавать? Пей чай, давай.       Я не стал спорить. Учился Коля отлично, и один прогул ему никак не повредит. А мне было необходимо его присутствие равно, как и кислород. И нервно усмехнулся.       – Ты чего? – спросил он меня, нарезая хлеб на доске ровными ломтиками.       Я лишь покачал головой, глотнув из кружки. Горячая жидкость неприятно обожгла горло и язык, заставляя лицо сморщиться от болезненного ощущения огня во рту. Как же мне нравилось, как готовил чай именно он.       – Эй, – позвал он меня, положив руку мне на плечо и слегка наклонившись. – Всё будет хорошо, Федь. Ты не один, я с тобой. Хочешь, я останусь сегодня у тебя ночевать?       Он осторожно пригладил мои влажные от пота и лохматые волосы и ободряюще улыбнулся.       – Хочу, – без промедлений ответил я, подняв на него чуть оживлённый взгляд. И понял, что действительно боюсь более оставаться один.       ***       Минут пять или больше я глядел на себя в слегка запотевшее зеркало в ванной. С мокрых волос капала вода, круги под глазами стали ещё темнее и глубже, а кожа – бледнее. Тем не менее, чувства усталости не было. Зато пустота и тоска не спешили никуда уходить. Да, мне всё ещё было горестно, даже очень. Но я не хотел каждый раз напоминать себе об их существовании. Разве одного раза недостаточно?       Я надел чистую одежду и вышел из ванной, ступив босыми ногами на непрогретый линолеум. Открытые участки тела сразу обдало холодом, меня бросило в дрожь. Из моей комнаты тут же вылез Коля, мгновенно подскочив ко мне и накрыв мои плечи мягким пледом.       – Ты так долго моешься, я думал, ты там жить собрался, - с упрёком, но шутливо произнёс он, протирая полотенцем мою голову, а после вновь пригладил взъерошенные волосы. Заботливый до чёртиков, вручите ему уже кто-нибудь премию «Самая лучшая хозяйка». – Хочешь какой-нибудь фильм посмотреть?       – Например?       – Например… – он задумчиво уставился на изодранный кем-то или чем-то участок обоев в коридоре. – «Великолепный век»!       – Ты смотришь турецкие мелодрамы… – скорее утверждая, нежели спрашивая, я потёр переносицу и поднял на него взгляд. В глазах его читался скепсис и предвкушение, как если бы он уговаривал меня пойти и вместе прыгнуть с крыши, считая это совершенно нормальным и повседневным действом.       – Вот зря ты так предвзято относишься к этому. Ты хоть раз пробовал его смотреть? Очень интересно, между прочим.       – Нет, спасибо, – отрезал я, уже собравшись пойти на кухню, как вдруг меня в третий раз за день подхватывают на руки и несут в комнату. – Да куда ты меня поволок, не хочу я!       – Одну серию глянешь, не понравится – выключу, – с улыбкой ответил он и уложил меня на кровать, беря в руки ноутбук и ложась рядом со мной. – А ещё у тебя, вообще-то, постельный режим.       Если так подумать, то в чём-то он был прав. Мне нужно было отвлечься и не зацикливаться на недавнем событии, из-за которого я до сих пор не мог толком прийти в себя. Но, чёрт возьми, не сопливыми сериалами же! Я вообще не фанат их просмотра, тем более, такого рода. Я лишь устало промычал, глядя на колёсико загрузки на экране. Тем не менее, спорить я не стал, уж не хотелось снова провоцировать маячащую на горизонте мигрень.       – Одна серия идёт два часа, поэтому наберись терпения, друг мой, – изрёк он, отчего мои глаза едва ли не на лоб полезли. Два часа! Да за это время состариться и умереть тридцать три раза можно! Я уже приготовился спать, устроившись удобнее, ибо не был уверен, что выдержу это время.       ***       – А что Махидевран там забыла, он же Александру ждал! – слишком громко воскликнул я к концу серии, раскинув руки в стороны, из-за чего тут же зашёлся в сильном порыве кашля.       – Ну, она же его жена. К тому же, только-только прибывшая. Разумеется, и ей хочется внимания от султана. Представь, что на твоего мужа посягнула какая-то посторонняя женщина, конечно, тебе будет обидно и ревностно, – ответил Коля, пожимая плечами и протягивая мне стакан с тёплой водой.       – У меня нет мужа, следовательно, обидно мне не будет, – парировал я, сделав пару глотков, и скривил лицо. Горло всё ещё болело.       – Хочешь, я буду твоим мужем? – он едва успел закончить фразу и разразился громким смехом. Хотя, вернее будет сказать, заржал.       Я, цокнув языком, не глядя махнул рукой в его сторону, точнёхонько попав ему в лоб. И сдержанно усмехнулся. Так ему и надо за такие шутки.       – Ау! Разве так жена обращается с любимым? – обиженно фыркнул он, потирая ушибленное место.       – Кто у нас ещё тут жена, а, клоун недоделанный?       – Кстати, жена, давай-ка ещё раз тебе температуру измерим, – он рукой потянулся к прикроватной тумбочке, порылся среди кучки медикаментов и протянул мне градусник.       – 38,1, – озадаченно произнёс я через несколько минут и принял сидячее положение.       – Отлично, можно сбивать, – он злодейски потёр ладони, после чего извлёк из коробки таблетку и отдал её мне вместе со стаканом воды. Когда он успел всё это принести, я так и не понял, вероятно, из-за просмотра серии не заметил его ухода.       – Коль, ты – крыса, – меланхоличным тоном зачем-то изрёк я, приняв лекарство и большим пальцем потирая стенку кружки. Он на данное только усмехнулся, бросив краткое «Ага, я такой», и принялся что-то искать в ноутбуке.       Я вновь принял лежачее положение и отвернулся к стене. Несмотря на столь увлекательный кинопросмотр и незаменимую компанию в лице Гоголя, настроение у меня было ни к чёрту. Жгучая тоска в очередной раз захлестнула меня с ног до головы, а к глазам подступили слёзы. И стало настолько плохо, что хотелось биться головой о стену. Я чувствовал себя жалким и ничтожным нытиком в такие моменты, хотя, если так подумать, таковым я и являлся. Самому от себя становилось до жути противно и тошно.       – Федя… – послышалось у меня за спиной, и в этот момент меня крепко обхватили чужие руки, стискивая в тёплых объятиях.       – Всё в порядке, – глухо отозвался я и понял, как дрожал мой голос. Чего я вру, мы ведь оба понимали, что ни черта в порядке не было.       Я снова взглянул на свои часы. Стрелки продолжали стоять, не сдвинувшись ни на миллиметр. Я судорожно вздохнул. Остановились только стрелки, а ощущение, будто время вокруг.       – Пойдем, выпьем чаю? Хочешь?       Я мотнул головой. Всё, чего мне сейчас хотелось, – это хлопка входной двери и отцовского «Я дома!». Но сколько бы я этого ни желал, реальность остаётся реальностью, а папу мне удастся увидеть лишь на фотографиях.       Коля ещё с минуту помолчал, пока я пытался успокоиться, а после тихо изрёк:       – Может быть, бродячих котов покормим?.. Ты же это любишь…       Я повернул голову в его сторону, и что-то во мне щёлкнуло. Либо шейный позвонок, либо резкое желание принять предложение товарища.       – Пойдём… – с едва-едва заметной улыбкой согласился я. Он тут же засиял, словно солнце, его губы растянулись в счастливой улыбке, а через секунду он уже стоял у моего шкафа и подбирал мне одежду.       Идея и впрямь была хорошей, к тому же, он был прав: я испытывал сильную слабость к кошкам. Мы часто ходили по дворам и переулкам и кормили их, приходя домой едва ли не к ночи. Может, потому я и завёл себе своего собственного – я слишком сильно их любил.       – Только недолго, ладно? Время позднее, на улице холодно, а ты и так болеешь, – наказал он, швырнув мне в руки чёрные уличные штаны и тёплый бежевый свитер.       Я не возражал, принявшись одеваться. Спорить с ним вредно для здоровья, кому, как не мне об этом знать? Уж если он что-нибудь решил, его ответ окончательный и изменениям не подвергается. Такой вот человек – Николай Гоголь.       ***       На улице шёл лёгкий снежок, солнце уже шло на отбой, уступая свой небесный пост хозяйке Луне. Под ногами хрустел снег, сверкая от света уличных фонарей и неоновых вывесок магазинов, ровным рядом выстроившихся вдоль тротуара. Людей наблюдалось немного, что только радовало не очень социального меня. Я не выходил из дома всего два дня, однако мне показалось, будто я пробыл там не меньше двух недель. За это время на улице существенно ничего не изменилось: те же сугробы по краям узких тропинок, тот же морозец и хруст под ботинками, та же потерянная кем-то детская варежка, висящая на шпиле ограды и смиренно ждущая своего владельца, который уже вряд ли за ней вернётся. Только вот рядом с ней теперь висела ещё одна, уже другая. Тот же Коля, вышагивающий рядом со мной до ближайшего продуктового, где мы каждый раз покупали корм для кошек, рассказывающий всякие небылицы и вместе со мной поскальзываясь на некоторых участках тротуара. Словом, всё как всегда. Я понимал, что мир продолжал вращаться и существовать, и что пора вливаться в это обыденное русло. Но я не мог. Пока что не мог. Родителя я потерял впервые, и мне всё ещё было сложно оправиться от такого.       – Прекрасный вечер, не правда ли, дорогая? – съехидничал мой спутник, учтиво подставляя мне руку.       – Да, дорогой, ты совершенно прав, – кивнул я, взяв его под локоть, и таким образом мы преодолели весь оставшийся путь до магазина, который позже встретил нас разъехавшимися дверьми и внутренним теплом.       Я вздрогнул от столь резкого перепада температур, яркий свет ударил в глаза, заставив меня слегка сощуриться. Внутри людей тоже было не особо много, обе кассы оказались свободными. Коля уверенным шагом человека, знающего, что ему нужно, дошёл до полки с кормом и выбрал один из пакетов. Я же стоял подле него.       – Больше ничего не нужно? – осведомился он, глядя на меня.       – У меня на «больше» и денег нет, – ответил я, забирая увесистую упаковку из его рук.       – Я не спрашиваю, есть ли у тебя деньги. Я интересуюсь, нужно ли тебе что-то ещё?       – Шоколадку хочу… – после недолгого молчания произнёс я, предварительно прочистив горло.       – Значит, будет тебе шоколадка, – он довольно улыбнулся, захватив с соседней полки плитку молочного шоколада в цветастой упаковке, после чего мы вдвоём отправились на кассу.       Заплатил за всё Коля, хотя я настойчиво просил его этого не делать. На мою просьбу он лишь шутливо подмигнул мне и отдал, как он выразился чуть позже, по праву принадлежащее мне лакомство. Не то, чтобы я неблагодарный, но каждый раз, когда он платил за меня, а случалось это довольно часто, я чувствовал себя нищим. И это жутко раздражало.       – Ой, ладно тебе, – отмахнулся он, отломив квадратик от плитки и с аппетитом его съев. – Как будто в первый раз.       Мы шли в направлении дворов, где бродячих кошек было особенно много. Я не спеша ел шоколад и параллельно изучал его состав, когда как мой спутник напевал какую-то весёлую песню. На магазинных витринах, мимо коих нам доводилось проходить, уже висели гирлянды и мишура, заражая прохожих новогодним настроением. Может, у меня был иммунитет, но такого настроения я с ними не разделял. И почему-то только тогда до меня дошло, что меньше, чем через две недели, наступит Новый Год. Встречать его должным образом я не собирался.       – Кстати! – внезапно оторвался от пения он, повернувшись ко мне. – Пойдёшь со мной в среду вечером на новогодний концерт?       – Нет, Коль, извини… – тут же стушевался я, заворачивая остатки шоколада в фольгу и убирая в карман до лучших времён. – Ты же знаешь, я такие мероприятия не очень люблю…       – Ну ты и предатель, – фыркнул он. – Я-то думал, что ты любишь оркестры со скрипкой, а ты…       – Но, знаешь, я тут вдруг понял, что можно сделать исключение. Да и отвлечься было бы неплохо, – вставил я, будто и не слышал его последней фразы. – Поэтому, да, я согласен.       С его стороны послышался лёгкий смешок.       Мы не заметили, как добрались до места назначения. Двор был пустым, и даже детей, которые так часто там играют, не было. Оно и к лучшему. Пройдя вглубь к небольшому ограждению между двумя подъездами, мы раскрыли пакет с кормом, сымитировав некую миску, и пристроили её под маленьким самодельным навесом. И уже через несколько секунд несколько уличных кошек подбежали со всех углов, почуяв лакомство, и с жадностью принялись уплетать его с громким хрустом и мурлыканьем. Я не мог не улыбнуться при виде этой картины, когда как Коля в открытую пялился на меня.       – Чего? – недоумённо поинтересовался я, переведя взгляд на него.       – У тебя красивая улыбка, – заключил он, чуть наклонившись к моему лицу.       – Подружке своей комплименты делай, а, – отмахнулся я, фыркнув, и засунул замёрзшие руки в карманы. Некрасивая у меня улыбка, пусть не выдумывает, фантазёр.       – Какой кошмар… – сокрушённо покачал он головой, приложив одну руку ко лбу. – Моей любимой жене не нравятся комплименты…       – Да, такая вот у тебя жена.       – Улыбнись ещё раз, пожалуйста, – он с довольной физиономией обхватил моё лицо ладонями, оттянув большими пальцами уголки моих губ. Я почувствовал себя последним идиотом. – Хочешь, я тебе «Растишку» куплю?       – Ты обещал не издеваться над моим ростом, шпала длинноногая, – я попытался нахмуриться, но, по всей видимости, вид мой оказался настолько нелепым, а произношение из-за положения губ исказилось, что он тут же залился громким смехом, наконец, отпустив меня.       Через несколько минут корма, как и не бывало, а все его уничтожители давно спрятались от холода в подвалах жилых домов. Мы, как добропорядочные граждане, убрали за собой весь мусор, выбросив его в урну, ну а после мой товарищ повернулся ко мне и произнёс:       – Уже поздно, может, домой? Да и ты болеешь; вообще, почему мы вышли гулять, когда у тебя температура?! – внезапно осознал он свою оплошность, ведь это он позвал меня на улицу. Я коротко усмехнулся.       – Да я, вроде, хорошо себя чувствую… – я вновь прочистил горло, зачем-то приложив руку в перчатке ко лбу. Либо это жар так действует, либо я действительно последний идиот.       – Охотно верю, – не то с сарказмом, не то без, ответил он. – Пошли.       Яновский позвонил домой, предупредив мать, что сегодня его не будет, после чего рассмеялся её возмущениям и убрал телефон в карман. Людей стало чуть больше, как и звёзд на небе. Всё ещё шёл небольшой снег, на деревьях осел слой инея.       Я в очередной раз зашёлся сильным кашлем, едва не согнувшись пополам. Голос мой охрип.       – Федя, блять, ещё раз ты выйдешь на улицу раздетым – я тебя в сугробе закопаю! – не выдержал Коля, накинув на меня свой красно-зелёный полосатый шарф, пропахший мандаринами.       – Я не раздет, я просто забыл прикрыть шею! – проворчал я, натянув ткань на половину лица и вдохнув сей чудный аромат, который после одного случая так и не выветрился.       – Ну да, а в тонкой куртке и кроссовках посреди зимы на улице я хожу!       – Истеричка, – фыркнул я, пнув в его сторону небольшую кучку снега. – Пошли быстрее, я домой хочу.       – Просто кому-то холодно, – снова упрекнул он меня, и на меня вдруг обрушился целый снегопад. Как оказалось, это Коля дёрнул за ветку близрастущей берёзы, из-за чего весь иней посыпался вниз. Чёртов титан. – Слушай, может, на троллейбусе поедем? И быстрее будет, и согреемся немного.       – У меня три рубля только, – пожал я плечами, достав из кармана две монеты.       – У меня мелочь есть, – махнул он рукой, и мы вдвоём направились в сторону ближайшей остановки.       К счастью, ждать долго не пришлось, и уже через минуту подъехал нужный нам транспорт. Все места оказались заняты, в связи с чем мы были вынуждены встать у окна, держась за поручни; я попытался хоть что-нибудь разглядеть, однако стекло было настолько грязным, что толком ничего рассмотреть я так и не смог, и просто стал изучать пассажиров. В основном это были взрослые, возвращавшиеся домой с работы, либо просто пожилые люди. Мой взгляд зацепился за сидящего поодаль мужчину в полицейской форме, и я поёжился. Мы проехали примерно три остановки, когда к нам подошла кондукторша, потребовав оплату за проезд; я взглянул на Колю, который судорожно шарил по карманам в поисках мелочи. Секунды шли, но я так и не услышал заветного звона монет в его ладони. Тут он залился звонким смехом, а я уже мысленно проклинал поднявшиеся в троллейбусах цены. Потому что понял, что денег у него на самом деле не было.       – Видите ли… – с нервной улыбкой начал он, почесав в затылке и глянув в сторону дверей. – Мой друг болен, и нам срочно нужно добраться до дома, а он очень далеко и…       – Меня не волнует, – перебила она, скрестив руки на груди и вытянув одну ладонь вперёд. Злая тётка, мне она уже не нравилась. – Я жду.       Мы с Колей переглянулись. К горлу подкатил ком, меня охватила паника. В лучшем случае нас могли просто высадить, в худшем же – позвонить в полицию. Мой взгляд снова упал на полицейского, который уже поглядывал в нашу сторону. Всё, приплыли, конец, финита ля комедия.       Внезапно троллейбус остановился, двери с шипением распахнулись, а дальше всё происходило, как в каком-то фильме. Он схватил меня за руку, и мы выскочили на улицу, бросившись подальше от остановки. Женщина что-то крикнула нам вслед, и я на миг обернулся: за нами бежал тот самый мужчина, причём, к нему подключился ещё один. Мы неслись в сторону дворов, сопровождаемые криками за спинами, благо, хоть пешеходы не предпринимали попыток остановить нас, а лишь недоумённо глядели в нашу сторону. Он крепко сжимал мою руку, а я старался не отставать, так как для меня с моим ростом и плохой физической подготовкой угнаться за ним - задача не из лёгких. Мы перемахнули через невысокую ограду и сразу же нырнули за огромный сугроб, на котором обычно детвора играла в «Царя горы». Я слышал, как через несколько секунд мимо пробежали наши преследователи, скрывшись позже в неизвестном направлении, но выходить мы пока не торопились. Сердце бешено стучало в груди, едва не ломая рёбра, дыхание сбилось, а шум в ушах не прекращался. Я пытался отдышаться, сжимая его руку в своей, а сам он сидел и хохотал над всей ситуацией. Я его веселья не разделял, потому что мне стало настолько плохо, что мне даже взгляд не удавалось сфокусировать.       Кошмар, а не прогулка. Федя, уроки физкультуры мы больше не прогуливаем.       О данном инциденте мы условились молчать, после чего встали и уже спокойно отправились в сторону дома.       Я нервно усмехнулся, окинув взглядом местность. Это был тот самый двор, в котором мы с Колей и познакомились. Уже и не вспомнить, что я тут забыл тогда, но точно помню тот лейкопластырь, который приклеил на разбитую коленку блондинистого мальчишки с веснушчатым лицом.       ***       Случилось это летом после окончания второго класса. Я тогда жутко переживал, ведь меня должны были перевести в новую школу, так как переехали мы с родителями совершенно из другого района. Думаю, многие знают, что испытывает ребёнок, переходя от старого коллектива к новому. Мне было страшно, хоть я и понимал, что до первого сентября ещё целых два месяца.       Здесь, посередине двора, в то время росла большая берёза, которую впоследствии срубили, а на её месте позже построили песочницу. Я дико негодовал по этому поводу, да и сейчас моё недовольство никуда не делось. Дерево никому не мешало, изверги!       Я проходил тогда через этот двор, то ли домой, то ли из дома, уже и не вспомнить. И услышал тихое хныканье, доносящееся из-под той самой берёзы. Разумеется, повинуясь наставлениям матери о доброте и о том, что нельзя оставлять других в беде, я осторожно подошёл к источнику звука и увидел мальчика примерно своего возраста. Присмотревшись, я понял, что он прикрывал небольшую рану на коленке подорожником, изо всех сил стараясь не заплакать, и тихонько подсел рядом.       – Чего тебе? – огрызнулся он, с вызовом в глазах взглянув на меня.       – Давай я тебе помогу..? – тихо предложил я, раскрыв свой рюкзак и достав оттуда бутылку с водой и пластырь.       Поначалу он с недоверием прожигал меня взглядом, однако уже через несколько секунд подставил своё колено. Я кучу раз видел, как мои родители обрабатывали мои царапины, поэтому помочь ему мне не составило труда. Зато какая гордость переполняла меня тогда, это что-то!       – Спасибо! – тут же воскликнул он, с диким энтузиазмом пожимая мою руку. – Меня, кстати, Коля зовут, а тебя?       – Федя, – слегка улыбнулся я, пожав его ладонь в ответ. – Как ты поранился?       – Я упал с дерева! – рассмеялся он в голос, глядя куда-то вверх. – Вон с той ветки! Слушай, мне нечем тебя отблагодарить… Давай я завтра вынесу тебе что-нибудь?       – Да что ты… – я стал отнекиваться, почесав в затылке. – Я же просто помог.       – Тогда мы просто погуляем, ага?       – Давай, – кивнул я, встав с земли. – Тогда до завтра?       – До завтра, Федя!       После этого инцидента мы не раз выходили гулять во дворы, а когда первого сентября встретили друг друга за одной партой, так радости нашей и вовсе не было предела. Мы почти всё свободное время проводили вместе, болтали по телефону часами, бесстыдно тратя деньги на симках, и писали друг другу СМС-ки, а чуть позже и вообще на целые недели пропадали друг у друга в гостях.       Вот так мы и сдружились.       ***       Когда мы, наконец, вернулись, нас уже ждала мама. Чайник мирно посвистывал на кухне, котёнок вальяжно растянулся на подоконнике, глядя в окно и лениво покачивая хвостом. Заслышав нас, он стремглав бросился к прихожей и начал старательно тереться о мои ноги. Я ласково почесал его за ухом, после чего пригладил вздыбившуюся шерсть на спинке.       – Привет, мам, – я коротко, но крепко обнял её, на что она ответила тем же, вдобавок потрепав меня по голове.       – Привет, мальчики, – она слегка улыбнулась. – Ужас, Федя, ты весь горячий! Кто с температурой выходит на улицу? – упрекнула она меня, прислонив руку к моему лбу. – Бегом переодевайся и в постель ложись.       Я прекословить не стал, вымыл руки и стянул с себя уличную одежду, вместо неё надев домашние спортивные штаны и серую футболку, которая была мне на пару размеров больше. Однако укладываться я не спешил, достав из шкафа запасные подушку, одеяло и простыню, и принялся стелить постель Коле. Диван у меня был мягкий и удобный, спать на нём – одно удовольствие, это я знал на своём опыте. В это время он, кажется, о чём-то разговаривал с моей мамой, а о чём именно – я не слышал, да и не особо старался вникнуть. Всё же, подслушивать чужие разговоры неприлично, верно?       Едва я успел уложить на диван одеяло, в дверях тут же нарисовался мой товарищ с парой кружек в руках. Я бросил короткий взгляд на мусорное ведро под столом и мысленно помянул свой разбитый стакан.       – Будешь чай? – спросил он, ставя их на тумбочку у моей кровати, и прижался губами к моему лбу. – Горячий, как жареный снег.       – Я или чай?       – Вы оба.       Я улёгся на кровать, поднял подушку повыше, приняв полусидячее положение, и взял кружку в руки. От жидкости в ней исходил тёплый пар и приятный аромат, а в самой ней плавала небольшая долька лимона. Несмотря на высокую температуру руки мои по-прежнему оставались холодными.       – Есть ещё пара часов, мы могли бы…       – Включай свой сериал, – хрипло перебил я его, устремив взгляд в дверной проём своей комнаты.       – Ха-ха, я же говорил, что тебе понравится! – победно провозгласил он, хватая со стола ноутбук и с разбегу запрыгивая ко мне на кровать, из-за чего чай в моих руках едва не расплескался во все стороны.       – Не ври, не говорил ты ничего, – фыркнул я, отпивая из своей кружки и устраиваясь поудобнее.       – Ну да, ну да, – улыбнулся он все свои тридцать два и включил браузер. И снова эта картинка с дельфинами на главном меню, колёсико загрузки в окне видео, после — заставка.       Время за просмотром текло быстро, и уже в самом конце серии я с удивлением взглянул на прикроватную тумбу: посреди медикаментов и прочей ереси я насчитал шесть кружек из-под чая, пустую обёртку от шоколада, купленного ещё во время визита к уличным котам, и около десяти фантиков от конфет. Часы в уголке экрана показывали одиннадцатый час вечера, мама уже давно спала в своей комнате. Из приоткрытого окна в кухне раздался вой полицейской сирены и чей-то громкий смех. Лунный свет падал на лицо уже спящего Гоголя, делая его мертвенно-бледным. Я в очередной раз отметил про себя, насколько его черты были правильными и красивыми; я обожал смотреть на него. Грудь его мерно вздымалась и опускалась, сопровождаемая тихим сопением. Глядя на него так и хотелось запустить пятерню в его взлохмаченные волосы и растрепать их ещё сильнее. Я проморгал момент, когда он уснул, но был уверен, что ещё десять минут назад он выходил на кухню, дабы выпить воды. А может, и не десять — я не следил за временем. Будить его, чтобы он перелёг на диван, я не стал - мы вполне умещались на кровати.       Я осторожно убрал ноутбук с его колен на пол, предварительно выключив, и накрыл его одеялом; сам же поудобнее устроился рядом. Здесь, в ночном безмолвии, меня снова охватила тоска, в горле встал ком. И я разозлился на самого себя за мою слабость. Я больше не хотел зацикливаться на этом; да, папы больше нет и не будет. Да, больно, отрицать этого нельзя, как бы ни хотелось. Но, чёрт возьми, нельзя же вечность убиваться из-за этого! Жизнь продолжает идти, и пора бы в неё вклиниваться, иначе, того гляди, пропустишь всё самое интересное. Я взглянул на Колю, мирно спящего рядом, и едва-едва улыбнулся. В конце концов, у меня было ещё двое самых дорогих мне людей и один котёнок. Кстати, придумать бы ему имя…       Сон не шёл, поэтому я решил выйти выпить воды, а заодно и отнести все кружки и мусор. Только мои ноги коснулись холодного пола — меня тут же пробрала дрожь, я поёжился. Стараясь сильно не шуметь, я собрал всю посуду в руки, фантики засунул в карман штанов, а после на цыпочках прошёл на кухню. В полке оставался ещё один чистый стакан, что не могло не радовать. Я налил остатки воды из фильтра, позже наполнив его снова, и стал неспеша опустошать ёмкость. За окном ветер колыхал голые ветви деревьев, растущих у нашего дома, мигал уличный фонарь, а стоило мне со стуком поставить стакан на стол, — так и вовсе погас, отчего я нервно усмехнулся. Снег перестал идти, небо прояснилось, показав кучу сияющих в ночи звёзд, словно драгоценные камни, вшитые в чёрный, как смоль, гобелен, растянувшийся над Землёй на миллионы миллиард километров. Из приоткрытого окна чуть поддувало, но я не мог оторвать взгляд от сей красоты. Ровно до того момента, пока чужие руки не легли мне на плечи. Я испуганно вздрогнул, едва не выронив из рук стакан с водой.       – Красивые, правда?       – Коль, ты чего не спишь? – тихо спросил я, подняв на него взгляд.       – Любуюсь небесными светилами вместе с одним прекрасным человеком, – он сказал это с улыбкой и таким бодрым голосом, словно и не спал вовсе. – А ты?       – Воды попить вышел, – я пожал плечами, выливая остатки в раковину. Он нахмурился.       – Эх, Федя-Федя, какой ты неромантичный.       – Да мы, вроде, не встречаемся, чтоб романтизировать небесные тела, находящиеся в миллиардах световых лет от нас.       – Разве нужно встречаться, чтоб их романтизировать? – я не видел его лица в темноте, но был готов поклясться, что он ухмыльнулся. – И, вообще-то, ты моя жена, забыл?       – Спать пошли, муж, – отрезал я после недолгого молчания, не найдя, что ответить. И с каких пор мы стали супружеской парой, смотрящей по вечерам любовные сериалы, тоже не мог понять.       Он, усмехнувшись, последовал за мной, на этот раз улёгшись на диван, а я плюхнулся на кровать, устало промычав в подушку. Наконец-то меня начало клонить в сон. Он о чём-то спросил меня, но я его не услышал и благополучно провалился в сон.       21 декабря.       Я проснулся от того, что на меня навалилось что-то тяжёлое и трясущееся. Это точно был не котёнок, потому что это что-то, вернее, кто-то, тут же провопило мне в ухо:       – Федька, вставай!       Я тяжело разлепил глаза, сфокусировав взгляд на смеющемся на мне Коле, и почувствовал, как хрустнул мой позвоночник. Прекрасное пробуждение.       – Коль, слезь, будь другом… – прохрипел я, облегчённо вздохнув, когда он, наконец, соизволил перелечь на кровать.       Я уставился в потолок, пытаясь проснуться до конца, пока рядом всё ещё хихикал мой товарищ. Мои тапочки куда-то бесследно исчезли.       – Ты знал, что больных нельзя резко будить? – устало проворчал я на него, зачесав пальцами назад лезущие в лицо пряди. Всё ещё хотелось спать, глаза слипались, а язык едва ворочался, отчего получалось скорее невнятное бормотание, нежели ясная речь.       И будто в подтверждение моих мыслей он засмеялся ещё сильнее:       – Выглядишь, словно с недельного запоя вышел!       – Зато ты, я смотрю, времени даром не терял… Сколько времени?       – Двенадцатый час, – усмехнулся он, и я тут же спрятался под одеяло в попытке уснуть обратно. Рано ещё. Но, к сожалению, зная своего друга, я понимал, что это невозможно, потому что это самое одеяло уже через две секунды мигом слетело с меня. Моё тело тут же обдало холодом, а сам я сжался в позу эмбриона.       – Я спать хочу, отстань…       – Да мало ли, чего ты там хочешь, – он махнул рукой, снова рассмеявшись. – Сейчас такое произошло, слушай!       – Весь во внимании… – буркнул я в подушку, закинув одну ногу ему на живот.       – Стою я, значит, жарю блины на кухне, а рядом эта мелочь на полу сидит. В пиале ещё немного теста оставалось, на сковороде жарился один, дай, думаю, схожу за телефоном. Возвращаюсь – а там… – он не договорил, хватаясь за живот, а после и вовсе падая с кровати.       Дикий хохот разносился по всей квартире, я же лежал и ждал, пока он продолжит. Но договаривать он не собирался, зато поднял руку с мобильным, на котором был изображён мой кот рядом с опрокинутой на пол миской и с тестом на мордашке. Я пару секунд вглядывался в фото, после чего не выдержал и тоже тихо захихикал в подушку. Колю же, по всей видимости, уже разрывало от смеха, потому что к нему добавились ещё и громкие хлопки по коленям.       – Я и не знал, что ему нравятся блины! Особенно в сыром виде! – донеслось из его уст.       – Может, он тебе помочь хотел? – с улыбкой спросил я, зевнув и тут же вздрогнув.       Провалявшись в постели ещё с минуту, я решил, наконец, встать, потому что желудок мой настойчиво урчал, а ещё стоило бы прибраться дома и сделать домашнее задание, ибо в школе пропустил я довольно много.       – Эх, Федя-Федя, – покачал головой Коля за моей спиной, расчёсывая мои волосы и заплетая мелкие косички, пока я чистил зубы. Я вопросительно взглянул на него. – Не платишь за услуги парикмахера, дармоед.       – Так ты же мой муж, нет? – ответил я, открыв кран и принявшись умывать лицо.       – Ладно, так и быть, в честь того, что мы женаты уже семнадцать часов, тебе скидку сделаю в сто процентов, – улыбнулся он, сцепляя заколкой волосы на моём затылке. – И вуаля! Посмотри, какой ты красивый! Все невесты на районе твои.       – Шедевр, – кивнул я, рассматривая свой новый образ в зеркале, пока мой стилист оценивал проделанную им работу. В целом, получилось и вправду неплохо, если бы не моё заспанное лицо. – Хоть на свадьбу с такой причёской.       За завтраком я сидел молча, слушая бесконечные монологи своего товарища. Я не переставал задаваться вопросом, когда он успевал переживать всё то, о чём потом мне рассказывал часами. Но, тем не менее, его повествования слушать было приятно. Он не использовал такие выражения, как «типа» или «короче», речь его была красивой и грамотной, невольно возьмёшь и заслушаешься. Но бывало и такое, что он оборвёт рассказ минутным смехом или вдруг задумается, однако ни ему, ни собеседнику, это ни в коем разе не мешало.       После трапезы он ушёл домой, пообещав позвонить мне вечером, а я снова остался дома один. Странное, однако, чувство, сродни опустошению. Как же я его ненавидел. Я убрал со стола, вымыл посуду, прибрался в доме. Благо, в квартире было более-менее чисто, поэтому мне оставалось только протереть пыль, полы и зеркала. После этого я наспех сделал домашнее задание; проще говоря, обычный выходной день подростка. Правда, сейчас вторник, но меня это не заботило. Чувствовал я себя хорошо, и уже завтра собирался вернуться в школу; к тому же, пропускать конец четверти в мои планы не входило.       Остаток дня я провёл за чтением маминых бульварных романов, просмотром третьей серии того турецкого сериала и попытками приготовить печенье. И почувствовал себя сорокалетней женщиной.       – Ты поел? – сразу же спросил Коля, как только я поднял трубку.       – В процессе, – ответил я, жуя плод своих трудов, одной рукой держа противень, а между плечом и ухом зажимая телефон.       – Что ты ешь?       Я немного замешкался, освобождая руку.       – Изысканное изделие из теста и шоколада, запечённое в духовке за пятнадцать минут при температуре сто восемьдесят градусов.       – Форма Вашего ответа, сударь, несколько иначе воспринимается моим мозгом, а потому, будьте добры изъясняться проще.       – Печенье я ем. Сам испёк, – изрёк я с ноткой гордости в голосе, захлопнув дверцу духовки. От выпечки исходил приятный аромат, я демонстративно вдохнул побольше воздуха и удовлетворённо промычал. – Красота…       – Рановато я ушёл, – рассмеялся он, но после тут же упрекнул меня. – На голодный желудок ешь, да? Анорексией хочешь заболеть?       – Почему же? Я поел остатки пельменей, которые ты вчера сварил, – соврал я и сам удивился правдивости своих слов.       – Там штук пять оставалось от силы.       – Мне этого хватило, не переживай.       – Федя, ты три дня нормально не ел, чего тебе там хватило?!       – Не кричи в ухо, – фыркнул я, а после язвительно добавил. – Зато тебе будет легче носить свою жену на руках, я прав? Да и к тому же, откуда ты знаешь, как я питался последнюю неделю?       – Ты дурак, скажи мне? Ты себя в зеркале видел? Мало того, что низкий, так ещё и худой, как спичка. Если тебя отправить к первоклассникам, ты там потеряешься среди них! И ищи тебя потом по мешкам под глазами.       – Было бы неплохо, я бы экзамены не сдавал… – мечтательно улыбнулся я, облокотившись о подоконник.       – Лентяй, – он цокнул языком, а после недолгого молчания добавил. – Вкусно хоть?       – Ещё бы, – ухмыльнулся я, любуясь зимним закатным небом, рассечённым самолётной полосой.       Мы проболтали ещё полтора часа, после чего у меня села зарядка и телефон резко выключился. Перезванивать он мне не стал, лишь написав, что у него появились дела, а я и не настаивал. К тому времени мама уже вернулась домой.       Ещё час мы с ней пили чай, разговаривая обо всём на свете. Она всё нахваливала испечённое мной угощение, я же интересовался её делами на работе. Она заметно похорошела: круги под её глазами исчезли, лицо приобрело естественный оттенок, на нём стала чаще играть улыбка. И я был счастлив за неё. Моя же физиономия не перетерпела никаких изменений, и я как был похож на мертвеца, так и оставался. Я рассказал ей о том, что завтра собираюсь пойти на концерт, на что она лишь потрепала меня по голове и ярко улыбнулась, пообещав мне на выходных вместе куда-нибудь сходить. Я, разумеется, согласился, после чего, вымыв посуду, отправился к себе. После разговора с ней на душе остался приятный осадок, учитывая, что в последнее время мы несколько отдалились друг от друга.       В комнате я распустил косички, сделанные утром Колей, о которых я благополучно забыл и вспомнил лишь тогда, когда над ними похихикала мама. Взглянув в зеркало, я со вздохом обнаружил, что теперь похож на барашка, настолько завились мои волосы, и отправил фотографию Коле. Ответ себя долго ждать не заставил, и уже через пару минут он прислал мне голосовое сообщение со своим смехом и парой шуточных комплиментов. Я улыбнулся, отложив телефон в сторону, и принялся расчёсывать чуть спутанные пряди, попутно поглядывая в сторону окна. На улице сгустился туман, да настолько плотный, что соседнего здания не было видно, и мне тут же стало не по себе.       Я снова взял в руки мобильный и позвонил товарищу по видеосвязи. К счастью, трубку он взял сразу.       - Ты дома? – обеспокоенно спросил я, глядя на жующего бутерброд товарища. Он с ухмылкой кивнул, после чего, сглотнув, ответил:       - Ты переживаешь за меня, это так мило. Я дома и идти сегодня никуда не собираюсь. Погодка не та. Видел, что на улице творится?       - Видел, вот и звоню, - цокнул я языком, пригладив лезущие в лицо пряди назад. – Мы же завтра идём на концерт, да?       - Спрашиваешь! Я нам лучшие места взял, - похвастался он, маша перед камерой двумя билетами. – В седьмом ряду в самом центре.       - Ты ненормальный, Коля, - ответил я, будучи в лёгком шоке.       - Я знаю! – весело воскликнул он, подперев голову рукой и отпивая чай из кружки.       Когда он успел это провернуть, я не знал. Но с полной уверенностью мог сказать, что он сумасшедший. Потому что шанс взять билеты на такие места – один на миллион!       Время клонилось к десяти, а мы всё разговаривали. Туман за окном стал гуще, к нему добавился ещё и снегопад, и вскоре видимость стала практически нулевой. Я улёгся на кровать, прислонив телефон к стене, и стал просто слушать собеседника. Его голос убаюкивал, из-за чего глаза мои медленно слипались, и уже через десять минут я спал крепким сном.       24 декабря.       Проснулся я от звона будильника, надоедливо бьющего по ушам, и, отключив его, лениво потянулся. Позвоночник громко хрустнул, на что я тяжело вздохнул и принял сидячее положение, уставившись на загнутый уголок моего ковра. Я чувствовал себя выспавшимся, голова наконец-то перестала болеть, однако обыденная утренняя усталость всё равно присутствовала.       Я умылся, позавтракал двумя кружками чая и бутербродом, не забыв покормить и кота; вспомнил, что форма моя так и осталась лежать в стирке, и вновь надел чёрную рубашку с тёмными джинсами. Волосы, которые за ночь успели выпрямиться, я собирать не стал, просто хорошенько их расчесав, а после взглянул в зеркало. Пора вливаться в обыденное русло.       ***       - Ой-ой-ой, кто пришёл! – радостно воскликнули за моей спиной, когда я вешал куртку на крючок, да настолько резко, что меня передёрнуло от неожиданности. Обернувшись, я увидел своего товарища, сразу же заключившего меня в крепкие объятия. – Тебя, друг мой сердечный, не видел я сто лет! Ответь, считал ли ты часы до встречи нашей или нет?       - Мы же сутки назад только виделись, Коля… - прохрипел я, обняв его в ответ.       - Целые сутки! Представляешь, что могло произойти за это время? Ты мог утопиться в ванне, выпасть из окна, на твой дом мог обрушиться метеорит, атомная бомба, инопланетяне, ещё что-нибудь!       - Заканчивай спектакль, артист, - произнёс я, усаживаясь на своё место.       В классе помимо нас больше никого на тот момент не было, так как приходил всегда первым я, а после меня и Гоголь. До начала урока мы часто сидели в библиотеке, либо читая книги, либо играя на компьютере в игры для двоих, что, кстати говоря, являлось причиной наших постоянных опозданий. Однако сегодня, как утверждал Коля, она была закрыта, так как библиотекарь уехал на семинар.       - Ну всё, смерть, - пожал я плечами, коротко вздохнув.       - И не говори, - подхватил он, подперев подбородок рукой.       О причине моего долгого отсутствия в школе никто не знал, а если кто и спрашивал, я лишь отвечал, что болел. Если так подумать, то я даже не врал, а просто кое-чего не договаривал. Им этого знать необязательно, а я лишних сплетен не любил, особенно, если они касались меня.       На большой перемене мой товарищ снова принёс мне чай и пирожок с вишней, и я в который раз мысленно карал себя за отсутствие денег в кармане. А он в который раз лишь смеялся с моего беспомощного выражения лица.       - Федь, помоги с кроссвордом… Синоним к слову «Банкрот», «Нищета», пять букв, - обратился он ко мне на шестом уроке литературы.       - Фёдор, - изрёк я, понизив голос. Он со вздохом отложил лист с головоломкой, потерев переносицу.       - Мы же с тобой уже разговаривали на эту тему…       Я лишь молча забрал у него кроссворд, вписав карандашом в нужный столбец свою фамилию и вычеркнув «неправильные» буквы из уже занятых клеточек. Он на это только цокнул языком, покачал головой и отвесил мне лёгкий подзатыльник.       - Такое чувство, будто я тебе виллу с яхтой в Швейцарии оплачиваю.       - Если сосчитать стоимость всего, за что ты платил до сегодняшнего дня, то этого вполне хватает, чтобы выкупить Антарктиду.       - Ну, вот видишь, какой ты богатый. Так что не болтай мне тут, - улыбнулся он, забрав лист обратно и стирая написанное мною слово. – Если уж так сильно хочется вернуть долг, то свозишь меня как-нибудь на Алтай.       - Обязательно свожу.       ***       На концерт он вырядился, как на парад: надел свой излюбленный чёрно-белый пиджак, чёрные брюки и кучу всяких побрякушек, перечислять которые пришлось бы лет пятнадцать. И даже уличные ботинки ни капли не портили этот сногсшибательный образ, на фоне которого остальные гости просто меркли. В основном это были взрослые мужчины в строгих деловых костюмах с их прекрасными спутницами в вечерних платьях. И все они до того были одинаковыми, что хотелось смеяться. Кажется, мы здесь были единственными подростками, к тому же, сильно выделявшимися на общем фоне, потому что я то и дело ловил на себе частые чужие взгляды.       Холл был украшен кучей мишуры и дождиков, колонны были увешаны гирляндами, а посередине стояла большая искусственная ель. Я внезапно понял, что у самого меня дома ёлка всё ещё не наряжена и сделал заметку у себя в голове, чтобы позже это исправить. И пусть Новый Год мы, как обычно, будем встречать у тёти, нарушать традиции, устоявшиеся испокон веков, было нельзя. Или можно?..       -Эх, Федя-Федя, ну кто так одевается на официальное мероприятие? Хоть бы рубашку надел, что ли, - упрекнул меня Николай (тут уж просто Колей его никак не назовёшь).       - Может, мне ещё платье с меховым воротником надеть и кудри завить?       Я, в отличие от него, заморачиваться не стал и просто выбрал то, что попалось первым, а именно чёрный свитер и такого же цвета штаны. Ещё я помыл голову и расчесался, почистил зубы и отстриг отросшие ногти. Неужели этого мало, чтобы выглядеть, по крайней мере, приемлемо?       - И вообще, пошли уже, скоро начало, - перевёл я тему, направившись в сторону зала и услышав за собой недовольный вздох.       Пройдя проверку билетов, мы тут же оказались внутри и направились в сторону своих мест. Сказать, что зал был красивым, это не сказать ничего. Высокий белый потолок и широкие бордовые стены, ровные ряды кресел, поднимающиеся всё выше по мере удаления от сцены и огромные колонны по её бокам. На самой ней в четыре ряда выстроились стулья для музыкантов, а рядом – чёрное фортепиано.       - Коль, скажи честно, - обратился я к нему, когда мы уже уселись на свои места. – Сколько почек ты продал, чтобы купить билеты сюда?       - Не беспокойся, все мои внутренние органы по-прежнему у меня внутри, - рассмеялся он тихо, вальяжно закинув ногу на ногу. Сама Грация, ей Богу.       Тут свет погас, а на сцену начали один за другим выходить артисты и артистки в красивых чёрно-белых одеяниях. Следом вышел дирижёр, и по залу прошлась волна аплодисментов. Синхронности движений музыкантов можно было только позавидовать, настолько слаженно они работали, будто единый организм, причём роль у всех была разной. Пальцы пианиста плавно танцевали над клавиатурой, смычки скрипачек и виолончелистов будто летали над струнами, а жезл в руке регента описывал в воздухе замысловатые, хаотичные узоры, понятные одной лишь группе и ему самому.       Многие из мелодий, что играли в этот вечер на сцене, я знал наизусть, некоторые слышал впервые, однако все я слушал с замиранием сердца, совершенно абстрагировавшись от внешнего мира. Существовали лишь я и оркестр. Время потеряло всякий смысл, равно, как и пёстрая, неизвестная мне компания, сидящая позади меня и, я уверен, пришедшая сюда явно не музыкой наслаждаться.       Я, несмотря на свою любовь к музыке, никогда не бывал на подобных мероприятиях. И для меня это было каким-то чудом, давней детской мечтой, которая теперь, наконец-то, сбылась. Я никогда не испытывал того, что сейчас, подобно волне, захлестнуло меня с такой силой, что становилось тяжело дышать. Это было чем-то непостижимым и воистину прекрасным, сродни волшебству. И я благополучно забылся в этом великолепии сочетаний звуков и мелодий на целых… А чёрт его знает, сколько времени прошло.       В самом конце, когда отыграл завершающий аккорд, зал взорвался бурными овациями, а я всё никак не мог прийти в себя. В голове всё ещё играла последняя мелодия, а сердце бешено стучало в груди, гулким эхом отдаваясь в ушах. Эйфория, что охватила меня с ног до головы, никак не проходила, и я, словно утопленник, тонул в океане восторга и счастья.       Когда шум в зале и ушах стих, кто-то потряс меня за плечо. Я повернул голову в сторону своего товарища, сидящего подле меня и широко улыбающегося, и понял, что всё это время крепко сжимал его ладонь в своей. А ещё я понял, что плачу. Мокрые дорожки слёз тянулись от уголков моих глаз до самого подбородка, я почувствовал себя ребёнком.       Всё время до выхода из здания мы не проронили ни слова. Меня всё ещё переполняли эмоции, а он давал мне возможность эти эмоции пережить и обуздать. И лишь на улице, когда в нос ударил свежий морозный воздух, я вдохнул полной грудью и на выдохе прошептал:       - Это было… было…       Ничего подобрать я так и не смог, да и не нужно было: мы оба понимали, как это всё было. Волшебно, прекрасно, удивительно, чарующе, великолепно. Слов не найти. Тело моё находилось здесь, но душой я всё ещё сидел в том зале наедине с оркестром и почти вживую слышал все мелодии, что звучали тогда.       В порыве почти детской радости я крепко обнял Яновского, сцепившего руки за моей спиной в ответ.       - Спасибо, Коль… - в сердцах прошептал я, слегка улыбнувшись. Я понимал, что он всеми силами пытается вытащить меня из той депрессивной каши, в которую я влип, и сказать, что я был ему благодарен, это не сказать ровным счётом ничего. Он жертвовал своим временем и средствами, лишь бы видеть улыбку на моём лице, которую я старался показывать ему как можно чаще, чтобы он знал, что все его труды не пропадают зря. И я был до слёз счастлив иметь такого друга, как он.       - Всегда пожалуйста, - тихо раздалось из его уст, а после мы медленно побрели в сторону наших домов.       Ночью я, будучи под сильным впечатлением, почти не спал, а вечер этот я запомнил на всю жизнь.       27 декабря.       - Эх, Федя-Федя, - покачал головой Коля, оглядывая мою квартиру. – К празднику совсем не готов. Даже ёлка не стоит!       От идеи ставить искусственное дерево дома мы с мамой отказались, ссылаясь на то, что в новогоднюю ночь нас дома всё равно не будет, соответственно, и переживать не о чем. Но, видимо, он с моей точкой зрения соглашаться не собирался, потому что я рта раскрыть не успел, как он уже копался на моём балконе. И вот уже через несколько минут посреди зала стояла большая и пышная ель, а рядом – коробка с игрушками и украшениями.       - Помогай, чего расселся? – он скрестил руки на груди, глядя на меня не то с недовольством, не то со скепсисом, из-за чего мне пришлось-таки встать с дивана и присоединиться к его бессмысленной задумке.       За окном ярко светило утреннее солнце, деревья были белыми-белыми, а с площадки доносился детский смех. Вот только мне было не до веселья, ибо праздник праздником, но наряжать колючее дерево я сейчас хотел в последнюю очередь.       - Зачем, если меня здесь не будет? – спросил я наконец, копаясь в коробке. – Это не имеет смысла.       - Для поддержания новогодней атмосферы в доме и соблюдения традиций.       - Такая атмосфера праздничная, сейчас задохнусь… - фыркнул я, накидывая мишуру на пушистые ветви. Ребячество.       Полчаса бесконечных шуток, споров и разговоров пролетели незаметно, и вскоре над результатом оставалось только удовлетворённо вздыхать, подперев голову рукой. Хорошо, признаю, получилось и впрямь неплохо. Мы отодвинули её к углу комнаты, подключив гирлянду к розетке, и разноцветные огоньки тускло замигали четырьмя оттенками.       - Погоди, то ли ещё вечером будет, - похлопал меня по спине Коля, убрав пустую коробку из-под шариков за диван. – Кстати, Федя, а что ты подаришь мне на новый год?       - Ну, как обычно, - язвительно улыбнулся я.       - Закопать меня в сугроб – это не подарок! – нахмурился он, вновь скрещивая руки на груди.       - А что ты подаришь?       - О-о, у меня для тебя есть просто прекрасный подарок, - он тут же засиял, сцепив пальцы в замок.       - Что ж, буду ждать, - усмехнулся я в кулак, примерно представляя, что он имел ввиду.       Весь вечер я с наушниками в ушах проходил по магазинам, пытаясь выбрать что-нибудь для мамы и Коли. Цены резко возросли, а людей было слишком много, из-за чего с этим у меня возникли некоторые сложности, но, в конце концов, выбор мой пал на белого плюшевого медведя и две небольшие книги.       Ничего интересного в целом не произошло, если не считать того, что я два раза упал по дороге домой, помог одной бабушке донести пакеты до дома и поздравил кактус, стоящий на подоконнике в подъезде на втором этаже, с наступающим Новым Годом. Коля бы одобрил мой поступок.       31 декабря.       Через шесть часов праздник, а я ни сном, ни духом. Зато как сладко поспал! И всё равно новогоднего настроения у меня не было, даже после того, как я съел три мандарина и посмотрел по телевизору «Иронию судьбы…». Такое чувство, будто чего-то не хватало. Вернее, кого-то. Да, именно, я вдруг понял, что без Яновского Новый Год встречать я не хотел.       С мамой мы поздравили друг друга ещё с утра; я получил от неё коробку шоколадных конфет и новый плеер с кучей закачанных туда оркестровых мелодий. И радовался, как дитя малое, честное слово.       Я всё никак не мог подойти к ней и спросить разрешения остаться дома, потому что контактировать с родственниками желания не было никакого, а ещё я хотел позвать к себе Колю. И, наверное, ломался бы так до самого выхода из дома, если бы не внезапный стук в дверь.       - Здравствуйте, глубокоуважаемая тётя Мария! Во-первых, поздравляю вас с Новым Годом и желаю всего самого наилучшего! А во-вторых, разрешите мне забрать вашего сына до следующего года? – весело проговорил внезапный гость, при этом протягивая моей маме, что открыла ему дверь, небольшую статуэтку полярной совы.       - Привет, Коленька, - рассмеялась она, пропуская его в дом. – Спасибо большое! Если Федя не против, то конечно, можете остаться тут.       - Можно? – выглянул я из ванной с улыбкой и полотенцем на голове.       Мама кивнула, продолжая улыбаться, а я только прикрыл дверь и победно вскинул руку вверх. Помните, я упоминал, что этот праздник встречать не хотел? Так вот, я резко и неожиданно для самого себя передумал.       ***       - Плюшевая акула! – восторженно вскрикнул я, вскрывая подаренный мне Колей бумажный свёрток. – Она же стоит половину бюджета страны, дурачок!       - Ты можешь хоть один раз не думать о цене подарка, а? – улыбнулся он, открывая мой подарок и так же радостно восклицая. – Ну вылитый!.. – он запнулся на пару секунд, вызвав на моём лице обеспокоенный взгляд. Не дай Бог, ему не понравилось. - Андрей?       - Почему Андрей?       - Не знаю, вот смотрю на него и вижу Андрея, - изрёк он, глядя на игрушку. – А ты как назовёшь?       - А обязательно должно быть имя? Можно просто Рыба… - задумчиво произнёс я, повертев её в руках.       - Ну, Рыба, так Рыба, - рассмеялся он, усадив медведя на диван. Как маленькие, ей Богу.       Стол мы решили не накрывать, условившись, что при желании есть будем на кухне. Коля всё приговаривал, что наконец-то настал день, когда я съем хоть что-то помимо чая и куска хлеба с маслом и напевал что-то про «Рыбу моей мечты», на что я только недовольно фырчал. И, тем не менее, салаты, приготовленные нами же, оказались отменными.       Мы любовались фейерверком из окна, словно дети, с восторгом и предвкушением праздника, смотрели советские фильмы по телевизору, выпили около восьми стаканов чая и просто разговаривали. После боя курантов, успешно запитого нами очередной кружкой, и традиционного пения гимна, мы с чистой душой отправились в комнату смотреть «Великолепный Век» в свете гирлянд и под приглушённые звуки салюта за окном. Лучшего праздника и быть не могло.