Всего лишь человек

— Мой Цезарь. — Прозвучал сквозь его дрёму покорный, но настойчивый и твердый голос. Слипающиеся глаза медленно открылись, чтобы увидеть морщинистое лицо человека в красно-жёлтой броне. Люций, разумеется. Никто бы другой, кроме убийц, просто не осмелился бы будить его, внушающего ужас и вместе с тем божественное благоговение Цезаря. Даже «великий» Ланий вряд-ли решился на то, что прямо сейчас делал Люций с совершенно невозмутимым лицом, терпеливо ожидая, пока сын Марса сможет до конца придти в себя, сбрасывая остатки сонности. — Что ж. Говори, Люций. — После короткого кашля, Цезарь не спеша приподнимаясь с кровати и разминая свои стареющие кости привычной ещё с детства зарядкой. — Прошу извинить меня за то, что я посмел прервать ваш сон, мой Цезарь, однако я вынужден был это сделать, ибо этим утром вы не проснулись в раннее привычный срок и я действовал согласно вашему указанию на эти случаи. — Отчеканил буднично-спокойным, если не назвать равнодушным, голосом преторианец. — Хм, значит, час? Хоть в последнее время Цезарю и приходилось часто недосыпать из-за неотложных дел зарождающегося государства, но потеря такого времени было раздражающе неприятным, совмещаясь с думами о том, сколько дел успело накопится за тот срок, что сон отнял у него. Да, тот был важен, и как человек, что был вполне себе неплох в медицине, он понимал, что недостаток сна вполне закономерно привел его к такому итогу, ведь организму не объяснишь всю неотложность дел Легиона, нет, он думает прежде всего о своем личном благополучии без учета мнения самого Сына Марса. Однако тело было именно его и разум твердил очевидную истину, гласящую, что поблажек для собственного тела пока быть не может, пока самые важные дела ещё не сделаны и только после них станет приемлемым думать, чтобы нагнать упущенные часы сна. И оттягивать более дела эти он не станет. — Тогда Ричард Кроули уже прибыл к нам? — От произнесенного имени Цезарь невольно хмыкнул: хитрый, энергичный, прагматичный, все три качества сослужили бы этому человеку хорошую службу как фрументарию, однако он был никем иным, как влиятельным аризонским торговцем, успешно служащим Легиону даже несмотря на то, что его не слишком влекли идеи Pax Romana. Но это отнюдь не помешало выбрать именно этого человека в качестве его первого советника, что не был родом из военных рядов Легиона и никак не отвечал за эту составляющую зарождающегося государства. В конце-концов тот был умен, влиятелен и его интересы, выражающиеся в торговых путях, от которых и шло в том числе его личное благополучие, вполне соприкасались с интересами Легиона, за которые Цезарь и отвечал, при этом отнюдь не будучи в восторге от возможной встречи. Нет, в отличии от других, он не питал к Кроули отвращения или презрения. Да, в какие-то моменты он был раздражающим и с ним всегда стоило быть внимательней, однако, властитель трех штатов более чем привык к таким людям, не испытывая с подобным проблем. Дело было в самой утомительности всяких детальных разговоров, касающихся торговли и дел торговой палаты, созданным тем же Кроули, каждый раз выбирая из Цезаря драгоценную энергию, нужную и для других дел. А этой энергии оставалось в нем все и меньше… — Да, он как раз прибыл недавно и ожидает вас, мой Цезарь. — Хорошо, тогда передай, что я могу его принять. — Махнул рукой сын Марса, постепенно одевая на себя привычное одеяние, без которого его видел только сам Люций. Подобное казалось слегка забавным: иногда Цезарь представлял, какими могли быть мысли его верного преторианца при виде своего господина в подобном облике, в котором покоритель 86 племён был не больше, чем человеком — постепенно лишающимся седых волос, с многочисленными шрамами на обвисающем теле, с трудом сохраняющим свой мускулистый вид, с полным морщин и тёмных кругов от малого сна лицом, а так же страдающим от головных болей. Самому было порой противно понимать свое состояние, но вслед за этим шло неизбежное понимание, что все люди так или иначе к тому придут, а значит противиться или выражать к этому презрение было лишь глупостью в желании вернуть прежние времена, когда тело было полно юношеской энергии и ещё не ломающимся от полной напряжения с превозмоганием жизнью. А вот Люций…что он думал, видя его таким? Не сидящим на троне в раздумьях над делами Легиона, не убивающим силовой перчаткой очередного провинившегося, не равнодушно слушающим или читающим отчеты покорных его воле людей, не триумфально шедшим среди боготворивших его, а лежащим в кровати в одной белой рубашке и с трудом терпящем терзающие голову боли уставшим стариком, которым Цезарь себя уже давно чувствовал и выглядел соответствующе, когда он мог наконец-то вновь стать человеком, не стесняясь порушить созданные давным-давно образы. Чувствовал ли его защитник разочарование в нем? Удивление…или, может, даже презрение к властителю трех штатов, которого мог с легкостью убить прямо сейчас? Возможно что-то из этого он чувствовал, да, скорее всего чувствовал, когда впервые увидел своего Цезаря таким…приземленным и человечным. А сейчас же Цезарь находил в его глазах нечто другое — почтение и понимание, вот что в них было. Это не было фанатичное поклонение, как у жрецов Марса или воинов его Легиона, не было уважение или ненависть со страхом, как у присоединившихся тем или иным способом к Легиону вождей, не звериная преданность и попытка следовать за его идеями, как у мясника Лания, не было восхищение и желания подражать, как у хитреца Вульпеса. Нет. Почтение, словно к отцу, что дал им все, что они сейчас имеют, кто отдал ради этого все и которому они хотят воздать тоже самое. А вместе с ним и понимание, да, ведь Люций, хоть и был моложе, но тоже уже далеко не тот, кто когда-то одолел первого командира преторианцев, тоже пройдя долгий и измотавший его путь, что, возможно, и позволяло ему чувствовать понимание усталости и старческой слабости властителя Аризоны, которую он позволял показывать только в присутствии верного преторианца, прекрасно зная, что остальной Легион не потерпит от него подобной слабости, которую он и сам презирал. — Как скажете, мой Цезарь. — Кивнул седеющий воин и уже намерился уйти. Оставшись на полпути, он, не сумев скрыть в голове беспокойство, тихо добавил. — Однако…все же посмею сказать, государь, что, учитывая ваше здоровье, то возможно будет лучше, если в ближайшие дни позволите чаще отдыхать или хотя бы спать. — Люций, я приветствую твою неравнодушность, однако напомню тебе, что мое здоровье все ещё крепко. — На это преторианец лишь снова кивнул и покинул его после этих слов.

***

Как и ожидалось, встреча с Кроули вышла скучной и надоедливой: в затронутых им вопросах не было ничего нового, однако необходимость их обсуждать и решить была очевидной для них обоих, заставив властителя Аризоны лишить себя нескольких часов в обсуждениях и дальнейшей бумажной волоките, официально скрепляющей принятые государем решения. Впрочем, там был и свой положительный момент в виде щедрого завтрака, обеспеченного за счет финансов самого торговца. Да, при желании Цезарь мог бы себе обеспечить даже ещё более вкусные блюда. Но, во-первых, он никогда к подобному не стремился, привыкнув ещё с детства к сытной, но «бедной» еде, а во-вторых на подобное попусту было жалко всякого времени, которое было глупо использовать подобным образом. И в дальнейшем сын Марса ещё раз мысленно поблагодарил своего советника за сделанную им услугу, вскоре привычно погрузившись в ожидающие его внимания дела, не оставлявшие времени для даже небольшого перекуса вплоть до начала захода солнца, когда финальные детали будущей мексиканской компании были обсуждены и он смог позволить себе вернутся в собственные покои, устало прижавшись спиной к спинке деревянного стула. Но этому мимолетному наслаждению как всегда мешала противная ноющая головная боль, что была с ним на протяжении всех последних часов, от неё лишь частично спасали припасенные лекарства. Все, что оставалось, так это смиренно ждать окончания надоедливой боли, превращая заслуженный отдых в самую паршивую часть каждого дня. И каждый раз это противно напоминало о том, что сколько бы его фигуру не обожествляли, он был не более, чем человеком, беспомощно терпящий мучающую его голову боль, колоколом отбивающую его последние годы, месяцы, дни. Боль нельзя заставить висеть на кресте, её нельзя запугать, нельзя заставить подчиняться, нельзя изгнать прочь или укрыться от неё легионерами. Вся имеющееся в руках власть и сила была бесполезна, приводя вновь к раздражающей мысли о собственной беспомощности и слабости, которую сам же Цезарь запрещал, прекрасная зная, что та ведет к гибели. Но какова ирония, теперь слабость росла в том, кто был основателем и вождем этого самого Легиона, медленно стареющим и затухающим под весом собственной власти, обязывающей намного большим по сравнению с тем, что та давала. «Нет, я не слаб.» — Зло прервал собственные мысли он, внезапно осознав тон своих рассуждений, ведущих к опасно-разрушительным выводам. — «Слаб я был прежним. Слаб я был будучи Эдвардом Сэллоу, но тот давно мертв, уступив место мне, Цезарю, покорителю 86 племен Аризоны, Нью-Мексико и Колорадо, тому, кто выковал из этих дикарей то, чему вскоре не сможет противостоять даже сама Республика. И даже сейчас я сильнее, чем когда-то мог себе представить, что не изменит никакая боль и время.» Верно, он знал, что это правда. Ведь кем была та же Танди в последние годы своего правления? Она была силой, она была тем, на что молилась вся Калифорния, признавая, что никакой возраст не стер её ум, прозорливость и харизму, хотя внешне это была не более, чем сухая старуха, что с трудом могла двигаться. Однако внешняя слабость была обманом, скрывавшим то, что было куда сильней любой винтовки, брони или робота. И таким же был Юлий Цезарь, его далекий тёзка, который проливал вражескую кровь вместе со своими воинами и взошел на самую вершину власти уже седым, покорил целую Галлию и в дальнейшем победил бывших союзников, доказав свою силу и право владения властью. И это же доказал уже он, когда-то сплотив Черноногов и сделав из них свой Легион, объединивший своей силой земли, о которых раньше его будущие легионеры даже не знали. Да, не он захватывал земли, но именно он вел тех, кто отдал в его распоряжения свои жизни и кто завоевал Аризону, Нью-Мексико и Колорадо, сломив всякое сопротивление, неважно, рейдера, дикаря, фанатиков или плутократов. И он же не стал ограничиваться этим, зная, что Легион может стать создателем куда большего, чем он является сейчас. Тем, что необходимо пустоши, что может быть другим выходом, нежели убивающая саму себя Республика и что останется в истории как процветающая Империя, далекая от ошибок своего вдохновителя, плутократий довоенного мира и того, что породила пустошь, вместе с собой оставив в этой истории. И выкует её он, Цезарь, в этом был его путь и с этим он войдет в историю, чему не помешает ни эта боль, ни его приближающаяся старость, ведь они были не более, чем раздражающими недостатками, к которым он мог привыкнуть и суметь игнорировать, так же, как сделали другие такие же люди до него и после. Однако сейчас ему требовался отдых, да, определенно требовался и вскоре все же ему придется прислушаться к совету Люция о том, чтобы на время позволить себе условные «выходные». Как ни крути, а ради собственного выживания это необходимо, да и в конце-концов с частью забот он уже разобрался и осталось немного перед тем, как самое важное будет сделано и Легион сможет эти пару дней обойтись без своего Цезаря. «Получится смешно, если даже этой пары дней хватит, дабы все погрузить в хаос.» — С иронией подумал он, насыпая в чашу с водой бледно-зелёный порошок и чашкой размешивая их в единую смесь. Вскоре закончив, Сын Марса без стеснения выпил до противного сладкий напиток и с тяжелым вздохом положил чашку обратно. Он уже и не мог упомнить сколько раз пробовал различные травы или медикаменты — но эта жижа, казалось, была самой противной из всех. — «Нет, подобная мысль идиотия. Пусть Легион все ещё имеет проблемы, но уже слишком много было сделано шагов, дабы его механизмы исправно работали сами по себе.» Чтобы не говорили разнообразные в своей тупости люди, он не был слепым дураком, не понимающим уязвимости созданного им творения. Проблемы были — с экономической зависимости Легиона от добываемой добычи, до банального обеспечением логистики по всей непростой местности трех штатов. И пускай полностью решить большинство проблем было невозможно до построения полноценного государства, однако первые важные шаги были им давно сделаны, вроде обеспечения верности плутократских элементов в виде тех же торговцев с латифундистами, от которых попусту было невозможно отказаться, введения законов в его «Кодексе Цезаря», стройки новых дорог взамен разрушенных магистралей довоенного мира, орошения засушенных земель и тем самым улучшение положения сельскохозяйственного вопроса, основание новых городов с деревнями, строго следующих суровым, но необходимым требованиям его Легиона, дабы взамен на динарии, продукцию и верность получать безопасность, рабочую силу, а так же возможность развития и доступ к тем же богатым торговцам Феникса, уже не говоря о осторожных попытках внедрения наемного труда как альтернатива рабскому. Да, здоровье точно не скажет ему спасибо за эти и многие другие его старания, как и те, кого ему пришлось отправить на кресты, корм собакам или попусту изморить ради постройки тех же дорог. Однако властителю трех штатов было плевать: цель его была куда важней и результаты оправданы, обеспечивая Легион необходимыми реформами, что делали его куда смертоносней, стабильней и упорядоченным, чем раньше, заодно давая почву уже для обеспечения будущей цели построения Империи, которая обречена превратить пустоши вновь во владения людей, свободных от всякого яда плутократии, раздора или крушения наподобие своего древнего прототипа. И первые ростки этого будущего уже были видны его глазам, подпитывая решимость. Дегенераты, разумеется, вопили о чудовищности Легиона и его самого, а порой и отчаянно выли, перемалываясь шагами его легионеров, перед смертью каждый раз говоря об обреченности проделанного им труда, вместе с тем обещая точно такую же по жестокости месть, что обратит его Легион в пыль на просторах истории. О да, с возникшей на губах ухмылкой Цезарь припоминал все эти угрозы, оскорбления и попытки поумничать перед ним от лиц самых разнообразных — начиная с первых вождей покоренных им аризонских племён, заканчивая правителем Денверской Федерации со старейшиной отделения Братства Стали. Конец всех их ожидал разный, но каждый раз лишь подкрепляющий то, что Легион был исторической неизбежностью их захваченных земель, будущим, сделавшим их куда большим, нежели чем если бы они продолжили копаться в собственной грязи, разрозненными и слабыми. Да и чем они были лучше его на деле? Та же жестокость, такое же лицемерие, предательство, коварство и при этом полная жадность, пренебрежение к благу собственных подданных или даже всего племёни, города или государства, приправленное плутократскими или просто дегенеративными идеалами, пронизывающими большинство живущих там людей подобно второй коже. Говорили многое, но все это было в их сути от начала и до конца. И все это можно было смыть только возведенной в абсолют жестокостью, только сломав хребет всему их обществу, идеям и нравам. Перековав их в тоже, что и Легион. Они выли о жестокости к ним, подобной той, что была у когтей смерти. В этом была правда, с которой Цезарь не спорил. Он всегда напоминал, что такова пустошь — язык жестокости господствующей силы тут давно пустил свои корни и те теперь слишком глубоки, дабы пытаться пробовать вырваться из них и действовать иначе. Это было нормально, в условиях, когда все разрушила или извратила война довоенных плутократий, оставив людей на грань выживания, в которой выжить можно только по праву самого сильного и хитрого. И сколько бы те же плутократы не говорили об своей цивилизованности, но, он давно усвоил, что они тоже говорят на языке жестокости, когда хитрость, обман и запугивание не срабатывают, а Легион же не стремился к подобному, нет, дабы показать свою силу они действовали на упреждение, используя язык пустошей на максимуме, дабы враги, союзники и свои же граждане помнили в своем страхе, кто здесь главная сила и каковы последствия неподчинения. История любит иронию, он понял это ещё давно, как на личных примерах, так и из текстов книг. Суть иронии прошедшей войны и созданных благодаря ней пустошей была в том, что для людей это было как катастрофой, так и спасением — шансом начать заново, будучи свободными от уже созданного в прошлом, что неизбежно вело все человечество лишь к вымиранию. Однако глупо было бы ожидать, что эти выжившие осознают открывшие им возможности, создав что-то лучше чем то, к чему они привыкли, будучи взращенными ещё плутократской Америкой. Дикари не знающие чего-то лучше, чем родо-племенной строй, дегенераты, верящие в идеалистические или просто безумные идеи, плутократы, пытающиеся повторять прошлое, которое и сделало пустоши пустошами, не говоря уже о тех, кто просто решил грабить и убивать ради набивания своего брюха — вот, что наполнило пустоши за эти двести лет. Было ли в нем разочарование от этого? Нет, он не идеализировал реальность, понимая, что условия не могли вдруг породить что-то принципиально лучше, а приобретенные знания добавили к этому то, что он увидел, что и в прошлом подобное уже было, а значит люди просто шли по протоптанной дороге, следуя давно сложившимся механизмам реальности и собственного сознания. Но в нем не было желание покорно следовать этой реальности, смирится или стать её частью, она ему была слишком противна ещё в юности, когда все тупая и гнилая суть НКР явила себя ему во всей красе, когда его же мать изнасиловал и убил офицер той самой армии, патриоткой которой она являлась, а за это этому самому офицеру было более чем ничего, даже несмотря на все его наивные попытки добиться какой-то «справедливости». Другие же идеи либо были схожи с этим зловонным, как навоз брамина, нутром Республики, либо вовсе дегенеративны или до смешного оторваны от фактической реальности. И история дала ему шанс, за который он крепко держится и сейчас. Шанс создать свое, суметь учесть ошибки других. Исправлять собственные ошибки нелегко, о, более чем нелегко, но, он, покоритель 86 племён, отнюдь не жалеет об этом. Ведь эти труды создали Легион, его Легион, что не взывает к американскому прошлому, что привел всех их к пустошам, а тому, что казалось бы было чужеродно, но на деле идеально прижилось к американской почве. Античность и пустоши были достаточно схожи в своих условиях, а Рим же показал, что именно его модель была наиболее удачной в античном мире и что важно для пустошей, она была самой сильной, хитрой и гибкой. И там же было расписаны причины римской мощи, давая уроки, который он будет помнить до самой смерти и успешно применяя их часть на текущем Легионе, который показал верность его личных и книжных суждений. — Хф, кажется, успокоилось. — Вдруг вслух невольно хмыкнул Цезарь, сначала не заметив за привычно начавшимися рассуждениями того, что мучавшая его голову боль утихла, вновь позволяя в полной мере думать. — Что ж, это обезболивающие действительно работает. Прошлые обезболивающие были отнюдь не такими. Нет, они лишь притупляли боль, но не убивали её полностью. Даже довоенные средства были не так эффективны, как их рекомендовали фениксийские торговцы. Впрочем, наивно верить им, не говоря уже о банальной просроченности лекарств, из-за которых те как раз и могли быть так неэффективны. Властитель трех штатов заинтересовано пожал губами, отмечая, что все же его опасения о возможном отравлении со стороны Дианы, из земель которой и пришло это обезболивающее, не сбылись. С одной стороны это естественно радовало и успокаивало, а с другой доставляло легкое разочарование — разумеется, его легионеры уже проверили действие этого порошка, поэтому он и позволил себе им воспользоваться, однако привыкнувший к покушениям, он ожидал запрятанную здесь отраву. Впрочем, могла ли пойти на такой шаг Диана? Такая мирная и боязливая по отношению к Легиону сущность, что построила на своих землях рукотворный мирок, в котором её последователи даже не желали воевать, отводя эту роль сделанным Дианой воинам? Да и это учитывая, что стабильность и сила окружающего их Легиона была им только выгодна? Риторической вопрос, естественно. Был шанс, что этот порошок был отравлен кем-то в Легионе, агентом ли НКР или желающим занять его трон. Цезарь на это мог только горько усмехнутся, гадая, как скоро тогда будет действие яда и кто же решился на такой шаг, исполнив мечту его врагов. Нет, он был спокоен — какой смысл в волнении, если это только помогает яду распространится по организму? Да и это была лишь вероятность, а не факт. Но несколько противоядий, хранившимся в его шкафу, сын Марса выпил, не желая умирать даже до того, как будет захвачен Новый Рим. Помогут ли они или нет он сможет понять уже спустя пару часов, а может на утру, если все же откроет глаза. Неважно, сейчас это было уже не так важно, дабы он об этом так сильно раздумывал. Будущее выяснится скоро, а пока же все, что ему нужно, так это тихий и полный покоя сон, в который Цезарь вскоре погрузился, едва ему стоило сомкнуть глаза.

***

Четыре года, долгих четыре года подготовок и реформ было потрачено ради того, чтобы смыть позор, исправить допущенную ошибки и наконец-то достичь того, к чему он так долго стремился. Разгромить Республику и завладеть богатствами, скрытыми в этой пустоши, а самое главное — найти его Легиону свой Рим, с которого все долгожданные планы смогут начать исполняться. Сын Марса как никто знал, что прямо сейчас его легионеры творят историю, которую вне зависимости от результата запишут в будущих учебниках наподобие тех, которые были ещё до Великой Войны. Вторая битва за Дамбу Гувера должна была поставить точку в его планах захвата Мохаве — либо триумф, наподобие того, который одержал его древний тёзка перешедший свой Рубикон, либо смерть на берегах уже его Рубикона. Разумеется, покоритель 86 сохранял при своих преторианцах привычное ему спокойствие, однако судя по их взглядам его внутреннее напряжение и волнение невозможно было скрыть, впрочем, в этот раз подобное вряд-ли можно было считать за слабость. Все же сейчас творилась история, Легион наконец-то показал всю накопленную мощь на стенах древней Дамбы и даже здесь было легко уловить масштабы всей царящей там битвы — вспышки разнообразных взрывов не утихали ни на минуту, привезенная в лагерь гаубица щедро выпускала из своего ствола снаряды со слышимым по всему форту грохотом, а подвезенные на этот случай радиооборудование с радистами напряженно работали, посылая приказы и отчеты прямо в Форт или Дамбу, под завязку заполненную воющими друг с другом людьми, трупы которых насчитывались уже наверняка сотнями, даже несмотря на то, что прошло лишь несколько часов с начала битвы. «Вот она, ода Марсу, над которой так старался Ланий и я.» — Подумалось Цезарю, который несмотря на пройденные годы, как завороженный смотрел на Дамбу сквозь линзы бинокля, сжимая подрагивающие пальцы с силой, от которой его костяшки стали белеть. Даже опуская значение самой битвы, подобное зрелище было захватывающим и для него, властителя трех штатов, впрочем, подобное было ожидаемо — битв с подобным размахом пустошь вряд-ли ещё видела. Когда каждую секунду умирали от потока пуль десятки людей, взрывы своих и чужих гранат, казалось, заполнили всю поверхность Дамбы, а полы ещё и щедро покрывались кровавой краской умертвленных тел, напоминая вновь, что война…война вновь заполнит эти земли, будучи всегда одной и той же, вне зависимости от целей, мест и людей, шедших умирать. «Впрочем, не в этом ли её очарование?» — Горько ухмыльнулся он, однако зная, что в глубине души отнюдь не разделяет это самое очарование, которое наверняка сейчас пропитывает его легат, скорее всего уже успевший вдоволь искупаться во вражеской крови. — «Интересно сможет ли он и в этот раз придти ко мне живым?» Это риторический вопрос, разумеется. Хоть величие Лания и было преувеличено впечатлительными легионерами, однако, Цезарь хорошо знал своего «Монстра Востока», дабы не испытывать глупые предрассудки, какими были у тех же командующих НКР по отношению к легату. И знал он то, что, как и предыдущий, этот был живуч, при этом имея и достаточно хороший ум, дабы понимать оправданность риска собственной жизнью в тех или иных ситуациях. Так что Ланий вернется к своему Цезарю, в этом не было никакого сомнения. Но вернется ли для триумфа или лишь для того, чтобы он в очередной раз продемонстрировал то, что бывает с теми, кто его подводит? Да, четыре года были потрачены его Легионом с умом. Расширившееся использование довоенных технологий, перековка стратегий и тактик, наладка снабжения и обеспечения легионерских масс новым снаряжением, полного тех же гранат с огнестрельным оружием самых разнообразных калибров, шпионские игры фрументариев, обеспечение баз на противоположном берегу, дабы растянуть войска Республики и иметь возможность для удара с нескольких направлений, подпитывание противоречий и проблем самой НКР, а так же многое-многое другое было проделано ради долгожданной победы. И обновленный Легион показал полезность этих стараний как в Мохаве, так и в походах на прочие земли, что не смогли выставить против этого ничего, с чем бы не справились его легионеры. Однако…победа все ещё не была гарантирована. Сын Марса понимал это даже в собственной самоуверенности — несмотря на свою плутократскую сущность, Новая Калифорнийская Республика все ещё была более чем сильна, поддерживаемая созданной ещё Арадешем с Танди основой, а так же богатством своих ресурсов, превосходящим все то, что даже сейчас имел его Легион. И хоть в Мохаве пронизывающая Республику гниль особенно хорошо себя показывала, но все же они имели опыт победы над Легионом, обеспеченной глупостью его прошлого легата, они тоже готовились, ведь знали, что эта битва произойдет опять. А теперь же эта битва бушевала, и что выживший чудом Кимбол с его цепным псом Оливером, что он сам с Ланием, не знали, какой будет её настоящий итог. Повторит ли его нынешний легат судьбу прошлого? И если да, то будет ли тогда у его Легиона ещё один шанс на то, чтобы добиться желаемого или это станет началом конца всех его стараний? Ведь это опять же был уже его Рубикон: слишком многие умерли, слишком многое было потрачено и слишком многое было завязано в его планах на Мохаве, дабы упустить его вновь, дабы возможно уже больше никогда не иметь шанса на победу, что станет ключом к падению всего НКР и созданию всей его будущей Империи. Да, Легион не падет, но тогда он потеряет свой основной шанс на то, чтобы стать куда большим, чем сейчас и это мысль, нет, не пугала, но тревожила и столь же сильно душила. Цезарь знал, что не только он понимает кровную необходимость этой победы — Ланий тоже, ведь это было куда больше, чем просто его вечное желание побеждать и проливать кровь во имя Марса вместе с риском потерять заработанное уважение с положением легата. Нет, от этого зависела вся его жизнь, которую он проведет либо в славе, либо в мучительной смерти, подобно его неудачливому предшественнику. Пример бывшего легата оказался очень удачен для желания его командиров не подвести своего Цезаря, что сумел найти пользу даже в таком позоре, который очернил весь Легион четыре года назад. Хотя и стоило признать, что подобное и доводило в том числе до беды, заставляя терять множество хороших легионеров из-за страха их центурионов перед его гневом. Но это было приемлемой ценой, что была куда лучше, чем если бы его хватка тогда дала слабину, показав как Ланию, так и другим возможность того, что они имеют право подвести покорителя 86 племён, если они имели высокий пост или были ему близки как люди. Нет, он не желал подавать такой ужасный пример, что как яд распространился бы по всему телу его Легиона, портя результаты стольких его стараний. «Хотя я и был бы рад, чтобы он застал этот момент…» — Возникла вдруг предательская мысль, от которой на языке почувствовался горьковатый привкус. Все же как бы Цезарь не старался, но память о сожжении прошлого легата навевала мыслям неприятно-горький оттенок, заставляя шевелиться его остатки подавленной совести, вновь напомнившей ему, что платой за устрашение собственных командиров было ничто иное, как смерть того, кто шел с ним с самого начала, даже до его ставления владыкой Аризоны, а после став его верным легатом, основательно поработавшим над религиозным вопросом Легиона и храбро ведущим легионеров даже в самые безнадежные бои, каждый раз возвращаясь живым и с победой. Но даже не казнь его как ценного соратника и военного командира душила так, как память о том, что помимо этого меж ними была и давняя дружба. О да, дружба, что началась одной тёмной аризонской ночью в начавшийся меж ними философской дискуссии, с которой они так увлеклись, что заснули только под рассвет, даже позабыв поесть свои стейки из геккона, которые другой Последователь Апокалипсиса, Билл, предприимчиво слопал за них. Но, впрочем, оба они не жалели об этом, ибо найдя в друг-друге увлекательных соперников, продолжили тоже, что и начали в ту ночь, постепенно узнавая сперва о своих взглядах, а затем и о друг-друге все больше, в конце-концов сделавшись из соперников сначала учителем и учеником, а затем и уже полноценными друзьями. И стоит отдать должное, Джошуа был не просто верным мормоном и любителем пофилософствовать, но так же отменным воином, благодаря которому их экспедиция вообще смогла забраться столь далеко в Аризону, а сам Цезарь не просто не умер, но и смог сохранить здоровье собственность ноги. Сын Марса тихо хмыкнул — спас ли его тогда Джошуа, зная, как обернется их дружба и что они создадут там, в Аризоне? Ответа на этот вопрос он не знал, но взамен помнил то, что бывший друг, в отличии от моралиста Билла, быстро встал на его сторону в отношении сперва обучения дикарей, а затем и концепции создания того, чем станет его Легион. Разумеется, это не погасило огонь их споров, отнюдь, лишь сделало его сильней, дабы в итоге в их споре они заложить идеи и философию их будущего творения, сделав из тезиса Цезаря о желании построить аналог римского государства на просторах пустоши и антитезиса Джошуа о построении «царства божьего» с карой для «богохульников» синтез, что стал сутью перекованных в единый Легион племён. Диалектика как она есть, не так ли? А дальше…дальше была кровь, как их, так и врагов, что буквально затопила Аризону, постепенно вставшей под созданное знамя быка. Даже на фоне их общей занятности их дружба продолжала жить, как и споры с развитием легионерской философии их совместными усилиями. Хотя оба они постепенно менялись: Эдвард Сэллоу был умертвлен и на его месте появился он, Цезарь, не знавший теперь милосердия, совести с человечностью, которая стала излишне мешать в развития растущего Легиона, что был вынужден затоплять все в крови, сжигать в огне и распинать на крестах ради сперва очищения всей накопившийся в пустоши грязи, а затем и устрашения ради верности собственных подданных, строящих на месте уничтоженного новое, уже не зараженное пороками плутократии или дикарства. Джошуа…что ж, он тоже убрал эти лишние детали в своем характере, но взамен его религиозность и упертость стали только сильнее, порой доводя даже до смешного, хотя это и давало свои преимущества, вроде того, что легионеры его первого легата никогда не стремились убежать, всегда готовые наиболее яростно ворваться в бой и при необходимости погибнуть всем составом. Но теперь это породило незнакомые ранее ему гордость и консерватизм, что в сочетании с упертостью никак не позволяли его бывшему другу изменить свою твердую позицию по какому-либо вопросу, склоняясь к компромиссу только при влиянии непосредственного властителя Аризоны, не говоря уже о нежелании принимать постепенно возникающие в армии перемены, нацеленные Цезарем на превращение его армии в то, что не будет уступать плутократским войска ни в едином аспекте, решительно перенимая не только свой, но и их опыт. Джошуа же не соглашался, о нет, будучи упертым как толсторог, но как будто этого было мало — стала видна проблема того, что влияние его бывшего друга стало опасно большим среди войска, отчаянно преданных уже прежде всего гордому легату, который будучи вторым лицом Легиона, неизбежно был его будущим наследником. Но, разве не римская же история показала, что наследники быстро могут устать ждать своего часа на троне, который они захотят занять…пораньше? А добавляя по прежнему христианские взгляды, консерватизм, упертость и гордость, риск повтора подобного становился с каждым годом лишь очевидней для Цезаря. Это была…неприятная ситуация, выхода из которых, очевидно, было только два и оба были отнюдь не слаще. Но все же, уступать никому, даже близкому другу и соратнику, властитель трех штатов вовсе не собирался, в конце-концов сделав свой выбор и начав ждать подходящего случая для того, чтобы так или иначе избавится от висящей в воздухе угрозы внутри самого Легиона. И подходящий момент нашелся, да, разумеется, Дамба Гувера. Что, как не она, должна была показать весь гений Джошуа, что подарит ему контроль над свежими территориями НКР? И как не это должно было стать поворотным моментом их невидимой борьбы за будущий трон? Он отнюдь не создавал и не желал поражения своему легату, ибо тогда это будет поражение всего Легиона, которое нужно будет упорно смывать, не говоря уже о ценности и важности в его планах пустыни Мохаве. Однако…никто ведь не отменял прискорбной смерти в самом конце этого сражения доблестного Мальпаисского Легата от случайной вражеской пули? Да, это было бы предательство, отнюдь не простое, а самого близкого ему человека после матери. Сын Марса соврал бы, если сказал, что это решение это сделано быстро, легко и не было подвернуто сомнениям. Сколько бы долго он не убивал в себе человечность, но так просто подобное он не смог принять, прекрасно понимая противную гадость своих мыслей и будущего поступка, пускай и чужими руками, от которых не мог в этот раз так легко отмахнутся. И никто ведь не знал об этом плане, кроме одного фрументария, присланного Цезарем под другой личиной к собравшимся войскам легата, которого убил бы, пошло бы все к победному триумфу. Однако вместо триумфа их ждал устрашающий разгром. В теории плана это отнюдь не меняло, но война и битвы всегда непредсказуемы, что сыграло здесь плохую службу, по всей видимости убив фрументария раньше, чем он достиг нужной цели, как впрочем и множество других его легионеров, от которых осталось непростительно мало из-за глупости предпринятых его закостеневшим легатом решений. Мало тому было характером быть все хуже, мало было самоволия и ставления потенциальной угрозой для единой власти своего Цезаря, мало было уже допущенных потерь, нет, теперь его легат подвел его в самый решающий момент, с разгромом проиграв Республике, обескровив ряды Легиона на западе! Подобное было уже не просто разочаровывающие, нет, тогда он отчетливо помнил испепеляющий его гнев на бывшего друга, посмевшего вернутся к нему с позорным клеймом поражения в главной битве его жизни, что ложилось и на весь Легион, хотя ещё недавно тот был полон напыщенной гордыни и с ухмылкой поклялся добыть ему победу, повесив плутократского генерала на кресте. Теперь же уже сам бывший Мальпаисский Легат должен был умереть, но уже не в почетном бою, а в позорной казни, к которой Цезарь приговорил бывшего друга без всяческих сомнений, что ещё недавно терзали его при разговоре с погибшим фрументарием. Этим сразу же решались несколько отягчающих его проблем, собранных в клубке запутанной личности мормона, подведшего своего Цезаря в самый нужный момент, что исправить возможно было только его же смертью. Но услышав о приготовленной для него казни, которую властитель Аризоны решился объявить ему лично, Джошуа все же напомнил ему о том, за что в том числе Цезарь когда-то питал к нему доверие и уважение — бывший друг с смиренной спокойностью принял собственную судьбу, никак не гневаясь, не истеря и не посыпая угрозами. «Видимо здесь мой путь и кончается, Эдвард. Я знаю, что любые мои слова не исправят совершенных мной ошибок, стоивших всем нам так дорого и которые я буду вынужден искупить собственной мукой перед ликом божьим. Но пускай именно ты и наградишь меня этими страданиями, все же даже в них я буду помнить о нашей дружбе, не проклиная тебя и молясь за душу твою, что приняла так много грехов во имя очищения нашей земли от совершенного когда-то грехопадения.» — Последние слова друга он до сих пор помнил как никогда ясно, ощущая в себе знакомую от них горечь и…сожаление? Сын Марса знал, что другой путь теперь был невозможен — Джошуа отнюдь не планировал бежать, а тайно же помогать ему в возможном побеге было безумием и слабостью, навеянной давними воспоминаниями с эмоциями, которым тогда он не позволил взять над собой контроль. Однако это понимание все равно не позволяло чувствовать себя легче, лишь раз напоминая Цезарю о том, что даже столько лет спустя…он был человеком, что приговор к смерти своего друга, что не отвернулся и не проклял его даже когда узнал о казни. В нос ударил когда-то запах горящего человеческого мяса, а перед глазами будто вновь показалась пылающая фигуру Грэхема, не проронившего за все время собственной казни ни единого слова или крика, даже несмотря на свою способность это сделать, вызвав этим лишь новую порцию непонятного даже самому Цезарю гнева, с которым он сопроводил объятый пламенем силуэт весь его полет по Великому Каньону, прежде чем уйти прочь, подавив горькое желание все же сказать бывшему другу прощальные слова, который он все равно не услышал бы. А может и услышал бы, ведь стоило пройти лишь году с этого, дабы его верные фрументарии доложили о ходящей среди жителей Мохаве, Юты, а затем и родины бывшего легата — Нью-Хаана, легенде о «Горелом», в котором, как оказалось, нетрудно было вычислить непонятно как выжившего Джошуа. Живучести того Цезарь не намеревался удивляться, в вновь вспыхнувшем гневе желая лишь одного — найти и убить того, чье имя он запретил даже упоминать в Легионе. Однако тот, кому положено было умереть, так и оставался жив где-то в Юте, обходя каждый раз расставленные ловушки и засады, либо же просто убивая всхе, кто стоял у его на пути. Властителя Аризоны это по прежнему злило, однако, вместе с тем он чувствовал…облечение? Нет, это был идиотизм, ничего подобного в нем не было, ведь какая бы дружба их раньше не скрепляла, но как был мертв и Эдвард Сэллоу, так и был мертв Джошуа Грэхем, вместо него теперь был только проклятый «Горелый» — призрак давнего прошлого, которое было оставлено позади, но память о котором пыталась жить, хотя должна была давно умереть. «И умрет, обязательно умрет, как только все будет закончено.» — Мой Цезарь, все в порядке? — Вдруг вернул его в реальность спокойный, но настойчивый голос оказавшего рядом Люция. — Да, все в порядке. — Сухо бросил властитель Аризоны, осознав, что позволил себе излишне глубоко погрузится в перипетии собственных размышлений, оторвавшись его от окружающей реальности, в которой по прежнему пылала огнем так долго ожидаемая ими всеми битва, за ходом которой он вновь стал усердно следить через бинокль. Увидев вновь поле боя, он с интересом отметил, что за это время интенсивность видимых на узкой полосе поверхности Дамбы людей и вспыхивающих взрывов заметно снизилось, полностью уйдя в западное крыло Дамбы, скорее всего означая перелом в обороне Республики, больше не удерживающей центр Дамбы, очевидно перешедшей в таком случае под контроль легата. Подобное радовало глаза, однако, все ещё не гарантировало их победу или даже банально то, что Лания сопровождает успех, а не поражение — все же бинокль был все волишь биноклем, отнюдь не показывая в творившийся бойне то, кто был своим и чужим, а значит был риск, что это вполне могли быть войска легата, которые могли прижать НКР каким-либо причудливым маневром. Нет, нужно было, чтобы все было с соответствии с планом, по которому пока подавляюще большинство когорт штурмуют поверхность и внутреннюю часть Дамбы, а личная центурия Лания заходит через турбины стремительным натиском достигает ставки генерала Оливера, что должен убит вместе со своими офицерами, дабы породить хаос, в котором солдаты Республики начнут уступать свои позиции. А добьет их окружение, сделанное силами центурий Аврелия, что предварительно должен быть не допустить подкреплений с южных застав НКР, а так же переплывшим озеро Мид и подошедшим уже с севера Магнусом, должным разобраться уже с северными заставами и затем соединившись с Великим Ханами, поставить в этой битве решающую точку. Если любая из стадий плана пойдет не так, то прольется слишком много легионерской крови, дабы сразу же выступить на Вегас, а силы Республики могут отступить и попробовать организоваться для ответного боя или отдельных мелких ударов. И это уже не говоря о потенциальных подкреплений с юга или севера, которых нельзя было допустить, ведь иначе угроза поражения становилась слишком большой. Но к собственному сожалению все, что мог сделать Сын Марса, так это терпеливо ждать и наблюдаться за творящимся по ту сторону, понимая, что все же сейчас мог что-то сделать не он, а его легат и центурионы, на которых и была возложена ответственность за выполнение созданного плана. «Хотя…нет, кое-что я вполне могу сделать.» — Поддавшись вдруг вспыхнувшей мысли, властитель Аризоны немедля отослал одного из своих преторианцев к работающим неподалеку радистам с целью добыть от тех отчет о ходе идущего на Дамбе сражения. По идее это было отнюдь не обязательно, учитывая, что в последнее время Цезарь добровольно почти отстранился от энергичного руководства проводимыми Легионом войнами, отводя эту роль Ланию, военным трибунам, да центурионам в желании найти время прочим делам Легиона, заодно позволив своим командирам самостоятельно ковать свои умения и знания, которые те будут способны использовать даже без какого-либо его участия. Но, конечно, выявленная у него болезнь так же сыграла свою раздражающую роль, лишая его сил на всякие военные обсуждения до момента, как злополучный автодок наконец-то был починен добытыми его фрументариями деталями и немедля использован, успешно продемонстрировав причину, по которым данный механизм когда-то так ценился его бывшими соратниками из Последователей Апокалипсиса. А сейчас же…да, он дышал, свободный от всякой боли и слабостей, налагаемых проклятой болезнью, что едва его не убила. Однако, как и все прошлые его враги, она потерпела в своем стремлении его прикончить сокрушительное поражение. Пускай все же он решил доверится собственному легату, с которым он более чем успел создать план по разгрому сил Республики, отныне будучи в стороне до самого конца битвы, важность которой и связанное с этим напряженное ожидание толкало хотя бы знать текущее их положения. Ведь или они сейчас движутся навстречу к Новому Риму, либо навсегда лишаться шанса его приобрести. «Нет, подобное исключено. Слишком многое сделано, слишком многое потрачено для очередного позора.» — Мрачно отринул пораженческую мысль властитель Аризоны, с силой впиваясь ногтями в собственную ладонь, направляя взгляд в сторону судьбоносной Дамбы Гувера, в которой отдельные кусочки битв уже обязаны были сложится в единое целое, явив собой воплощение того самого плана, что подарит долгожданную победу. — Мой Цезарь, радисты докладывают! — Наконец-то послышался голос спешно прибежавшего к ним обратно преторианца. И тот рассказал, все рассказал, что поведали по прежнему пыхтящие над своим оборудованием радисты, на которых по прежнему с недоверием и удивлением смотрели многие легионеры. Сын Марса с молчаливым вниманием вникал в полученные его защитником детали, не пропуская мимо ушей ни единого сказанного слова. Когда же тот закончил, Цезарь лишь кратко кивнул и посмотрев на Дамбу, с резонировавшим новостям спокойствием произнес: — Veni, vidi, vici.

***

Нью-Вегас пал к его ногам через две недели. Как бы успешна не была пройденная битва с НКР, но, та потратила слишком много легионеров и ресурсов, дабы позволить наскоком взять будущую столицу, что даже без крупных войск Республики была отлично подготовлена к любым нападениям. Хаус тоже не тратил время зря и, видимо, заранее поняв, к чему все идет, решил либо как можно дороже продать «его город», либо заставить вести Легион переговоры путем того, что Вегас достанется слишком большой кровью, а значит разумней было бы сделать нечто схожее, что когда-то уже сделали союзники Хауса по плутократству. Однако как бы не был умен этот «Мистер Хаус», он все ещё слишком недооценивал его Легион. Цезарь не пошел ни по одному из путей, на которые, видимо, прошлый владелец города рассчитывал: вести переговоры и как следствие установить сделку с Хаусом было отчасти соблазнительно, но предвещало ловушку в виде оставления Хауса как влиятельной силы, которая наверняка бы не позволила искоренить бурные сорняки здешней плутократии, на которых тот зарабатывал не хуже калифорнийских баронов в НКР. Вместе с тем это показало бы слабость Легиона, а подобное было непростительно делать после кровавой, но судьбоносной победы на Дамбе. Не было и моментального штурма зовущим своим светом города, который уже успел превратится в крепость не хуже знакомого его нынешнему легату Денвера, опыт которого показал наглядно, что подобный штурм развитых городов без долгой подготовки и подавляющего превосходства дарит лишь кучу трупов, разрушения и сомнительную победу, а может даже и не победу. Вместо этого Сын Марса окружил город и начал ждать. Нет, он не собирался подобно древним римлянам осаждать будущую столицу с целью изморить её до возможных бунтов или массового голода. В этой тактике не было особой нужды, да и смысла — Хаус наверняка уже успел продумать этот вариант, заодно ещё до прибытия римских войск лишив Легион его главной опоры на Стрипе в виде союзной Омерты. Ведь та хоть и успешно подорвала посольство НКР, заодно перебив костяк их полиции, что не смогла что-то сделать без подкреплений на уже подорванном монорельсе, но была тем-менее уничтожена вовремя спохватившимся Хаусом, жестко подавим любой намек на восстание. Подобная предусмотрительность и жесткость была похвальна, но, все же лишь продлевало неизбежное — Легион больше, организованней и решительней, чем думал бывший хозяин Вегаса или генералы Республики, с самоуверенностью тупостью рассуждающие о его творении как о большой банде рейдеров. Но наивность и идиотия обоих сослужила им плохую службу: перед многотысячной армией его легионеров, Хаус, видимо поняв свое обреченное положение, смог сплотить вокруг всех, кого только мог и дал свой отчаянный бой, бросая все доступные ему козыри против идущим на Стрип легионерам, кровь и тела которых заполнили полуразрушенные улицы, в которых ещё долгие три дня ни на секунду не умолкали прервавшиеся меж собой взрывы, крики и выстрелы, слившиеся, как метко отметил командовавший там же Ланий, в «славную песнь Марса» под которую оба войска стремительно мельчали, разрушая все, что только можно было разрушить и теряя убитыми многие сотни. Однако его легат был упорен и как всегда легко пошел на все это, старательно пробивая пусть и крепкую, но, вовсе не неуязвимую оборону, в очередной раз показывая Цезарю правильность своего выбора легата и окружавшей его славы непобедимого командира — дело было далеко не только в жестокости и решимости этого человека, но так же в его остром в военных делах уме, что вкупе с множеством закаленных боями легионеров, щедро оснащенных множественными трофеями и подвезенным к городу снаряжением, а так же проблемами организации Хаусом в единое войско столь разношерстных отрядов, давало Легиону кровавые, но, сокрушительные победы. А учитывая невозможность их врагам получать хоть какое-то пополнение собственных рядов, это позволило всего за два дня вытеснить их к уже итак отчасти разрушенному Омертой Стрипу, судьба которого была уже очевидна для них всех. И конец, нужно отдать должное, был столь же достоин, что и вся остальная битва. Но он, впрочем, был весьма предсказуем, хотя и упорство этих глупцов было похожа на ярость убивавших их легионеров, что лишь путем пробития бреши в стене и неожиданного удара в тыл смогли окончательно завершить эту триумфальную битву, что вскоре переросла в бойню, в которой не смогли укрыться в том числе сам Хаус, наивно полагающий, что двери его башни были неприступны, но жестоко ошибшийся в этой надежде, когда личный отряд Лания штурмовал высоты его убежища, где выяснилось, что всемогущий хозяин Вегаса был не более, чем давно иссушившимся полу-трупом, давно зависимым от поддерживающих его жизнь механизмов. Вместо быстрой смерти, Цезарь избрал для него другую судьбу — хоть секреты технологий Хауса скорее всего так и останутся навсегда нераскрытыми, однако, те позволяли тому выжить, дабы лишившись всякой власти, он продолжал лишь, беспомощно наблюдая за тем, как «его город» преображается под властью Легиона. «Достойная участь подобного плутократа. Жаль, что ты оказался не так умен, как думал, уступив место исторической неизбежности, Хаус. Впрочем, ничего, может, в будущем из тебя сделают неплохой экстонат в каком-нибудь музее, подобным тем, что были до войны.» — Усмехнулся Сын Марса, смотря на открывающийся перед ним вид на город, который отныне станет их столицей, Римом его зарождающиеся Империи. Разумеется, даже тогда, когда его Легион купается в лучах заслуженной славы и величия, готовясь к радикальным переменам, что покончат с ним и дадут жизнь уже полноценной Римской Империи, его в эти недели ждет напряженная работа по включению Мохаве в политическо-экономическую жизнь Легиона, вложившего столько ресурсов в захват этой относительно скромной территории, которой ещё предстоит отбить эти затраты, а затем и приносить полноценную пользу. Как и всегда было с уже захваченными землями других племён, подобное будет трудным процессом, который Цезарю придется тщательно контролировать, дабы не допустить излишнего попустительства, из которого может вырасти внутренняя угроза и не сдавить все в силовой перчатке, оставив лишь кровавый ошметок, из которого нельзя будет вычленить никакой пользы. Однако привыкшего к подобному «поиску компромиссов» властителя Аризоны подобное не пугало, видясь лишь очередными задачами и трудностями к их реализации, к которым тот уже давно привык и в решении которых он вполне преуспел. Да, наведение порядка, подавление остатков сопротивления, восстановление разрушенного, расстановка нужных людей в нужные места, создание нужных условий для внедрения в общую экономику Легиона, а затем и облагораживание этих не самых развитых земель требовало не только ресурсов и нервов, но так же существенное время, за которое было нужно было сделать ещё десяток не менее важных дел, касающихся как Мохаве, так и всего Легиона. Впрочем все это было неважно перед тем, что будет впереди — Рубикон пройден и как только все эти мелкие дела будут сделаны, придет время для того, чтобы преобразить уже весь Легион, а ему самому вновь придти в когда-то родной город, но уже не как лингвист из Последователей Апокалипсиса, а как завоеватель ведущей за собой верную ему Империю. «Жаль будет, если мои бывшие товарищи не оценят эту иронию.» — Возникла вдруг забавная мысль, от которой он лишь цыкнул. Даже если знакомые ему по Могильнику Последователи и живы, то вряд-ли уже помнят его, а если и помнят, то при встрече лишь будут сокрушатся о том, как же неправилен его путь и поступки, будучи слишком наивны или тупы для того, чтобы послушать его. Подобное уже наглядно показали те Последователи, что во время штурма заперлись в своем форте посреди Фрисайда, благодаря чему и выжили, но, совершенно отказались от переговоров с ним, наглядно показывая, что сколько бы лет не прошло, а в сути они остались все такими же, какими они и запомнились Сыну Марса — благородными, бескорыстными, но, совершенно бесхребетными и идеалистичными. Они не могли быть частью Легиона, какой теперь был Вегас и все Мохаве, а поэтому ушли добровольно с молчаливого согласия Цезаря, не видевшего никакого смысла в их уничтожении. Да, это позволило бы обзавестить возможными рабами с богатым медицинским опытом и знаниями, заодно приобретя скромные, но, запасы медикаментов с книгами. Однако это была бы мелкая добыча, которая была не слишком и значима в масштабах Легиона, который бы не продемонстрировал этим поступком ровным счетом ничего. Но вместе с этим Цезарь хотел так и отдать свою дань уважения бывшим товарищам, что в любом случае были таковыми несмотря на всю противоположность их целей и методов. В конце-концов если бы не они, кем бы был? Простым мальчишкой в Могильнике, что либо умер бы в его тёмных переулках, либо же ставший обычным жителем НКР, а может даже и пошедший по пути рейдера, наемника или ещё непойми кого, но определенно не достигшего бы того, что он имеет сейчас. И это не уже не говоря о том, что благодаря им его мать смогла не сгинуть в нищете, а жить в скромном, но, достатке вплоть до того злополучного вечера. «Интересно что бы она сказала мне, узнав то, что прошел и сделал её сын?» — Невольно подумалось ему, заставляя почувствовать на языке горьковатый привкус. Вряд ли та отнеслась бы к нему с прежней любовью, учитывая её попытки сделать из него патриота Республики в память об его отце-солдате, который как раз и погиб за то, что сейчас намеревался уничтожить его сын, проливший пусть и не своими руками, но своими решениями и приказами моря крови, сравнимые с тем, что омывало побережье Могильника. Из его губ вырвался глухой вздох Возможно, она его даже возненавидела бы, несмотря на всю свою доброту и заботу, в которой она давала ему все, что могла. Но при этом именно она была тем, о ирония, что и заставило его наглядно увидеть всю гниль НКР, дав жестокий, но урок, который он навсегда выучил. А если бы она все это знала, то взяла бы свои слова назад? Нет. Слишком хорошо Цезарь помнил суть матери, даже спустя столько лет — она слишком идеализировала Республику и в целом не любила насилие, даже несмотря на то, что полюбила солдата и такая женщина, пускай даже та по прежнему его бы любила как сына, не приняла его идеи и правду о том, что же такое НКР на самом деле. Впрочем, он сам прекрасно знал, найдя другой путь и это было главное сейчас. Даже если он умрет прежде, чем снова вернется на родину, но, его Империя будет жить вместе с её легионерами и гражданами, а память о нем останется в истории, сделавшись очередной страницей книги, которую уже прочтет какой-нибудь другой любопытный мальчишка. Пускай его враги говорят все что угодно, но, его Легион уже победил с захватом своей новой столицы и приобретением его долгожданного наследника, бывшим намного более лучшим вариантом, нежели вечный любитель битв Ланий. А это значило, что даже после его смерти будет Империя жить, будет крепчать и в конце-концов станет той господствующей силой, что есть в пустоши, которая тогда наконец перестанет быть «пустошью». «Может ты и ненавидишь меня, где бы ты сейчас не была, но я завершу начатое и ничто меня не остановит. Даже память о тебе, мама.» — Мысленно бросил он, посмотрев на красное вечернее небо, раскинувшееся над высокой башней Нового Рима.