Твой дом у трамвайного кольца

Звон.  Ещё один.  И ещё более настойчивый.  Сначала, спросонья, Федор даже не понимает, в чем  дело. Он нащупывает мобильный на тумбе, но тот показывает 3:02 и никакого будильника, так что телефон откидывается куда подальше, ибо свет от него слишком неприятен для непривыкших глаз. Однако звук не утихает, словно кто-то стоит за дверью, неустанно нажимая на кнопку вызова… Ах, вот оно что. Не то чтобы у него было множество вариантов, кто мог бы быть этим настойчивым звуком: либо соседи, но Достоевский всегда был тише воды, ниже травы, так что складывалось впечатление, что в этом доме никто не живёт — разве что изредка доносится мучительное извивание виолончели, что, как одинокая душа, пылится в углу комнаты, укрытая небрежно брошенной футболкой. Иногда, в порыве ностальгии, Фёдор позволяет себе сыграть несколько аккордов, в знак уважения к былому увлечению. Возможно, у соседей произошло что-то экстраординарное, но Фёдор не зарекомендовал себя как отзывчивый и сердобольный сосед. Либо же один очень настырный молодой человек, которого он допустил ошибку как-то пару раз позвать к себе, от чего теперь тот знает местожительство, пришёл по его душу.  В такие моменты он немного ненавидит жизнь, но все равно еле-еле встаёт с кровати, лениво нашаривая ногой тапки возле. Хочется закутаться во что-то потеплее, чем просто футболка – кажется, батареи опять не собираются нормально работать, но Фёдор как-то отказывается от этой идеи, потому что скоро уже голова начнёт болеть от этого бесящего непрекращающегося звона. Бряцк цепочки на двери, щелчок замка.  — … Какого дьявола ты здесь шумишь, — шипит Достоевский, вопросительно глядя, ибо он не ошибся с гостем и… Боже, нет.  От Коли исходит такой зловонный аромат, будто он не просто совершил дерзкое ограбление алкогольного магазина, прихватив с собой табачный прилавок, а провёл несколько суток в безудержном опьянении. Его облик излучает усталость и потрёпанность, он держит в руках сумку, а на лице у него эта дрянная улыбка. Фёдор издаёт мученический стон. Где он так нагрешил.  Возможно, все это немного слишком драматично, ведь Достоевский любит его всей душой, правда, но сейчас он имеет право сетовать. В конце-концов, он уставший и вырванный из сна.  — Луна сегодня красивая, не так ли, Федь? — начинает шёпотом Гоголь с очередной дурости, вскоре проходя в квартиру и утаскивая хозяина в объятия, утыкаясь носом в плечо и вдыхая неслышно чужой запах, одежды его домашние сжимая и глаз не открывая.  — Ага, прекрасная, Коль. Ты время вообще видел? — Ну же, не серчай ты так, Феденька! Понимаю, виноват, что заявился к тебе в хламину пьяный и в такую позднее время суток, но так выпала карта, честное слово. Неужели ты не рад видеть меня, м? Коля, к великому несчастью, недолго наслаждался теплом чужого тела, всё же отлипая от него, предварительно поцеловав совершенно размазано, неощутимо прямиком в шею, проведя кончиком пальцы вдоль неё, останавливаясь на линии подбородка, выдохнув горячо и удрученно. Закрывает за собой дверь, запираясь изнутри и опирается о неё уже, прикрыв глаза с гудящей от всего головой, но активно пряча всё это за улыбкой безмятежной, будто бы счастливой, хотя на самом деле чувствует огромное желание проблеваться в раковину или ведро. Угораздило же его так быстро лишиться жилья из-за поступка, который даже не он со своим взрывным характером учудил. Гоголь всё же открывает свои глаза и смотрит на своего обожателя. Не знает уж, действительно ли ему жаль, что он вытянул своего возлюбленного из постели в такой час, ещё и так активно, напористо попал в его квартиру, но ему действительно некуда более идти. А может и не хотел идти к кому-либо ещё, кроме Достоевского. — Бога ради, прости меня за то, что разбудил тебя. Ситуация и правда та ещё, но что уж поделать? Я найду жилье в ближайшее время, не желаю теснить тебя, любовь моя. А сегодня могу поспать на полу, как твой верный пёсик! — подмигивает ему с некоторой игривостью, моментально щурясь из-за неприятно боли и слегка поднося холодные руки к своему лбу, шипя глухо, после чего скидывая с концами дрянное пальто и вешая его на крючок в прихожей, доставая оттуда только зажигалку с сигаретами привычными, убирая в карманы брюк, а сумку кидает куда-то вбок, — Можешь идти спать дальше, ты наверняка хочешь. Я на балкон. Коля мягко заправляет прядку чужих тёмных волос за ухо, довольствуясь лицом перед собой и целуя в висок, после чего медленными шагами скрывается, выходя на балкон и прикрывая дверь, чтобы не дать проникнуть холоду в дом. Провожая взглядом чужую спину, что, чуть пошатываясь, ушла в закат на кухонный балкон, Фёдор всерьез задумался над тем, что, вероятно, что имеет дурной вкус, и пригрел отпетого болвана.  Сигарета сама собой выуживается из пачки, и Коля нервно крутит её меж пальцев. Какую уж по счёту он собирается выкурить?  Давно сбился. Возможно тошнит его как раз из-за этих дрянных сигарет – дешевых, со странным привкусом, который перекатывается на языке будто б чуть противно. Коля матерится себе под нос, подпирая свой лоб ладонью и глаза прикрывая, чувствуя, как холод за шиворот проникает и делает его вновь холодным, словно трупом самым настоящим, однако более он этого не ощущает, искренне жалея о выпитом алкоголе и мысленно перебирая всех своих знакомых, друзей, к которым может поселиться, только на ум никто дельный не приходил. Достоевский медленно шаркает тапками обратно в прихожую, хватая сначала с обшарпанного крючка пальто, в котором пришёл его полуночный негодяй, но потом как-то передумывает — оно слишком легкое для сегодняшней погоды — и подхватывает с другого крючка, наполовину съехавшего вбок, свой пуховик. Возможно, будет чуть короче, чем надо — ну, шесть сантиметров разницы и прочая ересь.  И, надев на себя тёплый свитер, идёт на балкон. Составлять компанию. И в счастье, и в горести, да?  Фёдор всегда имел какой-то тайный навык бесшумно передвигаться, так что Коля вздрагивает, когда чувствует на своих плечах тепло куртки.  — Мне кажется, тебе уже хватит, — он ловко вытягивает недокуренную сигарету из пальцев, а заодно и всю пачку, укладывая в карман пижамных штанов, докуривая лишь ту, что выхватил, а то жалко.  Теперь Достоевский оглядывает его более внимательным взглядом, нежели тем сонным, что на пороге. Он слишком бледен, даже губы выглядят бескрасочно, и взгляд… усталый. Но не от тяжёлой ночи и алкоголя, а есть там что-то ещё, глубокое и мрачное.  — Если ты думаешь, что будешь спать на полу, а завтра с утра я на радостях тебя вышвырну, то можешь начинать разочаровываться. Оставайся насколько нужно, даже если насовсем, — он говорит тихо, вкрадчиво, но все ещё немного хрипло, от недавнего сна, хотя уличный воздух хорошо бодрит. Коля хлопает глазами раз. Два. Возможно было три.  Он много раз ошибался, выдавая желаемое за действительное. Набил шишек. Оставил шрамы.  А потом просто смеется. Тихо, даже как-то нежно. То, как бывает совсем редко. И смотрит также, сердечно.  Гоголю не просто нравится Достоевский. Нет, это не отражает всей глубины его чувств. Гоголь испытывает к нему искреннюю любовь, которая подобна аксиоме, столь же неоспоримой, как бездонная голубизна небес, свежесть зелёной травы под весенним солнцем и непреложная истина, что дважды два — четыре. Эта любовь пронизывает его душу, как свет сквозь листву, и в каждой черте Федора он находит отражение своих собственных терзаний и стремлений, переплетённые в едином порыве. Фёдор создает поистине уникальный образ: окутанный мрачным флером нелюдимости, уныния и ядовитости, он в то же время обладает удивительно хрупким и ласковым сердцем. Его мрачная аура, словно тёмный облак, скрывает внутреннюю нежность, которая, как редкий драгоценный камень, сверкает в глубине его души. Коля укладывает свою белобрысую, порядком лохматую голову на чужое плечо, крутя новую мысль. Комната в общежитии никогда даже не обладала намеком на что-то просто уютное, в то время как микроскопическая квартирка Достоевского всегда отдавала пышным и грандиозным «дом». Она отражает всего Федора: такая же методичная в мелочах, а в общем и целом первозданный хаос. Каждая книжка лежит одна к другой аккуратненько, а каждый корешок был предварительно полюбовно поглажен, но при этом в кружке в раковине развелась целая новая экосистема с плесенью, которая, честно сказать, пугает Колю одним своим существованием. Все рубашки, даже выцветшие домашние футболки бережно выглажены, без единой складочки, а кусок шторы криво выжжен.  Однако всё это — выжженные края, разводы на окнах и даже плесень — совершенно не имеет значения. Гоголю, как истинному бренному скитальцу, неведомо чувство привязанности к какому-либо месту; его душа, не находя покоя, блуждает по жизни, не способная обрести свой уголок. Но он осознаёт простую истину: дом — это не стены, а то место, где находится Достоевский. Именно в его присутствии, среди беспорядка и мрачной красоты, он ощущает тепло и принадлежность.  А Фёдор… У него есть дом. Маленький, но по-своему уютный. Достоевский относится к этому месту с особым трепетом, словно охраняя его от посторонних глаз. Он не желает впускать в свою святая святых никого, но если уж найдётся тот, кто сможет пересечь эту невидимую границу, то ответ будет однозначным и бесспорным: никто иной, как его драгоценный Коля Гоголь.