I Need You

      – Всё хорошо, попробуй снова.       Сколько раз Чонин слышал, как Чан произносит это? В комнате для репетиций, в общежитии, за кулисами. Всё хорошо. Попробуй снова. Или просто: снова. Снова. Снова.       Как и всякий раз, Чонин смотрит вниз на свои трясущиеся руки и с трудом сглатывает, пытаясь успокоиться.       Четверг.       Слушание в четверг, а сегодня среда, и теперь все знают всё, что сказал и сделал Донхëн, и Наын всё ещё хочет, чтобы Чонин начал принимать таблетки против тревожности, хотя он и так каждый раз плачет от того, что нужно принимать медикаменты для желудка, и в интернете до сих пор полно слухов о том, что с ним случилось и о его состоянии, и там много фотографий, на которых Хëнджина ударили камерой, и адвокаты заставят говорить его обо всём этом, и это не закончится, никогда, и Чонин никогда больше не сможет расслабиться.       – Инни, – зовёт Чан тоном, полным решимости, – всё в порядке. Глубокий вдох, и попробуй ещё раз.       – Двадцать... – голос Чонина дрожит, – двадцать седьмого апреля я вернулся в общежитие, и на столе возле моей кровати стоял стакан с водой.       Он с трудом заканчивает говорить остальное, неуверенно и тихо, но в этот раз он не ошибается и не путает ни одной малейшей детали. После кладёт листы с подсказками на стол — бумажки загнуты по краям и пропитаны потом. Напротив него Чан наклоняет голову, чтобы заглянуть в глаза. Он улыбается.       – Очень хорошо, Инни. Намного лучше. Перейдем к следующему сегменту, ладно?       Они в конференц-зале компании. Рассортированные стопки бумажных заметок, которые собрала вместе Хечжин и её команда, лежат перед Чонином. Взгляд продолжает падать на нетронутые листы, чистые и ровные, всё ещё подвязанные резинкой. Всего лишь несколько наполовину смятых лежат рядом. Осталось ещё так много.       Чонин сидит один на своей половине стола — Хëнджин пытался сесть рядом, но Чан отправил его обратно. Никому из них нельзя будет пойти с Чонином в комнату для дачи показаний. Чонин должен быть способен остаться один. Вместо этого Хëнджин понуро переместился в угол, тяжело опускаясь на место рядом с Феликсом; Минхо сел рядом с Чаном, отбирая совпадающие подсказки на квадратных листах. Все, у кого есть свободное время, сидят здесь, снова впустую тратя своё время ради Чонина. Чанбин, Джисон и Сынмин тоже очень старались договориться и передвинуть своё расписание, Чонин уверен. Голова начинает болеть — кажется, за одним глазом разрастается очаг мигрени. Он проглатывает бушующие внутри чувства и тянется к следующей стопке бумажек. Два дня недостаточно.       Руки трясутся так сильно, что он с трудом справляется с резинкой, а дыхание очевидно прерывается.       – Всё хорошо, Инни, – Хëнджин поднимается со своего места, чтобы обойти стол, берёт подсказки из ослабших пальцев Чонина и бросает их обратно на гладкую поверхность. – Ты сделал сегодня достаточно. Он может остановиться, правда, хён?       Чан хмурится, но выглядит расстроенным, а не раздражённым.       – Нет. Прости, Инни, – произносит он нежно, снова одаривая Чонина тем самым взглядом. – Нам нужно прогнать сегодня ещё одну секцию. Тогда четыре последних разберём завтра утром, а вечером — всё вместе.       Чонин ощущает, как ощетинивается стоящий рядом Хван. Как кладёт ладонь ему на шею в защитном жесте — пальцы холодные и успокаивающие на разгорячённой коже.       – Хëн, – протестует Хëнджин, – мы сидим здесь уже целую вечность. Это слишком.       Чонин смотрит на листочки, льнёт к прикосновению Хëнджина. Головная боль становится только сильнее. Хван ласково поглаживает и мнёт кожу, и Чонин ненавидит себя за то, как сильно он нуждается в том, что предлагает хëн. Он позволяет горьким слезам, которые подавлял весь последний час, копиться в глазах, и поднимает взгляд. Хëнджин мгновенно тает.       – Знаю, малыш, – произносит он мягко, – ты очень устал, я знаю. Мы можем...       – Инни, прошу тебя, – голос Чана звучит твёрдо. – Я знаю, что ты понимаешь, насколько это важно.       Хëнджин гладит волосы Чонина.       – Но хён, он...       – Мы специально освободили расписание, – тон становится немного строже, – чтобы иметь достаточно времени отрепетировать все темы, о которых его спросят.       Слёзы застилают взор Чонина, грозясь хлынуть из глаз, и голова пульсирует.       – Хëнджини-хëн, – зовёт тихо. Он не хочет, чтобы старшие ругались. Но ему действительно очень, очень не хочется открывать эту стопку подсказок.       – Не пытайся воспользоваться хёном, чтобы избежать этого, Инни, – вздыхает Чан. – Думаешь, я не знаю этот твой трюк?       Чонин виновато ëрзает. Хëнджин никогда не давит на него, никогда не заставляет говорить. Он позволяет Чонину остановиться, когда тот устал. Так было всегда, даже до дебюта. Чонин знает, что он пользовался этим. Просто сейчас всё было так трудно, месяцами. Он хочет, чтобы Хëнджин позволил ему избежать грядущего, чтобы забрал его куда-нибудь, и гладил по волосам, и ласково заботился — Чонин лишь делал вид, что ему не нравится. Он ничего не может с этим поделать, но знает, что в такие моменты обманывает самого себя.       Чонин поднимает на Чана полные слёз глаза. "Прости", – хочется сказать ему, но в горле тугой ком. Чан пытается помочь ему. Своим способом. Как и Хëнджин. Как и остальные, что сидят здесь, слушая заикания Чонина, будто у них нет более важных дел. Чонину кажется, он никогда не сможет выразить, насколько он им благодарен.       – Пожалуйста, хён, – не сдаётся Хëнджин. – Можем мы просто...       – Не спорь, Хëнджин-а, – спокойно произносит Минхо. Чонин осмеливается взглянуть на него сквозь упавшие на глаза волосы. Лицо его невозмутимо. Сидящий в углу Феликс смотрит то на Чана, то на Хëнджина большими, полными волнения, глазами, нервно покусывая нижнюю губу.       Чонин поворачивает голову, чтобы коснуться щекой запястья Хёнджина, и сглатывает ком.       – Всё нормально, – бормочет он тихо. – Я могу... я продолжу.       Хёнджин сжимает его шею в успокаивающем жесте, ненадолго облегчая головую боль.       – Ты не должен, малыш.       – Хёнджин-а, – Чан всё ещё мягок, но в интонации слышится лёгкое раздражение. Осознание поднимает в Чонине очередную волну чувства вины. – Он должен. Прости, Инни, но я вынужден настаивать. Это очень важно.       – Всё нормально, хён, – повторяет Чонин. – Он прав. Я должен отрепетировать. Я хочу сделать всё правильно.       – Конечно ты всё сделаешь правильно, – уверяет Хёнджин, но вздыхает, принимая поражение. – Ладно. Я... я буду рядом.       Он снова тянется за карточками, но в этот раз снимает резинку и аккуратно кладёт их в пределах досягаемости Чонина. Слегка кивает головой Чану — скромное извинение — и возвращается на своё место.       Чонин вытирает глаза, беря себя в руки. Но от ощущения, что он зря тратит чужое время, избавиться не может. Феликс наваливается на стол всем телом, чтобы сжать его ладонь.       – Нет никаких "правильно" и "неправильно", милый, – Чан вновь звучит мягко и успокаивающе. – Никто и не думает, что ты сделаешь что-то не так. Хёнджин просто хочет, чтобы ты был готов.       – Я знаю, – произносит Чонин вязким от слёз голосом.       – И я знаю тоже, хён, – подтверждает Хёнджин. – Я просто...       – Я знаю, Хёнджин-а, – улыбается Чан. Наступает тяжёлая пауза, словно зависший в воздухе вздох. Феликс по-прежнему комично вытягивается через столешницу и снова сжимает руку Чонина, ласково поглаживая запястье, прежде чем отстраниться.       – Теперь, когда все всё знают, – подаёт голос Минхо, выгибая бровь, – давайте продолжим?       К моменту, когда они заканчивают с оставшимися карточками, голос Чонина хрипит, а внутри черепа всё пульсирует. Он пытается скрыть это, но из-за спазмов не может даже открыть глаза, а свет в комнате кажется настолько ярким, что становится трудно поднять взгляд.       – Инни, тебе следует говорить нам, когда болит голова, – заботливо отчитывает Феликс. Звук доносится искажённо, будто Чонин под водой. Маленькие руки забирают карточки, а чья-то прохладная ладонь блаженно касается его опущенных век, унимая боль.       Чонин закрывает глаза и позволяет голосам вокруг окутать его. Кто-то обвивает крепкую руку вокруг его пояса — пахнет так, словно это Чанбин, хотя Чонин не видел, как он входил — и помогает подняться со стула. Его уводят куда-то, где темно и мягко, и кладут что-то прохладное на лицо, и тихие нежные голоса погружают его в дрёму.       Мигрень вырывает его из сна резко, заставляя хватать ртом воздух. Влажное полотенце до сих пор накрывает его глаза, теперь уже более тёплое, но, когда юноша убирает его, в комнате практически полностью темно. Из горла вырывается не голос, а только неопределённый звук.       – Проснулся?       Шёпот доносится откуда-то из темноты, и Чонин вздрагивает, мгновенно хныча от пульсации в голове.       – Прости, – умоляет шёпот. – Ты ведь не думал, что мы оставим тебя здесь одного?       Это Минхо. Глаза Чонина немного привыкают, и он, наконец, может различить тень хёна, сидящего на диване возле него. Напротив, на рабочем столе, мигают несколько крошечных красных лампочек, сигнализирующих об ожидании. Судя по планировке комнаты, они в студии Чанбина.       Минхо хлопает Чонина по плечу, пока не нащупывает его голову, и зачёсывает назад волосы.       – Тебя не беспокоили кошмары уже несколько недель.       – Знаю, – отвечает Ян. Голос получается очень слабым и жалким, и, кажется, мысли не складываются так, как положено. – Думаю... слишком много читал или типа того.       – Стресс, – говорит Минхо со знанием дела. Старший поглаживает его висок большим пальцем.       С тех пор, как все узнали правду, они были очень, очень нежными по отношению к Чонину. Контраст между яростью, исходящей от хёнов едва ли не зримыми волнами, и мягкостью в том, как они разговаривают с ним, прикасаются к нему, немного выбивает из колеи. Каждый раз, когда Чонин называл имя Донхёна в карточках-подсказках или упоминал что-либо из того, что мужчина сделал, он видел, как белели от напряжения костяшки Сынмина, как сжималась челюсть Чана. Он не может по-настоящему понять их гнев. По сравнению с ними он чувствует просто... оцепенение.       – Было ли это... – начинает он, но запинается. Темнота комнаты придаёт ему смелости — Минхо не смотрит ему прямо в глаза — но вопрос возник из ниоткуда, и Чонин сомневается.       – Что? – Минхо вновь мягко хлопает его.       – Было ли, эм... Ты злился, когда услышал, что он... что случилось?       Минхо надолго задумывается перед ответом.       – Инни, – говорит он наконец, и в голосе слышится нотка раздражения. – Я уверен, ты понимаешь, что ни одному из нас не нравится слышать о том, как тебя преследовали, причиняли вред и отравляли на протяжении нескольких месяцев.       Воздух застревает в горле, и Минхо смягчает тон.       – Конечно же хёны злятся. Но не потому что это раздражает, или потому что сложившееся причиняет неудобства, или ещё по какой-нибудь идиотской причине, которую ты наверняка себе надумал. Я злюсь просто потому, что это вообще произошло. Просто потому что я люблю тебя, и я бы хотел, чтобы никто и никогда не делал тебе больно.       Он зачёсывает волосы Чонина от его лица.       – Никто из нас не сидел бы в той комнате, если бы мы не хотели помочь тебе. Так что перестань накручивать себя, ладно? А то снова голова разболится. И хёну плохо видно в темноте.       Чонин слабо смеётся вместо ответа, потому что ему нечего сказать. Кажется, что абсолютно всё в его жизни изменилось безвозвратно, и он не знает, как со всем этим справиться.       Он осторожно меняет тему.       – Почему мы здесь?       – Бин-и и Джисон-и вернулись как раз перед тем, как ты слишком устал, чтобы продолжать, – ответил Минхо. – Мы знали, что здесь никого не будет, и эта студия ближе всех. Бин-и принёс тебя. Не переживай, – добавляет Ли, когда Чонин жалобно хнычет, – никто не видел. Мы убедились, что коридоры пусты. Никому из нас не хочется, чтобы тебя видели беззащитным.       – Спасибо, – бормочет Чонин.       Минхо роняет тихий укоризненный звук и легонько стукает костяшками по лбу тонсена.       – Пойдём. Можешь встать?          Минхо заставляет Чонина выпить половину бутылки воды, а затем выводит из комнаты. От освещения в коридоре вновь вспыхивает лёгкая головная боль, и Чонин вдруг чувствует себя грязным от тревоги и тошноты, будто мигрень заставила его истекать потом. Юноша следует за Минхо вслепую — он понятия не имеет, сколько времени, где они должны сейчас быть, или долго ли он спал.       Они заходят в лифт — Чонин неосознанно хватает Минхо за руку, разум слишком затуманен, чтобы контролировать тревожность, но Минхо это не комментирует, пользуясь возможностью притянуть тонсена ближе к себе — и спускаются на первый этаж. На полпути Ян понимает, что они идут к одному из танцевальных залов, и пройдя большую часть комнаты, он осознаёт, что все мемберы внутри. Кажется, его мозг работает с задержкой, будто ему нужно несколько секунд между тем, чтобы увидеть что-то, и понять, что именно он видит.       – Инни! – Джисон подскакивает к ним вприпрыжку и сжимает плечо Чонина. – Ты в порядке?       – Я пропускаю репетицию? – встревоженно произносит Ян.       Джисон смотрит на него так, будто тот отрастил вторую голову.       – У тебя только что был приступ мигрени.       – Никто и не ждёт, что ты будешь танцевать, – сразу вступает в разговор Чан. – Хочешь поехать домой? Кто-нибудь может отправиться с тобой.       Свою кандидатуру предлагают сразу несколько парней. Чонин, немного ошеломлённый, часто моргает. Он не уверен, что до сих пор стоял бы, если бы Минхо и Джисон не придерживали его за плечи.       – Я могу репетировать, – отвечает Чонин медленно.       Джисон снова одаривает его взглядом — таким же, каким смерил его Минхо ранее, будто они думают, что Чонин сказал глупейшую вещь.       – Езжай домой, родной, – просит Чан.       Чонин просто наблюдает — не особо внимательно — как остальные решают, кто будет его сопровождать, пока Чанбин не прерывает их возню и не хватает свою сумку. Он также забирает сумку Чонина у Минхо — Ян даже не заметил у него свои вещи — и прижимает младшего к своему боку.       Снаружи темнее, чем ожидал Чонин, и прохладнее — летний день оставляет после себя удивительно прохладный вечер. Чанбин всегда намного теплее, чем Чонин, и он прижимается к нему, продрогший и измотанный, пока они ждут машину.       – Прости, – бормотание Чонина заглушается голым плечом хёна, – из-за меня ты пропускаешь...       – Вовсе нет, – мягко воркует Чанбин.       – Но ты не обязан...       – Я не слушаю.       – Хён, я просто...       – Не-а.       Чонин сдаётся, и Чанбин довольно мычит. Когда возвращаются в дом, хён запрещает ему идти в душ, пока Чонин не соглашается мыться с незапертой дверью.       – Мы ведь уже несколько недель так не делали, – канючит Ян.       – Ты чуть не врезался в дверь, когда выходил, – непоколебимо ответил Чанбин. – Минхо-хён с меня кожу заживо снимет, если позволю тебе запереться где-нибудь, где ты потеряешь сознание. Ты этого хочешь? Чтобы из твоего любимого Бини-хёна сделали кебаб?       Чонину хочется продолжить настаивать на своём — ему очень, до зуда под кожей хочется побыть одному, хоть на минуту спрятаться и просто подышать за закрытой дверью их общежития, где он не будет ощущать страх. Но сознание до сих пор затуманено, а на лице Чанбина такое мягкое, умоляющее выражение, что Чонин не может позволить себе доставлять ещё больше хлопот.       – Ладно, хён, – вздыхает он смиренно, – я обещаю.       В душе он, наконец, приходит в себя — пар и вода смывают остатки головокружения, и к моменту, когда возвращается в гостиную, Чонин ощущает лишь сильную усталость. Чанбин ждёт на диване, пока на экране телевизора мигают кадры его любимого шоу. Он улыбается тонсену, когда тот появляется в поле зрения, и хлопает по свободному месту рядом с собой.       Чонин никогда, никогда в этом не признается, но лежать на коленях Чанбина ему нравится больше всего. Он укладывается с едва скрываемым удовольствием, роняя голову на бёдра хёна, и облегчённо вздыхает, когда тёплая ладонь ложится ему на затылок.       – Вот так, малыш, – в голосе Чанбина звучит удовлетворение. – Всё хорошо. Сейчас отдыхай, а позже хён разбудит тебя, чтобы поесть.       Чонин обвивает одной рукой его крепкую ногу.       – Спасибо, хён, – срывается тихо из его уст.       – Я буквально просто сижу, – хмыкает Чанбин в ответ. – В пятидесяти процентах случаев, когда сажусь на диван, кто-то из младших оказывается у меня на коленях. И ты самый милый из всех. Хён никогда не будет против, Инни.       Вместо ответа Чонин закрывает глаза, сбегая в дрёму от подступающих к горлу эмоций.       Чан приходит к нему позже, когда Чонин готовится ко сну, сонно копошась с зарядкой. Весь вечер лидер был особенно внимателен — смотрел, что младший ел, следил, чтобы он выпил достаточно воды, подтолкнул обратно в объятия Чанбина после ужина, чтобы Чонин лёг. А теперь выискивает его взгляд, стоя возле двери.       – Нормально себя чувствуешь? – спрашивает он осторожно.       – Я в порядке, хён. Боль не была самой сильной.       И это правда — порой мигрень может быть настолько невыносимой, что приковывает Чонина к постели на несколько дней. Этот приступ — как подсчитал Чонин после того, как проснулся во второй раз и взглянул на часы — длился всего около четырёх часов.       Чан кивает, но всё ещё выглядит раздосадованным. Он осторожно садится на край кровати.       – Прости, что надавил на тебя, малыш. Мне стоило увидеть, что тебе больно.       Глаза лидера большие и полны печали, и Чонину приходится отвернуться, когда его захлёстывает чувство вины. Разве они все не устали слушать всё то, с чем ему приходится справляться?       – Не надо, – выдавливает он. Провод зарядки вновь вываливается из разъёма адаптера, и с губ слетает вздох. – Ты был прав. Мы должны закончить. Завтра...       Дело в том, что содержание пачки с карточками-подсказками становится всё тяжелее. На последней из них указано всё, что произошло в тот самый последний день. Всё. Чонин не может даже думать об этом. А каждый раз, когда пытается, его охватывает тревога.       Чан забирает провод и распутывает его, чтобы он смог дотянуться, не выскакивая из адаптера.       – Я знаю. Очень хорошо, что мы проговариваем это. Но всё-таки я должен был понять.       Его лицо искажено всё тем же выражением — выражением, которое говорит, что Чан будет корить себя за это до конца своих дней. Чонин не знает, когда ему удастся снять с лидера ответственность за всё случившееся, когда он перестанет взваливать на его и без того обременённые плечи новые проблемы. Раньше он мог сам иногда помогать людям. Теперь ему кажется, что вся группа помогает ему, когда он этого даже не заслуживает. Даже когда он вообще не должен в их помощи нуждаться.       – Спасибо, что помогаешь мне, – произносит Чонин тихо. – Не знаю, как бы я... Не думаю, что справился бы сам.       "Я до сих пор не уверен, что справлюсь," – остаётся неозвученным.       Чан кладёт его телефон — теперь подключенный к зарядке; провод осторожно сложен вокруг устройства — на тумбу возле кровати и тянется, чтобы поцеловать Чонина в висок.       – Вовсе не за что, – отнекивается хён, но Чонин может точно сказать, что старший доволен. – Мы пройдём через это вместе, а завтра встретимся с Хечжин, и через пару дней всё останется позади, да?       Чонин ложится, испытывая смешанное чувство комфорта и страха.       Тошнота преследует его на следующее утро, когда они вновь оказываются в конференц-зале. На этот раз присутствуют все, заняв места позади; за столом, напротив Чонина, сидит только Чан. Он не совсем понимает, зачем пришли остальные мемберы. Для моральной поддержки, как сказал ему заботливо Феликс, пока они ехали в машине. Но Чан и Минхо объяснили прямо — это для того, чтобы никто из мемберов не услышал информацию впервые в зале суда. И лишь по этой причине Чонин не стал умолять их уйти, умолять, чтобы на него было обращено как можно меньше глаз.       Он не может смотреть ни на кого, кроме Чана. Украдкой юноша бросил взгляд назад, когда они начали говорить про встречу в последний день — ту самую, на которой его едва не выгнали из группы — и от полностью опустошённых взглядов хёнов у него перехватило дыхание.       На столе перед ним лишь одна стопка карточек. Предыдущую он уже почти разорвал на мелкие лоскуты.       – Можешь рассказать, что случилось, когда ты вышел из комнаты? – спрашивает Чан. Тон его голоса мягкий настолько, насколько это возможно, но он читает вопросы из перечня, что составила Хечжин, поэтому все они весьма прямолинейны.       У Чонина пересыхает во рту.       – Я был расстроен, – голос дрожит. – Началась паническая атака, и мне нужно было уйти из комнаты. Донхён-ши... Донхён-ши пошёл за мной. Он положил руку мне на талию и повёл к фонтанчику с водой.       Сердце бьётся о рёбра. На следующей карточке элегантным почерком Хечжин выведено "Порошок". От одного лишь взгляда на него Чонин ощущает на языке его привкус, чувствует скрежет на зубах и песчинки в горле, от которых становится трудно дышать.       – Он сказал мне попить из него, – выходит с хрипом, – но, когда я... когда я потянулся ртом к крану, появился порошок. Много порошка. Столько, что он заполнил весь рот. Я не мог его выплюнуть, а потом... потом в рот попала вода, и мне пришлось проглотить большую его часть.       Голос ломается, и Чонин слышит резкий вдох из угла. Он сжимает губы в тонкую линию, когда чувствует, как они начинают дрожать.       – Я сказал ему...       – Используй его имя, – поправляет Чан очень, очень мягко.       Чонин сглатывает. Он ничего больше не видит из-за подступивших к глазам слёз.       – Я сказал Донхёну-ши о фонтане. Я не... я не понимал, что это был он. Я всё равно думал, что кто-то другой сделал это.       Юноша продолжает говорить, хоть и знает, что слишком расчувствовался и позволил себе расклеиться. Что, если бы они были в суде, ему пришлось бы остановиться и начать всё заново. Он рассказывает, как мужчина тащил его по коридору, затем в лифт, на пустую лестничную площадку, хотя воспоминания об этом слишком искажены, чтобы передать всё в точности.       – Я не мог больше идти. Он сказал кому-то, что повезёт меня в больницу, и я очень испугался, но я не знал... я не знал, что он делал всё это, и я просто просто думал... я думал, что он пытается помочь, но я не хотел идти с ним.       Слёзы льются по мягким щекам.       – Я услышал... как Ликс-хён зовёт меня, – произносит Чонин отрывисто, и в ответ из угла доносится тихий всхлип — различимый плач Феликса.       – Имена, Инни, – вновь поправляет Чан, но и его голос звучит хрипло.       – Ли Феликс-хён, – исправляется юноша послушно. – И потом... Хан Джисон-хён, он звал меня с лестницы.       Чонин глотает воздух и давится всхлипом.       – Он сказал... он сказал "Отпусти его".       Глаза закрываются сами по себе, комната исчезает, превращаясь в голые бледно-оранжевые стены лестничной площадки. Пальцы Донхёна сжимают его руку с такой силой, что рвут мышцы. Синяки не сойдут ещё несколько недель. Чонин сгибается, извиваясь в попытке увернуться от рук, но они слишком сильные и от них не сбежать. Дыхание Донхёна обжигает лицо, он шипит: "Ты пойдёшь со мной. Ты мой. Ты хочешь этого". Чонин слышит собственный голос, хныканье — хриплый перепуганный звук. Он надеется, что Феликс и Джисон услышат его. Он должен закричать, он знает, что будет дальше, иначе они никогда не найдут его за дверью, сквозь которую Донхён его волочит, но не может перестать задыхаться, он не может дышать, не может закричать, не может даже видеть.       Ладони вновь оказываются на его руках, в этот раз теплее, нежнее, но Чонин сопротивляется, надрывно всхлипывая.       Они не найдут его. Донхён снова будет прикасаться к нему — эта ползучая, стискивающая боль — и потом он отведёт Чонина на парковку, и Чонин знает, чего мужчина хочет, знает, что произойдёт потом, и ошеломляющий ужас пронизывает всё его тело. Он не может закричать, но из горла вырывается мучительный, отчаянный стон. Пожалуйста, пусть этого будет достаточно, думает он про себя, пусть они найдут меня. Пожалуйста. Найдите меня.       Он больше не сидит на стуле. Он на полу перед ним, на коленях Чана. Щека прижата к плечу хёна. Чан крепко держит его в объятиях, слегка раскачивая из стороны в сторону. Он что-то говорит, что Чонин не может разобрать ни слова.       – Пожалуйста, найдите меня, – хнычет Чонин. Он знает, что в его слабом лепете нет смысла, но продолжает говорить, словно молитву. – Хён, пожалуйста, найдите меня.       – Мы нашли тебя, детка, – выдыхает Чан, и Чонин осознаёт, что звуки вновь превратились в речь. – Мы нашли тебя. Хён с тобой. Вернись ко мне, слышишь? Всё хорошо. Ты в безопасности.       Возле двери раздаётся звук, и Чонин испуганно вздрагивает, но это всего лишь Джисон. Он садится на колени рядом, а затем кладёт банку Чонину в руку, и её холод колет кожу. Прохладными пальцами Джисон касается шеи тонсена и осторожно гладит, как делает каждый раз, когда Чонин подавлен.       – Пожалуйста, найдите меня, – повторяет Чонин, словно мантру, – Хани-хён... Ликс-хён.... пожалуйста...       – Ликс, иди сюда, – зовёт Чан над его головой, и затем Феликс тоже оказывается рядом, садясь к ним ближе и просовывая руку под локтем лидера, чтобы найти свободную ладонь Чонина и сжать её.       Чонин прячет лицо в шее старшего хёна. Он чувствует себя совершенно измотанным, униженным и абсолютно, безмерно напуганным до самых костей. Он знает, что Донхёна рядом нет, и что он не на лестнице, и что с ним ничего не происходит, но в то же время он уверен, что всё повторяется, что, если Чан и остальные отпустят, его снова похитят, спрячут ото всех, причинят боль.       Он слышит собственный вопль, словно раненого животного. Кажется, что всё вокруг расслыпается на части. Он на лестнице. Он в конференц-зале. Тонкие руки сдавливают его горло. Крепки и тёплые прижимают его к груди Чана. Он уверен, что не сможет дать показания в суде, он слишком слаб. Но ничего из этого не имеет значение, если Чан отпустит из объятий, и Донхён заберёт его. Суда не будет, потому что Донхён похитит Чонина, потому что его никогда не поймают, потому что Чонин никогда больше не будет в безопасности от него.       – Тише, тише, малыш, – всё также успокаивает Чан. – Будь со мной, ладно? Будь здесь со мной. Сон-и дал тебе что-то холодное, да? Сконцентрируйся на этом и слушай меня. Хён рядом.       Пальцы Чонина влажные от пота и конденсата. Они скользят по жестянке, когда юноша пытается ухватиться покрепче, и чья-то ладонь ложится поверх, чтобы помочь ему удержать её. Она холодная, говорит Чонин сам себе, холодная. Он ощущает её покалыванием на своей коже. Улавливает аромат одеколона Чана. Слышит, как хён тихо бормочет. Видит растянутый ворот его футболки. Краем глаза замечает обеспокоенное лицо Феликса и исцарапанную нижнюю часть столешницы. Он всё ещё чувствует вкус крови и остатков порошка во рту, но это не по-настоящему, не по-настоящему.       – Это не по-настоящему, – выдавливает он осипшим голосом.