Тень

Могу с уверенностью, граничащей с аксиомой, заметить: я далеко не тот человек, которому свойственно бесцельно бродить по улицам, витая в лабиринтах собственных размышлений. Античные философы, помнится, называли праздные прогулки лучшим топливом для мысли, но я всегда считала это пустой тратой времени — ресурса, который даже для меня имел высокую ценность. Однако в тот вечер мироздание, кажется, решило опровергнуть мой привычный модус существования. Мелкий, почти неосязаемый дождь, та особая прохлада, что пробирается прямо к костям, и густой, словно остывшая амбра, туман, стоящий над городом, — все это сплелось в убедительный аргумент, вытянувший меня на прогулку. Это была та редкая погода, что вызывает внутренний, почти эстетический трепет лишь у таких заядлых зануд вроде меня — любителей кромешного одиночества и спокойствия, замешанного на тихих нотах мрачной и, одновременно, невероятно романтичной атмосферы. К вечеру мир становится неверным и размытым, словно сон вторгается в явь, стирая границы нуменального и феноменального, потому мало кто замечает меня. — Что ж, превосходно, — подумала я, бесшумно шагая по опустевшим узким улочкам стоящего на склоне горы города. Откровенно говоря, у меня не было маршрута. Шла, куда вели ноги, а они, ведомые неким дорациональным инстинктом, в этом плане меня никогда не подводили. Я всегда бродила по окраинам — тем лиминальным пространствам, где прохожие после полуночи становятся явлением почти сверхъестественным. Да, возможно, такие места несут в себе опасности несколько иные, чем просто неприятные прохожие, но меня это абсолютно не касалось. Мой внешний вид, полагаю, не располагал к праздной болтовне. Это был образ, выверенный годами, чтобы держать обывателей на безопасной для них дистанции. Однако нашелся странный персонаж, который пренебрег этой невербальной презумпцией недоброжелательности. Парень лет двадцати пяти, в черном, строгом пальто и с огромным черным зонтом, который он держал с элегантностью человека старой формации. Такие зонты я обычно использую в качестве трости, нежели по их прямому, утилитарному предназначению. Стоит добавить: хоть я и являюсь классическим мизантропом, доведенным до абсолюта, я никогда не против случайных разговоров, если в них есть потенциальный смысл. Этот парнишка, поначалу показавшийся мне скорее потенциальным маньяком, нежели интеллектуально развитым собеседником, оказался таким же заблудшим путником, выпавшим из социальной матрицы. Внешность его была приятной в своей притягательной правильности, голос — мягким, обволакивающим, а манера общения неуловимо напоминала мою: в ней чувствовалась та же холодная надменность и абсолютное спокойствие, свойственное людям, не обремененным моральными рефлексами. Как мне показалось в дальнейшем, именно для встречи с ним мои ноги и вели меня сегодня в этот час. Мироздание, как искусный драматург, подстраивает встречи не случайно. Из дальнейшего разговора выяснилось, что он — такой же ценитель детективного жанра в литературе, как и я, уважает литературу веков минувших, а нынешнюю с презрением порицает. Можно сказать, что у нас совпали субъективные суждения вкуса, хотя до всеобщности им было далеко. — Нынешние авторы, — начал он, и в голосе его зазвенела сталь интеллектуального превосходства, — абсолютно не понимают психологию своих персонажей и структуру созданного ими мира. Они, подобно плохим ремесленникам от софистики, не вникают в суть самого существа, в его das Ding an sich, если угодно. Отсюда и проистекает вся подноготная фальши. Принято говорить, что писатели сейчас измельчали из-за денег, превратив искусство в товар. Но я с этим категорически не согласен. Деньги в индустрии были всегда, однако же создавались литературные шедевры, которые мы почитаем по сей день. Проблема в спросе. Именно читатель, масса, выродившаяся в охлос, создает эти ужасные пародии на литературу. Именно их необразованность, их экзистенциальная лень и нежелание выносить напряжение сложной мысли породили этот поток печатного мусора. Это ресентимент толпы, которая хочет видеть в книге не интеллектуальный вызов, а зеркало собственного убожества. Что вы думаете на этот счет? Он посмотрел на меня, и во взгляде его отразилась искренняя заинтересованность в моем ответе. Похоже, он ждал несогласия, вызова на интеллектуальную дуэль. Как мне показалось, он принадлежал к числу людей, которых моя единственная уважаемая подруга однажды назвала «моральными мазохистами». Этот термин служил для обозначения тех, кто предпочитает собеседников с абсолютно противоположной позицией. Причем люди эти изначально понимают, что мнение оппонента — для него неприкосновенная истина, и не собираются лезть из кожи вон, чтобы переубедить его, ибо знают тщетность попыток изменить чужую волю. Диалоги таких людей — это не спор, это обмен опытом, гимнастика ума, ритуал, в котором сталкиваются две воли, не желающие уничтожать друг друга, но желающие померяться силой. Признаться, я и сама отношусь к таким людям, и термин этот изначально был посвящен мне. Моя подруга — исключение из правил, единственная, с кем мы, будучи полными антиподами, не скучаем. Чаще же мои разговоры заканчиваются одинаково: специфика моей работы. Хотя работой это называть неправильно. Скорее, хобби от безделья, способ скоротать вечность. — Я думаю, — начала я с заносчивым лицом, наслаждаясь моментом, — что вы, по сути, правы, но совершенно не правы в причинно-следственной связи, мой дорогой оппонент. — Я подняла голову вверх, задержав взгляд на качающихся от ветра мокрых листьях дуба. — Ваш анализ — это приговор следствию, а не причине. Восстание рабов в морали произошло не в литературе. Оно произошло в умах. Литература лишь фиксирует некролог по человеку думающему. — В чем же именно? — незамедлительно уточнил он, подавшись корпусом чуть вперед. — Как-то однажды, — начала я тоном сказительницы, — один горожанин повстречался в горах с большой обезьяной. Обезьяна, дурачась, вырвала у него меч и давай им размахивать. Путешественник растерялся: жизнь его висела на волоске, ведь он остался совсем безоружным. Горожанин попытался вернуть меч, но куда там… Обезьяна, передразнивая его, забралась на дерево. Однако малый оказался не промах. Он быстро смекнул, что сила здесь бесполезна и нужна тактика. Он подобрал валявшийся под ногами сук и принялся размахивать им, точно настоящим мечом. Обезьяна, будучи лишь имитатором, лишенным дара рефлексии, стала его передразнивать. Этого путешественник и добивался. Тогда он сделал следующий, решающий ход: притворился, будто водит палкой по собственному горлу, перерезая его. И обезьяна, следуя чужому паттерну, сама перерезала себе глотку. Свела счеты с жизнью, ха-ха-ха! Кровь хлещет фонтаном, а она все пилит и пилит, не в силах остановиться, не понимая сути действия. Так и издохла. А малый еще и с добычей вернулся. В накладе не остался. — Вы хотите сказать, что человек, подобно обезьяне, не более чем подражатель? — он прищурился, явно задетый грубостью притчи. — Что читатель лишь копирует выбор большинства, руководствуясь не собственным категорическим императивом, а стадным инстинктом? Что человек, как социальное животное, подражает выбору большинства, и в этом его трагическая вина? И что писатель — тот самый хитрый путешественник — просто использует это, давая толпе то, что она заслуживает, — ее собственную смерть через подражание? — Почти, — я утвердительно кивнула. — Только обезьяна в этой истории — не только читатель. Писатель, о котором вы говорите, тоже обезьяна, которая копирует то, что видит, не понимая сути действия. А хитрый путешественник, смею вас заверить, — это сама природа бытия. Или тот, кто стоит вне системы и дергает за ниточки. — Я бы спросил, к чему была эта кровавая аллюзия на Сенеку с его рассуждениями о толпе, следующей за вожаками к гибели, но, будь я на вашем месте, я бы рассказал это, чтобы собеседник сам докопался до смысла, без лишних расспросов. Вы оставляете пространство для интерпретации, как оракул, чьи пророчества становятся истиной лишь в момент их исполнения. — Все верно, — я улыбнулась, хотя мой собеседник не мог этого заметить. Смысл он трактовал в свою пользу, приписав мне излишнюю любовь к стоицизму, но это не имело значения. Для себя он все объяснил, а это главное. — У вас когда-нибудь были желания, которые, по мнению большинства, никогда бы не пришли в голову обычному человеку среднего уровня интеллекта? Желания, лежащие за гранью добра и зла? — его голос стал тише, интимнее, словно он приглашал меня в тайное общество. — Думаю, я бы хотела убить человека, — я мимолетом, с неприкрытым интересом, посмотрела на своего собеседника. — Думаю, судя по вашей реакции, вы тоже. — Я редко говорила правду о своих желаниях, и этот случай не стал исключением. Меня мучило не признание, а обыкновенный исследовательский интерес: посмотреть, как далеко зайдет этот диалог, как скоро он рухнет в пропасть собственной откровенности. — Вы пугающе прямолинейны, — он усмехнулся, но в усмешке сквозила нервная радость. — Но и правы однозначно. И, если уж быть до конца честным, я уже сделал это однажды… — На секунду он замолчал, всматриваясь в пустоту перед собой. — На глазах у всех прохожих. И никто не понял, что это было убийство. В этом и заключается высшая добродетель государя: быть не добродетельным, а казаться таковым. Сохранять видимость. — Ну и как же вы это провернули? — поинтересовалась я, облокачиваясь на спинку скамейки, принимая позу внимательного исповедника. — Несколько месяцев назад, — начал он свой рассказ, и голос его приобрел ритмичность хорошо отрепетированного повествования, — я познакомился с одним невероятно бесящим меня слепым стариком. Он был воплощением бессмысленной воли к жизни. Раздражал он не только меня — весь район страдал от его старческого деспотизма. Я опущу подробности его мерзостей, дабы не тратить ваше время. В какой-то вечер я разработал план. Незаурядный, но чертовски изящный, почти математический в своей жестокости. А заключался он в эксплуатации одной обыкновенной человеческой глупости — гордыни. Над стариком часто прикалывались соседские мальчишки, и он, обладая воспаленным самолюбием, выработал гениальную тактику: делать все, что ему говорят, с точностью до наоборот. Это был его способ утвердить собственную субъектность, его бунт против мира. Я не раз фиксировал этот автоматизм, когда пересекался с ним. На дороге неподалеку от его дома тогда чинили канализацию. По невнимательности рабочих, а может, из-за обычного русского разгильдяйства, в асфальте зияла огромная и глубокая дыра — настоящий колодец в ничто. Возвращаясь однажды с работы, я заметил этого старика, переходящего дорогу почти что напротив ямы. Я и крикнул ему, громко, с напускной заботой: «Уважаемый, сверните налево! Там яма! Будьте осторожны!». Старик, как я и предвидел, пробурчал что-то в духе «опять мальчишки развлекаются» и, ведомый своим невротическим ритуалом отрицания, повернул направо. И угодил прямиком в пустоту. Я немедля подбежал к яме с видом величайшей обеспокоенности. В ней, на дне, лежало его скрюченное тело. Он был еще жив, хрипел, но шансов выбраться не было. Так я и совершил убийство на глазах у всех. Толпа видела неравнодушного молодого человека, пытавшегося предотвратить несчастье. Они сами дорисовали картину моей невиновности, потому что искать злой умысел там, где его быть не должно, — это слишком сложная работа для их извилин. Я лишь сказал правду о яме, но эта правда стала орудием убийства. Я использовал его категорический императив «делай наоборот» против него самого. — Что ж, вполне занятно, — подумала я, задумчиво глядя в туман. — Этот разговор дошел до признания в убийстве, облаченного в философский трактат о свободе воли и детерминизме. — Ловким движением я подожгла сигарету. — А ведь Бродский советовал не выходить из комнаты. Каждый раз, когда я нарушаю этот завет, происходят сумасшедшие вещи. Хотя, может, это и моя вина: я, как магнит, притягиваю всякие мерзости. — Это была очередная аллюзия? — произнесла я наконец. Пепел с моей сигареты упал на рукав черного пальто — досадная неурядица. — Отчасти да. Обратная сторона вашей истории про путника. Случай, когда обезьяна подумала, что она умнее путешественника и сама может плести интриги. — В его голосе появилась легкая дрожь, кажется, ему стало некомфортно. Странно, что только сейчас он начал замечать что-то неладное. — Я предположила, что проблема вашей истории глубже, чем вам кажется. Вы представили мне ее как акт справедливости, как деяние, совершенное пусть и грязными руками, но ради избавления мира от скверны. Прекрасная манипуляция, преступление, совершенное под личиной добродетели. Это и есть макиавеллизм в чистом виде: цель оправдывает средства. Но вы забыли о Канте. Вы использовали старика не как цель, а исключительно как средство для удовлетворения собственного эстетического чувства власти. Вы не были государем, спасающим государство. Вы были художником, которому понравился процесс. Признайтесь, что в тот момент, когда он делал шаг в пропасть, вы чувствовали не облегчение избавления от тирана, а чистый, незамутненный восторг от того, что ваша воля столь точно преломила реальность. Тусклый фонарь над нами дважды мигнул, на несколько долгих секунд погружая собеседников в кромешную тьму. С доброжелательной улыбкой я встала, поправляя пальто и одновременно поджигая вторую сигарету. Думаю, он не заметил моей улыбки, лицо было затемнено — оно и к лучшему. Но он явно заметил то, что у стоящей рядом высокой девушки под фонарным столбом отсутствует какая-либо тень. Это зрелище, столь чуждое законам физики, заставило его, до поры абсолютно спокойного, напрячься. Мышцы его лица застыли в гримасе первобытного, хтонического ужаса, который толком не описать ни одним философским термином. — Знаете, я не люблю нашу городскую администрацию, — сказала я будничным тоном, — они так и не починили этот фонарь. Каждый раз, когда туманной ночью идет дождь, он мигает. А это необыкновенно раздражает. Мало ли что может произойти, когда фонарь тухнет. — Я усмехнулась, и в тишине ночи этот смех прозвучал, вероятно, жутко. — Нередко люди пропадают после таких туманных ночей, вы не задумывались? В новостях говорили, кажется, о троих за последний год. Странная статистика для такого маленького городка, не находите? — Боюсь, что нет. Но думаю, что мне пора. Три часа ночи как-никак. — Он взял свой зонт, пытаясь показаться невозмутимым, но побелевшие костяшки пальцев выдавали его с головой. — Чего же вы так испугались? — я растягивала слова, наслаждаясь его ужасом. — Я же просто пошутила. А вы мне, между прочим, об убийстве рассказали. — Я встала напротив него, перекрывая путь. — Вот вы, мужчины, удивительно нежные существа: говорите о великом, о Сенеке и воле к смерти, но убегаете от невинной девушки. — Я рассказал вам об убийстве, и вас это ничуть не напрягло! — его голос сорвался на шепот. — К тому же... — он сглотнул, боясь произнести очевидное. — Мне действительно пора идти. — Вы наблюдательны, и это похвально. Тень за вами, если вас волнует ее отсутствие. Но оборачиваться не советую. — Он инстинктивно сжал рукоять зонта, тело его напряглось окончательно, превратившись в натянутую струну. — Вот и правильно. — Кто вы, черт возьми?! — сорвалось с его губ. — Просто неслучайный прохожий, с которым вы решили заговорить и которому рассказали то, что не следует рассказывать случайным прохожим. Впрочем, это уже моя вина, каюсь. У меня такое свойство: люди часто говорят мне то, что не сказали бы даже на исповеди. Снимают с себя груз тайны, перекладывая его на меня. А еще я не люблю, когда за меня делают мою работу, но обожаю, когда мне о ней рассказывают. — Я посмотрела ему прямо в глаза. — Тот старик, глупая обезьяна, перерезавшая себе глотку по вашему сценарию, — он ведь не первая и не единственная жертва вашей безнаказанности? Умный трюк, скрытый от людских глаз под маской добродетели. Но вы нарушили правило: начали верить в собственную исключительность. Вы решили, что стоите по ту сторону морали, что вы — сверхчеловек, имеющий право. Наша встреча не случайна. Это воронка, в которую вас затянуло ваше же тщеславие. Спасибо за увлекательный диалог, ваша интуиция сработала раньше, у вас была возможность уйти, когда вы почувствовали неладное. Но вы решили, что сможете перехитрить меня. Решили, что обезьяна умнее путешественника, не так ли? Зря. — Если наша встреча не случайна, — он лихорадочно искал выход, пытаясь найти логику там, где ее не было, — вы бы дали мне уйти? Или вы изначально знали, что я не уйду? Это предопределенность? — Я же дала вам понять: не люблю обсуждения в духе «если бы», — я ухмыльнулась, на этот раз он увидел мои зубы. — Свобода воли — это иллюзия, данная нам, чтобы мы чувствовали вину за то, что предопределено. Вы были обречены на эту встречу с момента вашего первого убийства. Дождь усиливался, переходя в ливень. На его плечи сзади легли когтистые, дымчатые руки той самой тени, отсутствием которой он был так обеспокоен. Судя по тому, как расширились его зрачки, он это явственно ощутил. Эти огромные голубые глаза, в которых читался немой крик о помощи, обращенный к пустоте. Попытка закричать была лишней: тень одним текучим махом уволокла его куда-то в туманную темноту деревьев, оставив меня в абсолютной тишине и одиночестве. Под мигающим фонарем, возле скамейки, с сиротливо стоящим огромным черным зонтом. Капли дождя методично били по натянутому шелку, медленно стекая на асфальт. Бросив тлеющий окурок под скамейку, я неспешно подняла зонт. Зонт был отличный. Ницше утверждал, что если долго всматриваться в бездну, бездна начинает всматриваться в тебя. Но он не упомянул, что иногда то, что принято считать бездной, приходит с аристократической осанкой в черном пальто и забирает то, что принадлежит ей по праву. Дела в этом городе были закончены. Никогда не вредно просто погулять под прохладным весенним дождем. До рассвета оставалось где-то минут тридцать. Я всегда любила встречать рассвет на набережной, наблюдая, как тьма уступает место утренней серости. В конце концов, даже для такой, как я, в мире должно быть что-то постоянное, хотя бы море.