Snow melted on his eyelashes

—Цып-цып-цып, мои маленькие, — приговаривал Николай, отламывая крошечный кусочек хлеба и бросая его трём голубям у его ног. На вязаных перчатках осталось несколько крошек, но он этого не заметил. Птицы забавно повернули и наклонили головы, изучая объект, затем все вместе, толкаясь и клюясь, налетели на еду. —Бедные, бедные пташки, холодные-голодные, мне вас так жаль… — продолжал ворковать словно над детьми Коля. Презрительная и насмешливая ухмылка не сползала с его лица. Ему нравились голуби, по его мнению у их существования был смысл немного глубже, чем курлыкать на улицах морозного Питера, выпрашивая у прохожих угощения на своем голубином языке. Они все, все голуби, были похожи на людей. Жили в стайках, тайно ненавидя друг друга, ходили-летали в парочках, раздражали всех своим утробным «уррр». В общем, как одна большая лицемерная семья. Но стоило в их поле зрения появиться хоть крошка чего-то съестного, как они все плевали на своих товарищей и стремительно рвались в бой за лакомый кусочек. Голуби хоть и стайные животные, но борются они за себя, оставляя позади остальных. «Каждый сам за себя» — да, идеальная поговорка. И Гоголю было смешно, забавно наблюдать как изголодавшие птицы готовы заклевать насмерть своих приятелей лишь бы только набить себе брюхо. Отковыряв немного хлебной мякоти, он и её бросил в кучку птиц. Теперь их было около восьми и все больше налетали поглядеть, мол, что за кипиш, что за бе-е-еспокойство. Вокруг ободранной совковой скамейки ни души́, Коля за «ду́ши» себя и рядомсидящего Достоевского не считает, негоже бедным студентам духовными являться. Между парнями лежал пакет из Пятерочки, содержимое которого было куплено на последние пятьдесят рублей. Отныне они с другом официально нищеброды. Федор так же держал в посиневших руках половину батона, состояние которого было близко к каменному. Брюнет сидел, лениво сгорбившись и периодически бросал огрызки хлеба в центр всего кипиша. —Мне почему-то вспомнилось, как я будучи маленьким с балкона бросал кусочки мягкого печенья птичкам и был очень зол на голубей, они не давали воробьям ни крошки, моментально все поглощая. Эх, обидно было за воробушков… Федя, у тебя же руки цвета морской волны, дай согрею, — пробормотал Гоголь, смотря на затянутое тучами небо а затем бросая взгляд на друга. Не дожидаясь ответа, Коля крепко взял ладонь в свою. Даже сквозь плотную пряжу Николай чувствовал, как тот замёрз. Наклонившись, Гоголь якобы заботливо потер руку брюнета об свою щеку, выпуская изо рта густое облачко. Достоевский как под гипнозом ощущал последние часы — поход в магазин, трата денег, поход в парк, благотворительные услуги птицам… Он вновь обрел четкую связь с миром, когда почувствовал тёплую щеку на своей руке. Усмехнулся, погладил Колю по скулам. Будь на улице хоть сибирская температура, да хоть как на Плутоне, алые щёки Гоголя останутся по прежнему тёплыми а его искрящиеся голубые глазки, которыми он любил кадрить противных кассирш дабы получить скидку, всегда будут светиться нежностью. Тьфу ты, какой святоша! Не изменим этот Гоголь… —Ах, мечта моя быть таким же свободным, как и эти жалкие создания…—бросив остаток своей половины хлеба в гущу из серо-бело-чёрных туш, Гоголь подвинулся ближе к Фёдору, не отпуская его руку и мысленно передавая все тепло мира к его ладони. Лавочка пошатнулась и противно заскрипела, на честном слове стоит. Перед глазами Достоевского помимо огромной стаи голубей мелькали маленькие белесые точки. Крошечные снежинки оседали на чёрном пальто, а через мгновение таяли. Завораживающее зрелище. —Снег пошел…—прошептал брюнет, отбрасывая огрызок батона на растерзание шумным птицам. Фёдор не особо любил шум, предпочитая давящую тишину, чего Коля особо не понимал. Николай удивлённо поднял голову. В ладонь Достоевского снова ударил мороз, да и чёрт с ним. Снежные хлопья невероятно красиво падали на густые ресницы Гоголя, словно подчёркивая магию его глаз. Голубиное курлыканье постепенно утихало в голове, аметистовые глаза все бесконечно таяли, смотря как Коля часто-часто моргает и растягивает уголки рта в почти что детской улыбке. На сухой треснутой губе выступила капелька крови, слегка растекаясь в полосочку. Контуры взора из-за снежинок начало размывать, Достоевский видел будто через фильтр. Резко выдохнув, Николай широко расставил ноги и сложил ладони вместе, ловя падающие белые хлопья. Позволяя себе коснуться божества перед собой, брюнет провел пальцем по линии подбородка Коли, доходя до розовых губ, секунду-другую обводя контур и просто любуясь. Гоголь мягко и лукаво смотрел в глаза Фёдору, гадая что тот будет делать дальше. Быстро оглянувшись и убедившись что вокруг никого, Достоевский решился приблизиться, опаляя щеки Коли горячим дыханием. Это наверное последнее, что от брюнета осталось кроме бесконечного холода и восхищения. Сперва мягкий «чмок» по краю. Нежно перехватывая дыхание Коли, брюнет осторожно закусил нижнюю губу, облизывая ее шершавым языком, углубляясь в долгий, страстный поцелуй. Он оттягивал минуты, прекращать совсем не хотелось. Слизав каплю крови, Достоевский, не зная куда деть руки, сжал запястья Коли, прикрывая веки. Николай сделал тоже самое, позволяя прижимать свои ладони к лавочке. Это короткое и неумелое действие, в людском обществе именуемое поцелуем, прекратилось по причине того, что одна чрезвычайно смелая голубиная особь решила присесть рядом с брюнетом, на коротеньких лапках подскакивая ближе, сверкая своими глазами-бусинками. Тот, наслушавшись о потенциальной опасности близкого контакта с птицами, отпрянул от Гоголя, взмахивая рукой. —Кыш, не надо мне тут болячки разносить! —пока Достоевский злобно провожал испуганного голубя глазами, Коля изо всех сил пытался сдерживать смех, но в этом он был сказочно плох: в ту же секунду Гоголь уже хохотал вовсю, а Фёдор все никак не мог понять причину, тупо смотря на него с ухмылкой, такой привычной для его лица. —Чего смеёшься, дурачина? —брюнет посмотрел на Николая слегка насмешливо и с недоумением. Коля не ответил. Он продолжал выжимать из легких смех, ох, а какой заразительный-обворожительный смех! Не сдержавшись, Достоевский тоже хихикнул. Погладив по спине Гоголя, который уже за живот держался и похлопывал по ветхлой древесине, брюнет встал с насиженного места, разминая ноги. Затекли, неумолимо ныли его старые палки-ходилки! —Домой идём, шут гороховый. Бери пакет с молоком и поживее, —пролепетал Фёдор, кладя руки в карманы. Удивительно, ему уже не так холодно…