Его сердце не бьется

В небе поблескивала полная луна, отстраненным холодом она взирала на всех свысока, будила тварей ночи и безучастно наблюдала за охотой. Ведь ночные создания так слабы к людской плоти… и крови. Ирис не покидала своих покоев по ночам, но спала беспокойно, ее черты лица искажала гримаса напряженного страха, лунный свет оглаживал кожу, будто намереваясь успокоить, всякий раз претерпев неудачу, возвращаясь к особе новым лучом. Каждую ночь кошмары посещали беспокойный сон, диктовали одни и те же события, потери, которые в дневное время Ирис старалась утопить в творчестве, забыться в фантазиях, которым не суждено сбыться. Любовь слишком болезненна после трагичного завершения. Она пожелала бы умереть, но не могла, любимый вряд ли обрадуется скорой встрече. Короткий вскрик пронзил стены просторной комнаты, она вскочила так резко, что закружилась голова, часто задышала, не в силах унять сердцебиение. Бледная ладошка легла у сердца, отсчитывая каждый «тук». Еще жива, прошедшее – сон. Глубокий вдох. Выдох. Сомкнув веки, девушка слушает, как гуляет по помещению ветер. Неужели забыли, сколь нежное тело художницы, как легко она замерзает. Кутаясь в тяжелое одеяло, Ирис дрожа выдыхает, отгоняет мурашек, силится разглядеть в тенях то, чего нет. А тени искусные лжецы, вытягиваются в высокие фигуры, играют шторой, изображают пауков у ног хозяйки комнаты. Ирис поежилась, вздохнула, коря саму себя за богатое воображение и мнимый сон. Она уже было собиралась ложиться, да шорох у окна пробудил целый табун новоявленных мурашек, заставил напряженно свернуться в комок нервов, обнимая себя за колени и крепче закутываясь в спасительную ткань, как будто постель способна защитить от любого монстра. «Глупости какие-то… Ирис, ты сама себя накручиваешь…» Послышался еще один шорох, медленно, будто нарочно, кисть покинула столешницу, звонко ударилась о пол, укатываясь к центру помещения. Это не было видением и это пугало. Ирис напряженно пискнула, уставилась на кисточку, будто та была страшным монстром-перевертышем, что сейчас вырастет ростом с человека и сожрет вместе с одеялом. Минуты тянулись мучительно долго, Ирис обратилась статуей, боясь пошевелиться, цепи страха обвили ее тело, звенели в ушах, душили, не позволяя голосовым связкам издать и звука. Эти минуты показались вечностью. Воображение подарило супруга, она улыбался, шептал одними губами «будь смелой, я с тобой» и Ирис осмелела. ¬ – Кто здесь? Тишина была ответом. Ирис не стала переспрашивать. Босые ступни коснулись холода пола, она нехотя выбралась из «укрытия», шагнула в сторону кисти. Та не превратилась, не подала признаков жизни намекая на случайное совпадение, в которое Ирис уже была голова поверить. И поверила бы, но подойдя к столешнице, откуда сиганула кисть, заметила, что что-то изменилось. Среди творческого беспорядка, что был больше похож на идеальный порядок, покоилось нечто инородное, чего днем не было – аккуратно сложенный вдвое лист. Новый приступ дрожи сковал тело, рука замерла не дотянувшись. «Будь смелее, родная…» Его голос не покидал разум девушки, дрожащие пальцы мертвой хваткой вцепились в лист, уповая, что все это очередное сновидение и Ирис проснется поутру в взъерошенной постели, позабыв о содержании написанных строк. Луна дарила свет, вчитывалась в строки вместе с той, кому предназначалось письмо мертвеца. «Любовь моя…» В одно мгновение Ирис забыла как дышать, едва приоткрытые губы немо шептали строку за строкой. Этот почерк ей знаком, а слова любви могли принадлежать только одному человеку. «Прости, что не смог попрощаться, что покинул тебя так скоро. Никто не мог знать, что век мой оборвет несчастье….» Художница резко сложила вдвое лист, возвращая его на стол, ей казалось, она так долго освобождала руки, аккуратно положила письмо, когда в самом деле отшвырнула, сделала шаг назад, испугавшись столь правдоподобного сна. Минуты растягивались. Она стояла в раздумьях. Лунный свет поддержкой бликовал на одиноком письме. Руки сами потянулись, сыграло любопытство. Либо желание отпустить любимого, подарить вечный покой, которого он ожидал уже слишком долго. «Я хотел вернуться к тебе, видел, как ты страдаешь…» – Пальцы впились в лист так сильно, что он захрустел под нажимом, неровно изогнулся, но послание не исказил. – «Я не мог, просто не мог подвергнуть тебя такой опасности. Тогда, в лесу, когда ты просила о помощи, душа моя, не передать словами, как я хотел выйти к тебе, обнять, защитить. Но я не мог… Я больше не был человеком. О Ирис, я бы не простил себя, причини тебе боль. И я ждал, был рядом, учился человечности заново. Всякий раз биение твоего сердца пробуждало желание, иное, несвойственное мне. Я отступал, снова и снова, корил себя за слабость, за твою боль. И, спустя столько времени я уверен, что смогу сдержаться, не причинить тебе еще больше боли. Я буду ждать тебя в саду, у вековой яблони. Каждую из ночей… О.» Она не заметила, как выпустила лист из рук, как плавно он, объятый светом, опустился наземь, застыл развернутым. Ирис подолгу смотрела сквозь окно, вглядывалась в семейный сад, замирала взором у верхушки древа, что семьей ее звалось «вековым». Не видела, но чувствовала, он там. Он ждет. Девушка выбежала так скоро, как могла, в ночной сорочке под морозный ветер поздней осени. Он щипал щеки, обнимал за плечи, кусал ступни, но Ирис в упор не замечала, она спешила, бежала и путалась, отмахивалась от ветвей деревьев, не оборачиваясь, впервые в своей жизни не боясь встретиться с неизвестным, что назвалось именем Ольгерда. Уже издали, рисовались очертания высокой фигуры, что прислонилась к дереву, практически с ним сливаясь, будто ненастоящая, мираж. Ирис стремилась туда, отчаянно надеялась, что это не сон, а если и сон, он впервые похож на приятную грезу. Не мираж, ибо, почуяв приближение, фигура отстранилась, устремила взор на деву, что замерла в отдалении, не веря глазам. Он сделал шаг навстречу, осторожный и впервые неуверенный. Замер, совсем как она. Продрогшая девушка сиротливо обнимала себя за плечи, ощутила всю необдуманность своего поступка, сделала шаг назад, сомневаясь. – Ольгерд? Как же дрожит ее голос, взгляд на мокром месте, готовый в любую секунду проронить потом слез, счастья, либо сожаления. За стенами имения выли волки, она стояла в паре метров от истинного хищника. Беззащитная жертва любви. – Да, любовь моя. – Дрожь достигла затылка, она крепче вцепилась в собственные предплечья. – Что же ты выскочила босой. Вся продрогла. – Это правда… ты? Ты жив… – Нет, Ирис. Я давно мертв. Уходи, я не должен был. Она не слышала требования вернуться, его голос, живой и настоящий, он притягивал к себе, несмотря на предостережения. Увидеть, почувствовать, поверить, что это не сон. Дева сама сделала шаг навстречу, так спешно, шаг за шагом, пока не закончилось пространство, а руки не сомкнули объятия. Его кожа была холодна. Может это она так продрогла, что не чувствует тепла? Ирис ощутила, как напряглось тело возлюбленного, как сдержанно он втянул ноздрями воздух, обнял не сразу, вцепился болезненной хваткой, едва ли сохраняя целостность костей. Ольгерд все еще был напряжен, но всеми силами пытался показать, как сильно он скучал по прикосновениям. Ему тоже недоставало тех рук. – Я боялась надеяться, что ты жив. – Ирис… ¬ – Я так соскучилась, молилась всем богам, что слушали и они услышали. – Ирис, послушай. – Его шепот у уха будоражил, совсем как раньше, будто и не было этих лет одиночества. Ольгерд чувствовал, как дрожит возлюбленная, но не мог ее согреть. – Тебе нужно оставить меня, уйти, я больше не тот, что раньше. Я опасен и сейчас, когда ты рядом, могу совершить непростительную ошибку. Не дай мне убить тебя. – Ольгерд… Я не могу, не хочу. Я не смогу прожить без тебя и дня. – Прошу тебя, беги. Он отстранился так резко, подобно марионетке, что одернули, не позаботившись о естественности движений. Ольгерд слышал, как резко забилось сердце возлюбленной, стук больно бил по сознанию, что жалело о совершенной слабости. Ирис неуверенно попятилась, ее взгляд долго скользил по возлюбленному, взмах ресниц спугнул слезы, болезненные, они ранили Ольгерда сильнее ножа в сердце. Не приблизился, не позволил себе, зная, что каждый шаг навстречу убьет душу любимой. Она тоже не решалась, ущипнула себя, убеждаясь, что не вынырнет из сновидения, краски которого спешно сгущались. – Не отталкивай меня… Я не хочу без тебя жить! – Не стоит бросаться такими фразами, дорогая Ирис. Когда ты так близка к обращению слов в истину. Он грустно улыбнулся, в свете луны улыбка исказилась, мелькнули неестественно длинные клыки, а голос показался чужой, с жуткой, звериной, хрипотцой. – Я совершил ошибку, был уверен, что смогу спасти тебя… от себя. Но не могу. – Шаг навстречу. Тень дерева скрыла черты лица, придала коже серость, они вытянулись в жуткую гримасу зверя. – Твое сердце дрожит, о Ирис, ты должна была прожить долгую жизнь. Прости, что отбираю у тебя единственное, что осталось. – Ольгерд… Ты пугаешь меня. Слишком поздно Ирис поняла, что это была не игра света и тени. То, что было перед девой, больше не являлось человеком. Оно подходило ближе, скалилось, желало попробовать сердце на вкус. Мужчина набросился так резко, эхо украло девичий вскрик, но поздно, клыки молодого вампира впились в шею, тоненькие струйки крови избежали прикосновения к губам, нырнули под сорочку, пока нелюдь выпивал из девы жизнь крупными глотками, обнимал ослабшее тело, не давая упасть. Ирис не сопротивлялась, не могла, не осталось сил. Ее кошмар обращался реальностью и когда дева закрыла глаза, теряя сознание… не проснулась в своей постели.