Песком сквозь пальцы

      Сумеру неприветливо встретил Лизу испепеляющим солнцем; непроходимые рельефы незнакомой страны не изобиловали прохладными уголками, в которых можно было хоть ненадолго укрыться от вездесущей влажной духоты — для Минчи, прожившей два десятка лет в городе ветров, который находился по соседству со стылыми льдами, такая резкая смена климата оказалась невыносимой.       Лиза, конечно, знала о проблемах акклиматизации, но и представить не могла, что для нее это станет настолько тяжелым. Свой комфорт она ценила высоко, да и перспектива страдать черт знает сколько времени, пока организм привыкнет к постоянному воздействию высоких температур, ее откровенно говоря не прельщала — это побудило ее заняться поиском средства, способном облегчить страдания. Ради справедливости, Лиза не работала с нуля; в первые же дни она познакомилась с двумя студентами, занятых решением той же проблемы, но те, как оказалось, не так далеко ушли от уже имеющихся разработок и уже довольно долгое время топтались на месте. Лиза искренне не считала свои познания в алхимии выдающимися, но библиотека Мондштата, в которой она подрабатывала лет с четырнадцати, имела в своей коллекции несколько редких книг, из которых девушка подчерпнула некоторые идеи.       Ее знаний оказалось достаточно, чтобы создать формулу, ее очарования — чтобы позаимствовать у лаборанта ценную вытяжку из стеклянных колокольчиков; и когда капля зелья, упавшая с пипетки, впервые коснулась языка Лизы, по ее телу прокатились мурашки пьянящей эйфории — то было не побочным эффектом средства, но чувством первого триумфа среди предстоящей череды многих побед. Успех не остался незамеченным: слух об удачном исследовании разошелся среди студентов и преподавателей всего за сутки и заставил обратить сотни глаз на ее фигуру, — так Лиза в первые пару дней совершила пусть далеко и не самое серьезное в истории Академии, но рекордно быстрое открытие, чем мгновенно заслужила репутацию подающей большие надежды ученицы.       Дышать наконец-то стало легко. Лиза не была уверена, было ли зелье причиной, или же признание светлейших разумов, которого в глубине души так сильно вожделела. Она блистала на занятиях, поражала преподавателей своим нестандартным взглядом на проблемы, вступала в жаркие дебаты, заставлявшие ум кипеть от напряжения, и в то же время обезоруживала своим обаянием. Она любила своих близких, оставшихся в городе ветров, и искренне наслаждалась глупыми шутками с друзьями, но ее душа давно жаждала интеллектуального напряжения, которое Лиза едва могла найти в Мондштате на том этапе ее жизни; Академия же дала ей наставников, возможности для исследований и товарищей, которые так же сильно горели наукой, как и она.       Академия дала ей и кое-что еще — она сделала Лизу частью чего-то большего.       Лиза смотрела на свои изящные, тонкие ладони, острые костяшки и красивые ногти; она смотрела и понимала: этими руками она способна сотворить историю, — за такое короткое время она успела достигнуть того, на что у многих ученых уходили годы, а еще за столько же могла бы добиться значительного влияния в высших ученых кругах Академии. Ее постоянно преследовал шепот в коридорах, в котором мешалось восхищение и зависть: успехи невесть откуда взявшейся выскочки списывали на везение, особые отношения с руководством и банальный обман, — но тратить свои силы на ворох сплетен и попытки доказать интеллектуальной элите обратное Лизе казалось расточительным.       Секреты расцветали перед ней как бутоны роз, стоило ей всего лишь протянуть руку; открывшиеся тайны легли венцом на голову — тот не давил, а лишь окрылял и побуждал нестись ее вперед, проводить бессонные ночи за манускриптами, когда Лиза совершенно не хотела прерываться на сон и терять интригующую мысль. Она ощущала себя точно так же, когда летела на лошади сквозь Долину Ветров наперегонки с Кэйей — свежий ветер трепал волосы, скорость пьянила и раззадоривала, а впереди было море зелени, бесконечная небесная гладь и свобода юношества, открывающая тысячи возможностей.       Лиза была любима. Светлейшими умами, которые наградили ее премией, и далекими Архонтами, которые предложили ей Глаз Бога, словно тот был спелым плодом, свисающим с ветви фруктового дерева, словно чтобы получить его стоило всего-то протянуть руку.       Лишь одну истину она поняла слишком поздно: за любые знания приходится платить.       В ее памяти до сих пор свежи чувства тоски и отчаяния, которые накрыли ее с головой, когда годы жизни утекали песком сквозь пальцы — разум Лизы помутнился и ей казалось, что она действительно может хоть как-то удержать драгоценные годы, недели, дни, секунды, если сожмет ладонь в кулак. Ей никто не объяснил, что произошло; просто грудь сжало тисками, а сердце захлестнуло нестерпимое отчаяние, бороться с которым было невозможно, лишь терпеть и ждать, пока боль отпустит. В голове мелькали беспорядочные образы, в душе судорожно пульсировали хаотичные эмоции, подпитываемые страхом таким, который Лиза никогда ранее не испытывала: открывшиеся истины вселяли неконтролируемый ужас и выхватывали воздух из груди, заставляли почувствовать себя бесконечно крохотной песчинкой, затерявшейся во времени и пространстве истории Тейвата. Открывшиеся истины принесли ей лишь тяжесть в сердце, а платой за них стала половина отведенных Лизе лет — и поделиться ими она ни с кем не могла.       Лиза слишком близко подлетела к солнцу — оно опалило ее крылья.       В детстве все было намного проще: ее беспокойный трепет и волнения отступали, стоило Лизе найти недостающий кусочек пазла, чтобы сложить изображение воедино и найти верное решение, которое тогда казалось вполне очевидным и единственным, — сейчас же детали открывшейся мозаики никак не желали составлять ровные края, образуя законченную картину. Исследования, книги и расцветающие в ее пальцах молнии более не желали ей спокойствия, принося лишь лихорадочные сны, а к разжигающим кровь дебатам она относилась намного осторожнее — тратить оставшиеся крохи былой жизни и цветущей силы она не могла, да и не хотела: теперь в тысяче лиц Академии она видела не гениальных изыскателей, а обезумевших от великих открытий мудрецов и порабощенных собственными амбициями юнцов. Лизе было противно, страшно и противно от того, что ей страшно; влажный климат Сумеру вдруг снова сжал ее в своих тисках, не давая дышать полной грудью, и ей не могло помочь никакое количество изобретенного ею же зелья.       Лиза замедлилась и затихла, будто это могло укрыть ее от вездесущего взора богов; она стояла в тени украшенной зеленой мозаикой колонны в зале, где когда-то награждали и ее, смотрела на сиявшего на сцене человека, как когда-то сияла и она, и оглядывалась на окружавших ее изыскателей: счастливых, завидующих и возбужденных, — но все как один не знающих истинную цену знания.       Свет в зале ритмично мерцает, совпадая с ее сердцебиением; Лизе кажется, будто это сделано намеренно, но мысли теряются, а дыхание замирает и разум мутнеет. Танцующие тени на лицах изыскателей искажаются, являя взору ужасающую картину — людей, которым никогда не будет позволено прикоснуться к великим тайнам этого мира и рассказать о них другим.       Она не выдерживает — выходит во двор и набирает побольше воздуха в грудь, желая отогнать наваждение; ее лицо и шею вдруг ласкает прохладный, несвойственный здешним местам свежий ветер. Лиза прикрывает глаза и искренне улыбается впервые за несколько недель, а затем в ее разуме появляется простая, но до невозможности сладкая мысль:

пора возвращаться домой