The frozen queen needs to be melted

Хенджину нравится костюм Эльзы. Феликс понимает это, потому что на него пялятся. Смысл в том, что обычно, конечно, на него пялятся тоже, но далеко не так усердно. Феликс машет ладошкой у Хенджина перед самым лицом, потому что какого хрена. — А кто в итоге трахнул Эльзу? Чанбин задумчиво и почти серьезно смотрит на Феликса. Феликс хочет засунуть зеленый колпак Питера Пэна ему в зад, потому что какого хрена. — В смысле в итоге? Бан Чан оборачивается на них и складывает руки на груди, будто бы интересуется несколько укоряюще. Впрочем, справедливости ради, Чан почти всегда немного укоряющий в ситуациях, напоминающих эту, и Феликс готов за это броситься ему в ноги. Хан смеется в локоть, кажется, из вежливости перед Бан Чаном. Это мило. Феликс смотрит на Хенджина. — Снеговик, — Сынмин избавляется от пингвиньих очков, а вот до шапки добраться не успевает. Выглядит это комично, но Феликсу нравится. Он вообще считает, что самовыражение важно. — Это определенно был снеговик. — Олаф? Хан перестает корчить из себя джентльмена и разражается невоспитанным хохотом. Бан Чан смотрит на него по-банчановски укоряюще, но ничего не говорит. Минхо, до этого почти не принимающий в участия в странном разговоре, фыркает, не сдержавшись. Укором во взгляде Бан Чана, кажется, можно прожечь в Хане дыру. Тому, впрочем, абсолютно все равно — он хватается по очереди то за Чанбина, то за Минхо, явно борясь с переизбытком эмоций. — Эльза была и останется неприступной ледяной королевой, — встревает наконец Феликс, выдержав театральную паузу. — И никто не смеет обвинять ее в греховодничестве. — Айс куин, — Сынмин тычет ему дужками очков в блестящую пайетками грудь. — Колд лейди. Феликс приосанивается, потому что да, все так, все так и есть. А потом переводит взгляд на Хенджина и розовеет. Совсем немного, правда, и это совершенно незаметно. Никому, кроме Хенджина, разумеется. Тот немедленно строит лыбу до ушей и, прилипнув сзади, встревает в беседу, невзначай лапая Феликса за платье и ниже: — Возможно, это был кто-нибудь, кого так и не показали. Кто-то приезжий. Какой-нибудь заблудший принц и все такое. — Ну-ну, — молчавший Чонин не сдерживается, тоже, видимо, сгорающий от желания поделиться мнением. — Как Эльза могла позволить какому-то чужаку уложить себя в постель и, извиняюсь, отделать по полной? Хан взрывается новым приступом хохота: — Отделать по полной. Я повешу это на стену. Нет, напишу на потолке. Феликс не выдерживает и смеется тоже. Любому тяжело оставаться серьезным, когда всем вокруг весело. Особенно Феликсу, но это если быть совсем честным. Хенджин щупает его задницу, даже не пытаясь шифроваться: — Может, принц был чарующе прекрасен? — О да, просто незабываем, — Феликс закатывает глаза, но рукам не мешает. Общество Хенджина ему приятно. — Только, по-моему, многовато о себе думает. — Тебе кажется, — очень убедительно говорит Хенджин. — Вы не собираетесь переодеваться? — интересуется Бан Чан, обводя разномастную компанию скептическим, но очевидно повеселевшим взглядом. — Нам пора бы сматываться. Чанбин, игнорируя вопрос, дует в колпак, и тот надувается. Он из фетра, так что лопнуть его — идея заведомо провальная, но Чанбина это не останавливало никогда. Он хлопает ладонью по вздутому колпаку — тот устало вздыхает. — Придурок, — Минхо звонко шлепает его по спине. — Ты проявляешь неуважение к лидеру. — Умоляю, простите, лидер! — колпак немедленно летит в угол, а Чанбин сгибается перед Бан Чаном почти пополам. Костюм Питера Пэна трясется от смеха вместе с ним. — Лидер, как я могу искупить свою вину? Прошу, я готов на все, что угодно! Феликс наблюдает за бардаком одним глазом. Вторым косится на Хенджина — тот кладет подбородок ему на плечо, и Феликс чувствует, как внизу живота что-то сворачивается. Хенджин, будто зная, кладет ладонь почти туда, куда надо, и сгребает в кулак голубые пайетки — чувство усиливается. — Ты даже не пытаешься, — Феликс, приличия ради, скидывает (с небольшим сожалением) его ладонь с живота. — Нас же убьют. — Не убьют. Хенджин дует ему в ухо, пока Чанбин ползает перед Бан Чаном на коленях, и Феликс краснеет, как маленький. Ему нравится Хенджин, нравится, когда он в игривом настроении, и Феликс почти готов смириться с тем, что все остальные участники кружатся рядом. Не то чтобы особенно обращая на них внимание, справедливости ради — привыкшие, — но все же. — Фи-иликс, — Хенджин ноет ему в шею. — Я хочу трахнуть Эльзу. — А по лицу ты не хочешь? У Феликса от неожиданности голос скачет вниз, и приходится кашлять, чтобы вернуть привычную тональность. Сынмин косится на них, но обращать внимание на человека в костюме пингвина — последнее, чем Феликсу хотелось бы заниматься. Он, придерживая подол, сбегает от Хенджина к уже успевшему успокоить всех Бан Чану и прячется за широкую спину. Хенджин злобно зыркает, но ничего не говорит.

***

Хенджин тянет молнию вниз и целует его в плечо — Феликс закрывает глаза. Во-первых, потому что снять сраный костюм — это чертовски приятно. Он жаркий, неудобный и приносит только неудовольствие. Во-вторых, потому что поцелуи Хенджина не менее приятны. Феликсу стыдно, но он подставляется. — Имей в виду, я согласился надеть эту штуку второй и последний раз в жизни, — говорит он Хенджину, пока тот лезет рукой под широкую блестящую юбку. — Пора тебе бороться с больными фетишами. Тот не отвечает. Находит член Феликса и сжимает — тот морщится: — Будь аккуратнее. Я все-таки королева, а не абы кто. Хенджин целует его в шею. Потом снова и снова. Феликс дышит часто и откидывает голову назад, потому что у них очень давно ничего не было. Потому что остаться вдвоем в месте, вечно кишащем всякими личностями, практически невозможно. И не каждый день группа в полном составе сваливает сниматься, а их, сославшихся на кишечный вирус, по воле Божьей оставляют вдвоем. Феликс ловит себя на мысли, что хочет Хенджина внутри как можно скорее, и мысль эта заставляет его смутиться. Немного неискренне, правда, но это не то чтобы важно. — Ты моя королева. Хенджин ластится, как огромный блондинистый кот. И облизывает так же. Феликс хочет застонать, но сдерживается из гордости. Пока может. Рука Хенджина на удивление нагло забирается в трусы, шевелится, и Феликс выдыхает так резко, будто кто-то пнул его в диафрагму. На коленях сидеть не особенно удобно, к тому же, Феликс чувствует себя тяжелым, но Хенджину, разбирающему содержимое его подъюбника, явно все равно на то, сколько килограммов прибавляют Феликсу пайетки и парик. Он раздвигает ноги чуть шире и позволяет Хенджину действовать совсем по-хозяйски. Тот скользит по стволу вверх-вниз, и, ввиду того, что у них действительно давно ничего не было, Феликс чувствует себя немного возбужденным. Хенджин ускоряется, и Феликс почти стонет. Ладно, возможно, не немного. — Я тебя согрею, — Хенджин ржет ему на ухо, пока рукой копается между ног. Друзья с привилегиями. — Будешь хот квин. — Я и так хот, — немедленно отзывается Феликс. — Хочешь с этим поспорить? — Ты в юбке у меня на коленях, — парирует Хенджин. — Хочешь с этим поспорить? Феликс не хочет. По-хорошему, он хочет, чтобы Хенджин оторвал от него ладонь, достал член и засунул, куда следует, но вот этого не озвучивает. Расстегнутое платье сползает с плеч, открывает кожу на груди не то чтобы прохладному, но довольно свежему комнатному воздуху, и плечи на мгновение покрываются крошечными мурашками. Тут же, впрочем, исчезнувшими без следа. Юбка изнутри колет голые ноги, и Феликса раздражает костюм Эльзы. Он в целом на многое готов ради Хенджина, но вот это — это перебор и за гранью. — Чем тебе понравилась эта штука? — он дергает платье за шелестящий подол. — Оно даже не… эм… сексуальное? — Зато ты сексуальный, — Хенджин фыркает ему в затылок и делает что-то такое, от чего у Феликса сводит ноги где-то пониже коленей. — Оно нейтрализует твою привлекательность, но дает простор фантазиям. Понимаешь, о чем я? — Ты странный, так что нет, иди в задницу. Хенджин едва сдерживает смешок, и Феликс, понявший, как удачно легли слова на ситуацию, хихикает тоже. Несмотря на то, как сильно мешается юбка, чужие руки под ней прекрасно знакомы со всеми принципами работы, так что Феликс заводится окончательно. — Ты пыхтишь мне в ухо, — говорит он, чтобы хоть как-то бороться с желанием кончить. — Это отвлекает от процесса. — Единственное, что может отвлечь тебя от процесса — мое внезапное исчезновение, — довольно самоуверенно заявляет Хенджин. Феликс, впрочем, не может укорить его в излишней самовлюбленности, потому что слова — чистой воды правда. Кончить хочется так сильно, что пальцы на ногах сгибаются сами по себе, и вряд ли что-либо, существующее на планете, способно оторвать его от Хенджина больше, чем на миллиметр. — Если Бан Чан узнает, чем мы тут занимаемся — головы пооткручивает, — Феликс говорит, чтобы его прерывистое дыхание в тишине не казалось таким заметным. — И будем бегать безголовые и без секса. — Не узнает. Хенджин прав (Феликс это знает), но ему все равно неловко. Каждый раз, когда они занимаются сексом где-то, куда в любой момент может кто-то зайти, Феликсу неловко. Это, конечно, никак не уменьшает желание заняться сексом, но все же действует на нервы. Немного. Самую малость. Он кончает со звуком, упавшим тональностью куда-то очень вниз, и ерзает задницей на чужих коленях. Член Хенджина чувствуется даже через заляпанную спермой юбку. — Эльза больше не девочка, — говорит Феликс, отдышавшись. — Она пережила свою первую брачную ночь. Развратница. — Давай-ка, принцесса, снимай платье и превращайся в тыкву, — Хенджин не очень вежливо спихивает его с коленей и помогает стянуть костюм через голову. Феликс вздыхает с облегчением. — Эта хреновина будет препятствием между моим членом и твоей задницей. — Какая гадость, — Феликс, сморщившись, ногой отпихивает несчастное платье куда-то в угол. — Его нужно будет выкинуть. Купишь новое. — Где? В магазине для взрослых? Хенджин с десяток секунд любуется на него, застывшего в одних трусах, и то спущенных, а потом хватается за запястья и тянет на себя. Феликс, от неожиданности потерявший равновесие окончательно, едва не врезается лбом в его грудь: — Мне хочется плакать от того, какой ты придурок. Хенджин не отвечает. Машет головой, закатывает глаза и в три размашистых движения поворачивает Феликса к себе задом, а к лесу передом. Феликсу хочется сгореть от стыда перед несчастным костюмом — в конце концов, за время, проведенное вместе, они почти сроднились. Феликс чувствует, что вновь возбуждается, пока Хенджин растягивает его прохладными влажными пальцами. Они скользят внутри, как издевательство, и на удивление часто попадают туда, куда следует. Щеки больше не розовые — они горят; то ли от того, что в комнате стало чуть жарче, то ли потому что Феликсу одновременно и хорошо, и стыдно, и чувства эти, смешиваясь, дают весьма неоднозначный осадок. — Если серьезно, как думаешь, Эльза девственница? — невинно интересуется Хенджин, даже не удосуживаясь вынуть долбанные пальцы из его долбанной задницы. — Я имею в виду, она же совершеннолетняя. Может, успела перепихнуться по-быстрому с каким-нибудь ледяным чудищем. Или кого-нибудь нашла, пока до горы добиралась. — Прекрати сводить все к сексу, — довольно странно слышать это от человека, в котором свободно двигаются три пальца, издавая определенного характера хлюпанье, но Феликс предпочитает абстрагироваться от ситуации. — Это детский мультик. А ты пошляк. Вместо ответа Хенджин звонко шлепает его по ягодице, и Феликс обиженно фыркает в подушку. Он чувствует, что пальцы заменил член, потому что сзади становится горячо и больно. Из-за того, что у них давно не было, первоначально-неприятные ощущение успели немного забыться, так что в каком-то роде то, насколько неприятным поначалу бывает секс, становится для Феликса почти сюрпризом. — Ай, — говорит он Хенджину. Хотя боль на самом деле и не такая сильная, чтобы афишировать, Феликсу хочется привлечь внимание. — Все в порядке? — Хенджин замирает позади него, но не выходит. — Больно? — Ну так, — возможно, Феликс, жалобно сдвинувший брови, немного драматизирует, но почему бы и нет. — Терпи-имо. — Мне выйти? Хенджин действительно беспокоится за него, и это приятно, но мысль о лишении уже запланированного удовольствия отзывается в висках неприятным толчком, так что Феликсу приходится моментально изменить мнение о том, насколько сильную боль причиняет ему чужой член: — Уже прошло. Да. Определенно уже гораздо лучше. Хенджин все же медлит, неуверенный, но Феликс сам подается назад, коротко охая. Ему хочется двигаться. Хочется превратить боль в удовольствие, кончить второй раз за совсем короткое время, выбросить измаранное платье и спокойно отрубиться у Хенджина на плече. Хенджин, впрочем, настроение ловит мгновенно и очень талантливо. Опускает не очень широкие ладони Феликсу на талию и вжимается пальцами в податливое мягкое тело. Обычно у Феликса там вполне себе пресс, но пресс, во-первых, легко потерять, во-вторых, Феликс не то чтобы обожает заниматься спортом. И, в-третьих, до следующего выступления достаточно времени, чтобы вдоволь наесться всяким. Дышать хочется громче и громче — так сильно, что воздух распирает легкие одновременно и внутри, и снаружи, при этом не распределяясь должным образом по остальному телу. Феликс тихо стонет. — Королева Эльза проявляет неслыханную инициативу. Хенджин позади, так что лица его Феликсу, розовому одновременно от стыда и возбуждения, не видно совершенно, и остается только предположить, что Хенджин улыбается — нагло и совершенно бессовестно. — Ты бы больше болтал. Хенджин, в отместку, видимо, за кривоватый сарказм, врезается в него с какой-то нечеловеческой мощью, и слова из Феликса вылетают окончательно вместе с очень говорящим стоном, длинным и неожиданно высоким даже для него, голосом летающего обычно где-то в необъятном диапазоне. Хенджин врезается в него ногтями, то ли от большого желания утихомирить, то ли чтобы справиться с собственным оргазмом, подольше продлить смазанное удовольствие. Феликс от боли морщит нос и коротко возмущенно пищит, будто напоминая, что за неуважение к особам королевской крови можно впоследствии и огрести: — Прекрати меня царапать, садист. — А может, я люблю пожестче? — говорить Хенджину сложно, это слышно даже по сбившемуся, поплывшему куда-то голосу. Феликс хочет ответить, но не справляется. Слова изо рта вылетают не по отдельности, а одним сплошным стоном, таким, что, узнай он о случайных свидетелях — покончил бы с собой на месте. Его ведет. Ведет от того, как резко Хенджин набирает темп, как крепче берется за его тело, фиксируя, не давая двинуться. От того, насколько горячо внутри, от их дыхания, от собственных просящих стонов, потерявших всякую честь так же, как их создатель. Феликс умоляет не останавливаться, не чувствуя уже и унижения — все, что не касается физических ощущений, для него исчезает где-то в движениях Хенджина. Он не видит ничего, кроме скользящей под его руками туда-сюда смятой простыни. Глазам то излишне влажно, то чересчур сухо, и порой от удовольствия тело забывает даже моргать. Низ живота горит и тянет — Феликс почти знает, что для оргазма достаточно будет пары быстрых касаний. Только чтобы дать наслаждению вылиться через край. Он хочет сказать об этом Хенджину, но не может перекричать свои же стоны, вырывающиеся изо рта совсем бесконтрольно. Ноги дрожат, и тело давно бы без сил рухнуло на простынь, не цепляйся за него Хенджин с такой силой, что от давления чуть ноет даже живот. Феликс кричит, что ему хорошо, и требует одновременно и конца, и продолжения, сам особенно не понимая, что содержат в себе рваные стоны. Хенджина за ним не слышно, но тот, судя по то и дело слетающему темпу, себя контролирует не сильно лучше. Оргазм то совсем близко — Феликс чувствует его животом, поджимающимся, будто от страха, — то снова невыносимо далеко, и это причиняет почти физическую боль. Хенджин не выдерживает, кончает первым, и Феликс разочарованно хныкает, подаваясь испачканными бедрами назад. Хенджин одну руку заводит вниз, придерживает ладонью под животом, не давая рухнуть на умерщвленную простынь, пальцами другой обхватывая его член. Феликс стонет от удовольствия — задница ноет, но все ощущения мигом устремляются к влажной головке. Хенджин мягко мажет по ней подушечкой пальца, и Феликс хнычет от бессилия, раздирает ногтями обнажившийся матрас: — Ускорься… милый. Пожалуйста! Он давится криком, когда чужая рука резко двигается назад, к самому основанию, размазывая предэякулят по влажному стволу, и сразу же обратно. Хенджин больше не собирается его мучать — он пытается выдавить из Феликса оргазм всеми возможными способами, и потому наклоняется, не отнимая от члена руку, скользит губами вниз по позвоночнику, целует копчик и скатывается языком к покрасневшей, блестящей от спермы дырочке. Феликс орет, даже не пытаясь контролировать громкость голоса, подается задницей навстречу чужим губам. Хенджин намек понимает, легко касается его кончиком языка, обводит колечко мышц по кругу, слюной остужая чуть не дымящееся тело, и Феликс не выдерживает. Кончает, облегченно падая головой в что-то, бывшее когда-то постельным бельем, и вытягивает ноги — каждое их движение отзывается сзади тупой болью. — Поднимайся, — Хенджин аккуратно целует его в блестящую от пота лопатку, но рядом ложиться не спешит. — Скоро ребята вернутся. — Пусть возвращаются, — Феликс шепчет, потому что на разговоры голоса уже не хватает. — Скажи, что меня ограбили и изнасиловали. — Они свалят на меня, — Хенджин со страдальческим полустоном поднимается с кровати, напоследок скользнув пальцами по чужой коже. — Неужели не будешь скучать, если посадят? Феликс улыбается в матрас, но не отвечает.