связка ключей

шпили-пики строгих ромбовых крыш пронзали тяжёлые грозовые тучи. ранним утром по широким проспектам текла дождевая вода, в мутных виноградных лужах расплывались бесчисленные остроконечные фуражки, с карнизов падали тёмные капли, перестукивая о тёсаный гранит. стоило непогоде рассеяться, как небо хмурилось вновь. в последние дни тусклый сиреневый диск солнца редко появлялся из-за кучевых облаков. никто из жителей сумрачной империи не знал наверняка, что служило виной частым ливням и бурям: может, так распорядилась неведомая сила природы, а может, такова воля императора. его многотонные каменные статуи на не менее тяжеловесных постаментах, точно высеченные из обломков могучих скал, грозно возвышались по обе стороны от громады замка. пурпурные флаги, которые увенчивали дворцовые ворота, бились на порывистом ветру, будто паруса в шторм. центральная площадь, на которой располагались театры и музеи, делила столицу на две части, находившиеся в поразительной симметрии. архитекторы трудились денно и нощно, чтобы выполнить трепетный заказ их взыскательного правителя, и, надо сказать, труд оказался не напрасен — город восторгал величием и монументальностью. в богатых декорациях — военная мощь империи, в строгих линиях — железный нрав её императора. на одной из отходящих от площади улиц, тяжёлая и царственная, высилась военная академия. на противоположной — почти точная её копия — казначейство. разница была лишь в том, что фасады казначейства были обильно украшены лепниной в виде причудливых витых узоров, а выложенный сиреневатым кирпичом стан академии был нагнетающе скуден на изящный декор. но это нисколько не умаляло грандиозного и солидного впечатления, которое учебный корпус производил и на курсантов, и на тех, кого судьба чудом уберегла (в империи это было именно чудо) от изнурительных тренировок и следования стальной дисциплине. к чему сентиментальная рафинированность, позволительная хранилищу золотого запаса, когда в этих стенах формируется и фундамент, и само тело имперского режима, куются щит и меч бессменного лидера. смотря на всюду царящий строгий порядок, сложно поверить, что давным-давно, ещё будучи бестелесным сгустком неосязаемой материи, пик пообещал себе, что, если свобода сама не приснастится в его руках, он будет непреклонен перед любой преградой, стоящей на пути его воли, на какие бы отчаянные меры не пришлось пойти. неужели теперь он нашёл свободу в обратном — безграничной, всепоглощающей власти? полумрак входной залы, опустевшей на время обеденного перерыва, теснил и отчуждал, как бы ни были высоки арочные потолки. одинокий холодный луч скользнул по бронзовой скуле статуи, её леденящий взор, с которым сталкивался каждый, кто спешил на занятия или посещал корпус по иной причине, напоминал о бессрочном, лежащем на совести каждого имперца долге перед империей и в первую очередь перед императором. усомниться в том, что не будь его, на месте развитой державы тлело бы пепелище, не дерзал никто. почти никто. находились ведь предатели — жалкие презренные крупицы, избравшие вражескую сторону. таких казнили сразу, прежде подвергая жестоким пыткам и всеобщему порицанию. оказаться на месте предателя — главный страх всякого курсанта. присягнув на верность императору в начале учёбы, юноши и девушки чувствовали, что часть воли и разума отдавали они бессменному лидеру, а значит, права на ошибку или опрометчивый поступок у них нет. один из вступивших в ряды будущих воинов как раз отворял толстую, глухо звучащую, парадную дверь, выбираясь на свет божий. лёгкий ветерок игриво затрепал концы его прямого сиреневого каре. в нос повеяло свежестью, которая обычно бывает во время дождя, но даже оказавшись вне стен корпуса, мальчик всё ещё чувствовал на себе их давящую тяжесть. пройдя вдоль каменной колоннады, он облокотился на один из её несущих столбов. дело ли в усталости, во внезапной хвори, но голова его ощущалась неподъёмным грузом, колени невольно подгибались и не будь опоры за спиной, он, ослабев, тотчас бы рухнул на мраморный пол. но юноша не утомился и не заболел. что если к земле клонил его вес собственных мыслей? «…почему я так поздно об этом задумался?», — он приподнял острый подбородок и представил холодящий взгляд статуи за порогом. «должно быть, одному императору правда известна, а мне до неё никогда не дойти…» — эй, «лопушок»! — чей-то голос бесцеремонно разрушил зыбкую исцеляющую тишину. мальчик вздрогнул. иностранца бы смутило фамильярное прозвище, которым обратились к курсанту, но подобные носили практически все имперцы, вместо имён имевшие порядковые номера. первые два символа в них — буквы, обозначавшие район проживания, остальные — три цифры, но поговаривают, что стали появляться совсем молодые ребята и с четырьмя, и даже с пятью. номер юноши, названного «лопушком» — «двести двадцать семь», а прозвище он получил за лопоухость. — лопу-у-ух! двести двадцать седьмой! — по широким матово-серым ступеням поднялся другой курсант. на его полноватом бесхитростном лице расплывалась широкая улыбка, — ты знаешь, что только что сделал сто семьдесят пятый? — отстань, ноль тридцать шестой, — раздражённо скривился двести двадцать седьмой, — не трать мой заслуженный перерыв. — вообще-то, сейчас ты должен быть в столовой (но ты не переживай, я не сдам), а потом на плацу, не забыл? — ноль тридцать шестой за долю секунды сократил расстояние между собой и двести двадцать седьмым, и, будучи человеком без стеснения, норовил приобнять по-дружески. двести двадцать седьмой этого стремления не разделял и твёрдым жестом прочертил вынужденному собеседнику личные границы. — а потом на занятии по военной экономике. — это хорошо, что ты знаешь расписание как свои пять пальцев, но ты послушай… — да какая мне разница?! — чуть не вскричал двести двадцать седьмой и нервно отпрянул, отлипнув от колонны. — …нет, ну ты представляешь, — но ноль тридцать шестого было уже не унять, — этот кретин нашёл в себе смелость подшутить над генерал-майором. поговаривают, ещё чуть-чуть и его бы сразу на ковёр к самому императору повели, но дураку повезло, отделался парой недель исправительных работ, — двести двадцать седьмой, было, нервозно дёрнул плечом и совсем отвернулся, но вдруг в его усталых глазах сверкнул интерес. — …точнее, уборкой во дворе генерал-майора, — тут же колко подметил он, на миг изменившись в лице. — как ты угадал? значит, врёшь, что не слышал? — да как я мог услышать, если меня не было в столовой десять или сколько минут назад? просто догадаться было не сложно. а теперь, снова прошу, отстань, — и двести двадцать седьмой за каких-то пару мгновений стремглав слетел вниз по ступеням, оставляя неугомонного ноль тридцать шестого в оторопи, завернул за угол и скользнул в сводчатую арку. во внутреннем дворике академии был устроен небольшой сад. здесь в тёплое время года с узорных решёток беседки свисали пушистые кисти глициний, на кустах цвели пышные гортензии и махровые хризантемы, сейчас же от упоительного праздника свежести остались одни только голые ветви да высушенный жёлоб, служивший когда-то искусственным прудиком. лишь парочка молодых елей сине-фиолетовыми кляксами расплывалась на фоне общего бесцветия. «лопушок» аккуратно присел под одну, устроив руки на коленях. иглистые лапы елей дружелюбно поглаживали верхний край его тёмно-фиолетовой, похожей на перевёрнутое сердце, фуражки. здесь, в тихом умиротворении, забыв о догорающем фитиле времени, двести двадцать седьмой думал о той правде, которая сокрыта за десятью печатями в потайных комнатах императорского замка, завешена сотней пурпурных полотен, заглушена тысячей неистовых лозунгов. правда о «главной угрозе империи». «серой угрозе».

***

перекатистое эхо смазывало ритмичную дробь десятков шагов в однозвучный гипнотический гул. точно так же во мраке продолговатого зала гудел и жужжал диапроектор, скрывавшийся где-то за спинами курсантов. незримые пылинки подсвечивались его лучом и обращались сверкающими светлячками. световое кольцо обрамляло орлиный профиль генерал-майора, как солнце во время затмения обводит тёмный диск луны. светилом в этом случае служил экран, на который с неподдельным интересом глядело сорок пар любопытных глаз. все сорок смотрящих взволнованно ждали чего-то невиданного, незабываемого. и все сорок почти синхронно вздрогнули, когда щелчок переключателя открыл им картину, чёрным нестираемым пятном отпечатавшуюся на белоснежных страницах памяти. огнедышащий завод в кольце густого смоляного дыма, а вокруг — убогие коробки жилищ, однотипные, неустроенные. возле них — местные жители, издали напоминавшие мелких муравьишек, жалких и ничтожных. — наши разведчики сделали этот уникальный снимок со стены, которой окружён вражеский град. благодаря их подвигу мы можем наблюдать, чем на самом деле оборачивается «рай для рабочих». пусть негласный кодекс и требовал от имперцев невозмутимости перед лицом страха, он тугим жгутом стянул тёмный зал от потолка до пола, когда на доске появились рабочие с усталыми измождёнными лицами, тощие, в грязной изношенной одежде и с чёрными от изнурительного труда руками. они казались механическими куклами, в глазах которых стыла стеклянная пустота, а за душой, кроме перевыполненых производственных планов, было только звенящее «ничего». — по сравнению с ними, наша жизнь организована в разы лучше. следом перед аудиторией предстала ликующая толпа, в безудержном экстазе преклонявшаяся перед мужчиной с волнистым каре. его голову увенчивала корона, напоминавшая верхний ярус цилиндрической башни. своими чертами правитель серой земли чем-то походил на императора — тот же льдистый взгляд, то же каменное обличье. но пока пиковый лидер — нерушимый монолит горного базальта, трефовый — давно покрылся паутиной широких трещин и вот-вот расколется, рассыплется в труху. под титанической оболочкой — малодушный честолюбец, который создал государство, ставшее для бессильной нации оплотом всеобщей благодатной справедливости. он сделал народ изначально слабым, обесценив под предлогом равенства отдельную личность. цель его жуткого плана — обратить весь подкупольный мир в безвольных роботов, аморфную массу, способную лишь на бездумную машинную работу. малейшие подвижки к осуществлению этого плана — и тогда империя даст жёсткий отпор врагу свободы. не быть на пурпурном, изумрудном, розовом и лазурном горизонте серой заре. ещё около часа фотографии поминутно сменяли друг друга, сопровождаясь жаркими возгласами негодовавших курсантов. те немногие, кого прежде всё-таки тяготил суровый быт казарм, теперь понимали, почему так важно сплотиться вокруг императора. лучше так, чем оказаться на месте несчастных, чьи иссохшие фигуры мерцали на монохромных снимках. в числе зрителей был и «лопушок». скрывшись где-то на задних рядах, он нервно покусывал костяшки тонких пальцев. ему бы отстраниться, отвлечься на шорохи за дверью или вившуюся под ухом надоедливую муху, но он немигающе смотрел на экран, и по вискам его чертили прозрачные дорожки капельки пота. «несомненно, жизнь в сером государстве убога и оборачивается гнётом для его граждан, но неужели идеология в действительности способна так обесчеловечить?» — итогом долгих исканий стал единственный риторический вопрос. двести двадцать седьмой при всём желании не смог бы ни подтвердить, ни опровергнуть смутные догадки. несвойственная имперцам сердобольность позволила упасть в его разуме зерну сомнения, но почва оказалась каменистой и промёрзшей. когда все в твоей стране мечтают изуверски вонзить стальные когти в тело врага, сложно сохранять нейтралитет. нужно держаться либо своих, либо чужих, стать либо патриотом, либо изменником. знал бы «лопушок», чем для него обернётся внезапная встреча в одно прохладное утро.

***

плотный туман сизым одеялом устилал полутёмный город, в ранний час скованный будничной суетой. протяжный глас медных труб глухо отдавался о прочные панцири фасадов; среди уединённых скромных двориков плечистые амбалы по-молодецки бодро выбивали вручную расшитые тонкими шёлковыми нитями пурпурные ковры с ажурной бахромой; в глянце верхних кабинетов охотно спорилась работа по внедрению прорывных военных технологий. солдаты и курсанты, скучившись у края дороги, увлечённо наблюдали, как срывали грубое полотнище, которым был заволочён очередной громадный бронзовый памятник. на этот раз голову величественного императора украшал позолоченный лавровый венец — то ли обещание победы в борьбе за мировое господство, то ли просто символ несомненного могущества. но двести двадцать седьмому лоск боевых триумфов и политическое влияние казались бутафорией. «какой толк от войны, если людям от неё одни лишения? но император ведь спасёт всех потерянных и безутешных? защитит жертв серого режима?» — наивно искал надежду он, снова и снова прокручивая в голове неприглядную картину жизни в далёкой стране. в мире зреющих конфликтов и неразрешимых противоречий милосердию грош цена, но «лопушку» это невдомёк. острое чувство, природу которого двести двадцать седьмой был не в силах определить, заставило его резко обернуться. за спиной — ничего, кроме синеватой мглы, в которой то и дело поблёскивали литые восьмёрки, инкрустированные в чужие погоны. восьмёрки, как символы вечности, плетением колец фундировавшие императорскую власть. она безгранична, как бесконечная круговерть, где всё носилось, точно в смертоносном торнадо, разрушительная сила которого не доставала разве что до звёзд. и «лопушок» увидел эти звёзды. на тонком корпусе плоского устройства в руках странного юноши. дымчатой тенью тот скользил по каменной мостовой, инородный и хрупкий. неразрывной цепью вдоль тёмных очертаний домов следом двигались ещё четыре невесомые тени. неосторожное любопытство мгновенно увлекло двести двадцать седьмого вслед за ними. спустя несколько дёрганых рывков он уже поравнялся с тем, кто возглавлял таинственную процессию. их шаг мгновенно срезонировал, и от этого «лопушка» легонько тряхнуло. он испытал сокрушительную отдачу крепкой чугунной спайки. находясь на расстоянии чуть больше метра, курсант и загадочный юноша с надвинутой на самые глаза фуражкой следовали по спутанному клубку имперских улиц до самого поворота к замку. первый боязненно бросал быстрый смущённый взгляд то на металлически позвякивавшую застёжку на сумке-почтальонке, то на тонкие строгие черты фарфорового лица, то на пустые замшевые наплечники, на которых, казалось бы, место погонам (только не бесконечностям-восьмёркам, а искрящимся серебром гранёным звёздочкам). второму во избежание лишних вопросов было регламентировано не заговаривать с местными, но он чувствовал жгучий интерес к своей персоне и не мог, пусть и смертельно желал, избавиться от спутника. первый запоздало и неспешно подступал к сотрясшему его пониманию. второй знал обо всех искажениях, порождённых здешней пропагандой и был готов к самым неожиданным действиям. у первого беспокойно заёрзали руки, и, будто сода с кислотой, зашипели, запенились смутные мысли. он настойчиво пытался вписать приметного чужеземца в систему представлений, высеченных зернистой рябью диафильма по изрезанной коре впечатлений. но где тот пронизывающий ужас? молчаливый юноша-командир и его сплочённые компаньоны не были похожи на утративших естественный облик и здравый рассудок аморфных рабочих. их не хотелось ни жалеть, ни бояться. мерный шаг и прямые, как древки копий, спины делали их похожими на муштрованных имперских солдат. субтильные и кукольные, они — жители серой страны — те же люди, и жизнь их, несмотря на иную форму общественного устройства, всё та же, человеческая. в миг, когда «лопушок» определил это, система представлений дала колоссальный сбой. на месте её потухшего контура осталась безвозвратная чернеющая пустота, когда чужестранец двумя пальцами приподнял лакированный козырёк, и двести двадцать седьмой остолбенел, встретив острый пристальный взор его внимательных светло-серых глаз. выглянувшее на время солнце хроматическими кольцами закружило, заискрилось на полупрозрачных радужках. игривый лучик впился в выступавший на плотной ткани головного убора бежевый конверт. «лопушок» не сомневался, что видел перед собой не изверга, не поджигателя, а равного себе, такой же осколочек беспощадного мира, где умами овладела братия горделивых хозяев власти, готовая стравливать народы, подобно бойцовским псам. прольётся много крови, сгинет бессчётное количество жизней, когда хозяева и народы осознают главную ошибку. позже из сплетен, резво разносившихся по гулким коридорам академии, двести двадцать седьмой узнал про переговоры между императором и правителем серого государства, про драконовские условия сделки, про надвигающуюся угрозу и усиление пограничной обороны. слухи он пускал водой сквозь пальцы. теперь, когда ему напоминали про ужасы серого режима, он лишь скромно улыбался и кивал, храня внутри трепещущий огонёк веры: «жители серой земли никакие на самом деле не враги».

***

утро встретило «лопушка» свистом буйного ветра, бившего хлипкие створки распахнувшегося окна и гулявшего меж резных изножий многоярусных кроватей. двести двадцать седьмой приподнялся на локтях, встрёпанно огляделся и обнаружил, что комната абсолютно пуста. звучного гомона не слышалось ни за стеной, ни во всей казарме. с десяток немых вопросов и бессвязных мыслей осело в разуме курсанта, пока тот поспешно одевался и складывал ночное бельё в прикроватную тумбочку. во тьме верхнего ящика блеснул циферблат наручных часов с глифическими стрелками. «шесть-сорок пять. если это не ошибка, все должны быть на плацу». но на плацу никого не оказалось. и у дверей опустевшей академии. пугающие подозрения, закравшиеся в голову «лапушка», пока тот стремглав пересекал сеть глухих улиц, с каждой минутой всё сильнее походили на правду. когда он, наконец, добрался до центральной площади, в его ушах зазвенело от металлического гвалта тысяч зычных голосов, зрачки, скрытые оболочкой сиреневых защитных стёкол, сузились и лихорадочно забегали. метая взгляд по океану спин и фуражек, двести двадцать седьмой до конца не понимал, что именно произошло, но ясно было одно — если все до единого граждане империи сейчас у замка, значит, настал тревожный миг, знаменующий начало войны. прорубая путь локтями, «лопушок» пытался подобраться ближе к центру площади, за людским гулом плохо слыша, что вещал человек на огромном экране, закреплённом над зданием императорского театра. лицо ведущего заметно кривилось от еле сдерживаемого гнева. «долой серую угрозу!», «смерть северному врагу!», «слава империи!» — и другие лозунги раскатисто разносились по беснующейся толпе. этот громоподобный звук — треск хрупкого мира, рвущегося, как вражеское знамя. с этим звуком крутились смазанные шестерни, заводилась беспощадная военная машина. среди сотен почти одинаковых затылков, «лопушок» вдруг заметил знакомый, кучерявый. ноль тридцать шестой! может, хоть он объяснит, что здесь происходит? двести двадцать седьмой с трудом подобрался к однокурснику и дрожащей рукой коснулся его плеча. пухлощёкий медленно повернул голову, не двигая тела. на его серьёзном лице тут же натянулась улыбка. — о, «лопушок»! приве-е-ет! — воскликнул он так громко, как только мог, чтобы друг за всем гомоном точно его расслышал. двести двадцать седьмой тут же наклонился к его уху. — что, чёрт возьми, тут происходит?! ноль тридцать шестой замешкался, удивился, что двести двадцать седьмой ничего не знал, думал, что сказать, ведь на долгие разъяснения времени не было. он только открыл рот, как был грубо оттиснут куда-то в сторону одним из старших офицеров. «лопушок» отскочил в обратную, в толчее ненароком наступив на чью-то ногу. он уже не надеялся получить желанный ответ, как вдруг народ несколько притих, а человек на экране стал говорить громче и неистовей. — …объединённая армия союза технологической помощи, по данным наших разведчиков, имевшая на своём вооружении роботизированные войска, собиралась вероломно осадить наши границы… и толпа вновь грозно взвыла на все голоса, а пазл в голове двести двадцать седьмого спешно складывался, горькое осознание подступало к высохшему горлу. — …но к счастью, наши отважные воины их опередили… в глазах мутнело, перед ними снова и снова представала утренняя улица и пронзительный взгляд загадочного юноши в фуражке с конвертом. для «лапушка» всё слилось, звуки и краски вакуумным куполом накрыли его, не давая свободно вздохнуть. вот сейчас всё сомкнётся, зажмёт тисками, раздавит, оставив за собой сухую пыль. так, именно так и надо поступать с чужаками, предателями, не согласными с незыблемой истиной — словом императора. — …мы нанесли превентивный удар. и он упал в забытьё, не услышав устрашающего залпа тысяч орудий и ещё более яростных и запальчивых возгласов тысяч глоток, восхваляющих неоспоримую мощь империи и вечное величие императора. он сбился в строю и не успел выровнять шаг.