Вкусно

Миша вроде должен был радоваться тому, что все-таки смог освободиться в вечер пятницы, ведь работы с каждым разом становилось все больше и больше, но мысли были заняты другим. Он думал только о том, как поскорее вывести страну из того состояния, в котором она оказалась. По его вине. Головой Московский вроде и понимал, что так сложились обстоятельства, и многое за него определили люди — жизнь города напрямую зависит от его жителей, хотя это скорее двусторонняя связь – но не мог не злиться на себя. Поводов, впрочем, за последний век накопилось немало, и Москва знает, что о многих он даже не помнит и это к лучшему. Кажется, даже Казань ему многое недоговаривает. Своеобразный ящик Пандоры в глубине собственного сознания, который не очень-то хочется открывать. Московский, к своему счастью, не имел привычки долго заниматься самобичеванием. Он сосредоточился на настоящем, в настоящем он идёт по ночному Петербургу, уже замечая знакомую парадную, преодолевает несколько этажей и стучится в дверь. Никто не открывает, шагов не слышно. Миша начинает волноваться. Повторный стук, уже громче, тоже не дал результатов. Блять. Третий раз- все еще ничего. Блять-блять-блять, неужели опять сорвался? Москва открывает дверь собственным ключом. Хорошо, что она заперта. Плохо, что ключ всё-таки приходится использовать. Заходит в квартиру и зовет: — Саш? — остаётся без ответа. — Саша! Почти потеряв надежду найти хозяина квартиры не под веществами, он быстро начинает осматривать помещение. После каждой пройденной комнаты тревога усиливалась, пока столица наконец не находит объект своих переживаний в спальне. Свет был выключен, и оставалось только надеяться на то, что Романов просто крепко уснул, поэтому и не услышал стук. Но нет, серые глаза, под которыми залегли темнеющие мешки, открыты и смотрят в одну точку на стене, даже скорее сквозь нее. Миша снова зовёт свою северную столицу. На этот раз Санкт-Петербург хоть медленно и не сразу, но переводит взгляд на пришедшего. Особой осознанности не было, но зрачки были нормальными, а на руках, которые не скрывала лёгкая домашняя футболка, Миша не заметил ни одного синяка или следа от шприца. Он присел на кровать рядом с Питером и осторожно начал: — Привет, — отодвигает с лица мешающие пряди вьющихся волос и мягко поглаживает по щеке. — Как ты? Ничего не было в порядке, и ещё неделю назад Саша бы кричал об этом, наверняка бы закатил истерику и умолял о новой дозе. Конечно последней и конечно только чтобы смягчить боль от ломки. Сейчас же не было ни сил, ни желания даже на то, чтобы ответить на вопрос и тем более встать и открыть дверь прилетевшему Москве. Он не думал о том, что кто-то стучится в дверь, не думал о том, кто этот кто-то и зачем пришёл. В голове было абсолютно пусто, и первая мысль за долгое время: «Миша пришел» — просто как факт. Радостно от этого не стало, даже менее хуево не стало. Было плевать и Питер скорее по старой привычке выдавил охрипшим от долгого молчания голосом ответное «привет». Миша был растерян и просто сидел, не зная, что ему делать. Столица уже было открыл рот, чтобы что-то сказать, но сбился с мысли, когда услышал протяжное урчание. Он бы не удивился будь это его собственный живот. За работой Москва забывал и о еде, и о сне, и обо всем, что не касалось этой самой работы. Но не так давно Миша заново узнал об иррациональном страхе бывшего Ленинграда перед голодом, причем не только собственным. Даже находясь в глубокой зависимости Питер следил за тем, чтобы в его холодильнике всегда была еда, а потом и вовсе начал кормить чем-нибудь Москву, каждый раз, когда тот приходил. Это началось примерно в то же время как он перестал гнать «незваного гостя» из своего дома. Точнее сказать возобновилось, потому что Миша, даже не помня этого времени, с уверенностью сказал бы, что это началось ещё в далеких сороковых, и был бы прав. — Я скоро вернусь, — последний раз проведя костяшками по чужой щеке, москвич поднимается с места и, теперь зная, что сделать в первую очередь, направляется к двери. — Оставить тебе свет? Саша не знает, что ответить. Когда свет выключен, становилось тоскливо, а часто даже страшно. Когда свет включен, он раздражал своей яркостью и неприятным гудением лампочки, которую Петербург до этого никогда не слышал и теперь был уверен, что она просто подбирала момент, когда сможет заебать сильнее всего. Сейчас про Москву Романов мог бы сказать то же самое — пришел, заставляет думать, слушать, отвечать, а ему и без этого всего хуево. Вопрос остается без ответа, и Миша уходит на кухню, все-таки оставив свет. В очередной раз убедившись в том, что Саша никогда не оставляет холодильник пустым, Московский приступает к готовке супа. Ему это показалось наилучшим вариантом на случай тошноты или отказа от еды, которыми может сопровождаться синдром отмены. Знает, проходил, не первый месяц видит Петербург таким. Радует, что в этот раз Романов не сорвался, он впервые держится так долго. Вера в их общее лучшее будущее отдает теплом в груди, но для этого надо стараться. Миша в общем-то и так запасся терпением и старался. И это ужасно тяжело. В один момент очнуться, забыв большую часть последнего века, понять какой огромный груз на тебя свалился, остаться без поддержки любимого человека и начать по новой учиться жить в незнакомом и непонятном для него времени. Надо сказать, что к этому времени и его особенностям Москва неплохо адаптируется. Сам варит суп на газовой плите, напевая про себя песни Меладзе. Он спокойно принимает тот факт, что все вокруг стремительно меняется: технологии, мода, нравы. Меняются и Москва, и Питер. Последний правда перегнул палку, причем не в лучшую сторону, что, если подумать, свойственно его возрасту, но не свойственно характеру. Мише до сих пор не совсем понятно, что за моча ударила в голову бывшей столицы, когда он попер против собственных норм. Возможно, не обошлось без влияния населения. Это знакомо каждому городу. Московский не встречал олицетворений, которым была бы по душе такая зависимость от людей. Простые смертные, определяют их жизнь с самого рождения и до… некоего неизвестного конца. Отдельной Библии для них, увы, ещё не написано. Выходит, такое бессмертие весьма условно. Когда-то Москва неплохо готовил, а потом необходимость в этом исчезла вместе со свободным временем. Он выключает плиту и надеется, что не растерял все свои кулинарные навыки. Пробует на вкус, и вроде даже съедобно, хотя Миша вообще не привередлив в еде. Саша с некоторых пор тоже. Еду не торопится накладывать, потому что ещё не знает, как долго придется Питер в реальность возвращать, и насколько хорошо получится, если получится вообще. Миша идет обратно в спальню и по пути задумывается, что расположение мебели во всей квартире поменялось. Что-то даже было перенесено с другого этажа под непонятным предлогом. Такого раньше не было, но Миша отмечает у себя в голове, что пусть лучше занимается перестановкой мебели, чем наркотиками, а расположение предметов в квартире его не очень-то волнует. Столица заходит в нужную комнату и садится на то же место на краю кровати. — Саша? Пора уже вставать, — легонько тормошит за плечо и ждет реакции. Ее, как и ожидалось не последовало, — Ну же, Саш, пойдем, я супчик сварил, поужинаем. Петербургу, откровенно говоря, хуево. Не хочется лишний раз ничего думать, ничего делать, от этого станет только хуже. А тут приходит Москва и заставляет делать и то, и другое. От этого хочется выть и одновременно не хочется, потому он только отворачивает голову, утыкаясь лицом в матрац. Миша намек понимает, но отставать не собирается. — Давай же, —продолжает уже более настойчиво, но все также мягко. — Ты же голоден. Я знаю, ты не любишь быть голодным. До этого момента Саша ещё слушал в полуха, что там Миша говорит, но в голове что-то щелкнуло после этих слов, и он понял, что вообще-то и в правду хочет есть. Московский продолжал еще что-то говорить, держать за плечо, а измученный наркотиками Романовский мозг снова поплыл от нехватки серотонина и дофамина, которые пришлось по новой учиться самостоятельно вырабатывать. — Саш? — настороженно спрашивает Михаил, услышав приглушенные матрацем всхлипы. Он разворачивает к себе любимое, уже заплаканное лицо — Ну ты чего? От Москвы пахнет каким-то дорогим одеколоном и, кажется, борщом, он прижимает к себе, пытаясь успокоить, а Петербург уже вовсю ревет, как маленький ребенок. Только вот младенцы плачут, чтобы сообщить взрослым о своих нуждах, а Саша просто потому что хуево. Он еще не раз задумается об абсурдности ситуации, ведь где это видано, бывшая столица Российской империи разрыдался после того, как ему сказали, что он вообще-то голодный. — Тише-тише. Вот так, пойдем, — Миша дождался пока тот немного успокоится, помог подняться и, все еще придерживая помог Питеру дойти до кухни. Миша, пока накладывал суп по тарелкам и уже потом за столом, продолжал говорить, кажется о том, что скоро станет легче и в стране все наладится. В другой ситуации Романов сказал бы, чтобы он не разговаривал во время еды, но сейчас от его голоса рядом становилось легче. Суп хорошо получился, хотя соли не хватает. Но не поваренной, поэтому он получает, хоть и вялое, но заслуженное «вкусно». Наверное именно с таким вкусом у людей ассоциируется бабушкина стряпня. У городов нет бабушек. Зато у Питера есть Москва, а у Москвы есть Питер. Миша осекается, когда слышит оценку своих стараний, улыбается так тепло, а в уголках глаз виднеются любимые Сашей маленькие морщинки. Он продолжает улыбаться, еще немного смотрит на Петербург, оценивая его состояние, и возвращается к тому, на чем остановился, а про себя думает, что надо завтра вытащить его из дома. Неизвестно еще сколько он здесь просидел вот так. А Саша думает, что возможно скоро и вправду станет легче.