Берега дальние

      Насмешить бога — труд несложный, подходящий бездельнику, готовому вверять ему свои планы.       По сей день вспоминаю с улыбкой, как приехал я в Карлсбад, окрыленный любовной надеждой, как выдал за комнаты разумных 350 рублей, объяснился с хозяйкой, дебелой француженкой в летах, что через немногие дни одинокого пребывания жду пансионера, своего дорогого V.       Как разъяснила она мне известные правила, с не меньшей горделивостью повторила и ему. А он слушал, зачарованный манерами, которых, как видно, не наелся Москве, и я долго не мог увести его отдыхать.       — Только бы болтать по-французски, — сказал я ему на лестнице.       — Дуешься, mon dieu, — ответил он шутливо, — mon toutou Cristophie, я тоже ревную dich.       Следом я получил поцелуй в щеку — братский, невинный поцелуй.              Комнаты нам достались с видом не самым лакомым — на холмик, покрытый лесом, в то время как народец здешний, все больше таганрогские да орловские мещане, оккупировали номера за фасадом. Признаюсь, опасался попасть в немилость, но дражайший мой гость расположился на стуле у окна и едва ли не пропел, как хорош ему сделался воздух.       — Закаты волшебные, — ляпнул я с дуру, — только с другой стороны.       От ворот и до отеля хозяин разбил прекрасный сад в английском стиле, строгость и изящество которых… Что-то такое обещали меценаты-застройщики, ни разу не солгав.       — Можно вечером наблюдать в саду.       — А можно и рассвет встретить, — сказал мой друг игриво и тотчас подхватился на ноги. Пробежался вихрем по комнатам, осмотрел шкафчики, пока одурманенный я пытался понять его нехитрый мотив.       — Бехеровки сей же час купим! — услышал я из спальни. — Бехеровки надо тяпнуть непременно, мне Яшенька не простит, если не попробую. Так, говорил, целителен ликёрчик, приеду новехонький, готовый пахать на культурные блага!       Кто есть Яшенька я не знал: вокруг моего V. так много было женщин, не меньше и мужчин, и шли они косяками, как болезные к источнику идут — каждый с пустым чайничком. С тем, чтобы вычерпать до краев и самим наполниться.              Уж как старательно я взывал к здравомыслию, какие живописал картины! Однако, письмена, в которых мелькало поучительное: «дышать», «врачеватель» и «во благо» следовало без церемоний бросать в камин.       Ибо тогда отвечал он скупо, только чтобы уверить: чахоточных бацилл в его лёгких нет, иначе «откуда бы взяться столь долгой жизни».       И что бы раньше мне не сочинить идеи?       Ведь знал же, только у бездумного появится деньга, надобно немедля истратить, причем самым бездарным образом: на девиц.              Когда же решил поступить я не в пример хитро, разузнал о городке, что весь из себя лечебница, и что каждый встречный Яшенька готов врачевать, приманил друга ликерчиком и публикой, состоявшей из обеспеченных господ и их холеных дочек. Чего не соврешь в поддержку вакхического настроя?       Скорым ответом служила эпитафия Москве, куда более похожей на болото, чем построенный на нем город, и о публике похабной, и о девицах, утративших к осени и свежесть, и шарм. И, главное, что он (несчастный раб хандры) согласен уж на все, жмёт усиленно мне руку, и что кашель его становится более crescendo, чем в нашу последнюю встречу.              С моим любезным V. никогда не будешь уверен ни в чем, посему решил я взять на себя смелость оберегать — не то его от Карлсбада, не то наоборот.       Так в день приезда обедать решили, не покидая отель. Скудный выбор блюд при их отменном качестве позволил бы нам, как я размышлял, роскошество не искать новых мест вечеров этак пять, не более. При всем его врожденном аристократизме, в духе сына погоревшего ростовщика, коим он, по секрету, и являлся, V. не забраковал судака и даже похвалил пирог, на мой вкус, суховатый. Только было я расслабился, как ринулся он на выход, точно узрел кого сквозь окно.       Я оставил плату за обоих и последовал за ним, да так и обмер: рекордно шустрым оказался V. на этот раз и уже болтал, отставив худую коленку, с некоей милочкой — девой совершенно юной, дай бог перешагнувшей дозволенный рубеж.       Я хватал ртом воздух не хуже того судака в предсмертный час, которым размеренно угощался ещё минуту назад. Где мой негодник раздобыл бокал? И как спасти от него девицу?!       Та не краснела даже, стояла бледнее смерти, о которой тут не принято говорить. Пока я на вялых ногах ковылял по ступеням, из-за фонтана выплыл рослый, под стать моему V., моложавый ещё господин, как я сразу решил, отец девицы. Подплыл, прихватил ухажёра за локоть. Кашлем зашелся уже я. Надо сказать, совершенно зря: вид у обоих был довольный, манеры любезными, а речь плыла Теплой.       — Буду счастлив завтрашней прогулке, — сказал V., свесив челку в поклоне.       — Взаимно будем рады, — отвечал собеседник, при ближайшем рассмотрении оказавшийся девице скорее дедом: при удивительно стройном сложении и горделивой осанке, был он всё-таки далеко не юн.       Девица же смущённо улыбалась, являя собой сущего ребенка, еще вчерашнюю, заподозрил я, носительницу платьиц до середины икры.              Вечер попал бы под удар жгучей ревности, если бы не одно мое счастье: наблюдать за восторженным V., таким скорым на сердечные порывы, таким при этом бессердечным к его покорному слуге. Его — не более — младшему брату, наделенному, однако, щедрым содержанием и будущим крепким наследством. Пылью по сути своей в отсутствии главного…       Ночью мысль моя лишь окрепла: кашлял он нестерпимо много, а я, набросивши халат, бродил у его постели, хватал за запястье и лобызал, поливал слезьми, и плел непростительные глупости.              Проснулся в ногах большим кудрявым псом (сие есть точное его определение). Пока проморгался, да отдернул шторы, гадкий мой V. уже топтался в пороге: наряжен, напомажен и с фарфоровой кружечкой в руке.       — Николай Никифрвч просил Юленьку сопроводить, — оправдывался он. — Юленьку Андревну.       — Ступай, — я махнул рукою. — Скройся даже, премного обяжешь!              Итак, случилась меж нами ссора.       К обеду спустился я завтракать, просидел унылых полчаса за окрошкой, придерживая пальцами висок, в то время как вокруг меня носились барчуки, пышнотелая няня препротивно умилялась, а надменная матушка не отрывала взгляда от книженции ясно какого толка.              Что этим писакам ведомо о жизни, произнёс я, наблюдая кого угодно, только не щеголеватого V., разбивателя сердец и похитителя дум. Вдруг что-то небесно мелькнуло в саду. О, как я спешил, как летел, позабыв о приличиях!       За что и поплатился, растянувшись на гальке распоследним босяком. Готов спорить, причиной тому стала чья-то нога, вполне осознанно выпростанная от скамьи к центру дорожки.       Курортник с газетой пришел мне на помощь, и тут же узнал я в нем Николая Никифоровича.       — Что же вы так невнимательны, господин…       — Давайте без формальностей, — проговорил я, отряхиваясь. — Дорога была совершенно свободна! И, пожалуй, не будет большой клеветы, это вы!..       — Полноте, полноте, Кристоф, — посмеялся он, увлекая меня на скамейку, — я обязан успокоить вас.       Далее последовала история, после которой даже у самого бессердечного навернулись бы слезы: юная воспитанница этого неожиданно приятного человека приехала сюда коротать последние дни. Увы, врачи с их прогнозами были жестоки: нежный цветок увядал.       — Боюсь, — скорбно произнес мой собеседник, — и ангела в этот год нам не справить… А ведь мы одни друг у друга на свете… Матушку Юленьки тоже «жемчужница» унесла.       Я смотрел под ноги. Грудь мою рвало досадой.       — Не имею достойных слов в утешение, — пролепетал я. — Все, чем могу… Любые средства…       — В средствах, дорогой Кристоф, мы не стеснены, — заверил Николай Никифорович. — Видите ли, минувшей весной я имение заложил. На черта оно мне, когда ласточка моя…       Он зашелся рыданиями. Я — утешал. И тоже рыдал, отнюдь не камень и не скала, чтоб не утешить и себя слезою.       Отрывочно помню беседу. «В средствах не стеснены», — вторил он себе же. Предлагал настойки. Дальше помню себя уж за столом: бехеровка обжигала нутро, глаза старика (а именно стариком он и сделался, совершив признание) полнились скорбью.       — И если радость девочки в ее первой любви, не воспрепятсвую, — кончил он, потупившись. — Дайте им день или два, дорогой Кристоф, недолго ей бродить по этим тропам, — трясущуюся ладонь он протянул к окну. — Мadamе du Puiset уже готовит наш отъезд из отеля в лечебницу при церкви Святой Магдалины. С`est fini, c`est fini…              Захмелев быстрее обычного, я вернулся в комнаты, где проспал аж до сумерек. Проснувшись, обнаружил кроме мучившей меня прежде головной боли еще и перебои сердца. Решил спасаться водами. Умылся прохладно, сменил костюм на вечерний и отправился искать V.       Очевидно, тот или пьян был, или рехнулся: на тумбе у входной двери лежал разверзнутый и осиротевший его бумажник.       Каково же будет похмелье! То чудное время, когда человек разумный по лицам родных смутно осознает, что вел себя скотски, стремится исправлять содеянное и всячески угождать.              Я приосанился и двинулся вперёд, в дыму мечтаний не заметив, как прошагал несколько заковыристых улиц и вышел к зданию почты, где румяный хлебопек продавал оплатки.       — А что, видели вы здесь господина, — я показал рукой вихры у лба, — приятной артистической наружности? Молочный жилет, голубой сюртук?..       — Видел, — сознался хлебопек по-русски. Кивнул в сторону фуникулера.       — С дамой был? — уточнил я, готовясь ускорить променад.       По простому лицу добряка я все понял. Он вручил мне оплатку в промасленной оберточной бумаге, я пошарил по карманам и выдал ему рубль (царские рубли здесь были в чести, как и любой готовый сполна платить их обладатель). Он желал мне удачи уже в спину.              Дорога к фуникулеру вела через сад, что располагался близ нашего отеля, и поедая по дороге ароматнейшую из вафель, едва не обжигая рот яблочным повидлом в ней, я готов был встретить самого V. и несчастную его спутницу, я даже желал этого, как скорейшую возможность разделить голубков хотя бы на ночь.       Но вот чего я ждал менее всего, так это Николая Никифоровича, ломившегося навстречу мне раненым медведем.       — Они бежали, — простонал он, схватив меня за грудки. — Он погубит, погубит ее!       Старик не выдержал испытаний и рухнул наземь прямо у моих ног.       Точно как он сегодня в полдень, поступил и я: протянул руку помощи. В кои-то веки сгодились праздные наблюдатели и помогли мне уложить бедолагу на скамью.       Точно вовремя явился угрюмый молодой слуга-азиат и окропил лицо старика водой. Запахло скверно, и тот пришел в себя. Я заверил, что ни волоса не потеряю с головушки Юленьки Андреевны, взамен потребовал, чтоб он шел отдыхать, в его-то лета.       Слуга помог ему в этом, я же на праведной злобе припустил к холмам. Здесь, с высшей точки, в каменном белом здании ждал меня вагончик фуникулера. Что за удача! Вагончик не был пустым! Спиной ко мне сидел герой-любовник, а «ласточка» задорно хохотала.       В надежде быть услышанным я перегнулся, подставил ладони ко рту и воззвал:       — Викто-ор!       Но колеса уже грохотали, а «умирающая» не спешила ко мне на подмогу. Вместо того она оставила жеманство, откинулась на спинку и посмотрела с таким презрением, что я, признаться, похолодел. О, этот вгляд поверх перчатки, говорящий: «Будь умницей, Кристоф, ступай восвояси» по гроб жизни будет сниться мне.       И снова я прикинулся судаком, только теряя время. Ведь ясно: в положении нахожусь сквернейшем. Но коль скоро этот бал мною был оплачен, неужто мне на нем не танцевать?       Я дождался своего вагона и отправился вслед за ними, но к небывалому разочарованию, не нагнал. Я метался между колоннад среди беззаботных курортных лиц и пьяной русской речи, я был смешон в своем бессилии. На перекрестке Садовой и Петровской, у собора, осталось лишь перевести дух и воззриться в окна номеров одного из постоялых дворов. В их черных глазницах мне виделись картины нижайшего предательства, никак не невинной любви.       Ярость била ключом: в злую секунду вознамерился я стать убийцей двух болезных, но разрыдался второй раз за день, облегчил душу и поплелся обратной дорогой.              Свежесть ночи приводила меня в чувства. Над возвысившимся нашим отелем занималась заря. На станции встретилась мне толпа людей поистине вавилонского толка: разноязычные, громогласные невежды — прислуга, рабочие — окружили станцию. Среди людей обнаружил я и блудного V., позабывшего события минувшей ночи, найденного на сидении вагончика в шоколаде и бреду.       — В шоколаде? — переспросил я.       — Бельгийские шоколадки, — он протянул мне коробочку с бархатным бантом и растерянно улыбнулся. В уголках его губ я увидел подтверждение. — Выпьем мировую, а?       Чувства вновь затеплились во мне самые трепетные. Я тронул его за плечо.              — Бросьте обниматься, опосля опиумных конфет лечиться надобно, а не любезничать!       Так сказал один из праздных.       Как выяснилось, бывший земский врач, а ныне чешский поселенец, еврей Юрский, у которого, если газеты назавтра не лгали, в отхожем месте преступники умыкнули аж пятьдесят шесть тысяч рубликов. Так или иначе, не было там большого вранья: весь наш этаж не досчитался драгоценностей и средств.       Спустя два дня травяных ванн, похожих меж собой обедов и любований рассветами, хоть и боялся ранить, а позволил Виктору узнать правду.       — «Осип Блювштейн, предводитель преступной организации, нареченной «Клубом червонных валетов», был замечен на территории Гранд-отеля «Пупп», отеля «Империал» и иных, за похищением чужого имущества, подложного составления документов, введения в обман. — Я всколыхнул газету, поискал глазами нужный текст. — Совместно с Блювштейном О.В. преступные деяния совершали преступники, с виду гимназисты, следствие уповает на неразглашение… Один из отроков обряжается в девичье платье и путешествует по документам Суры-Ривки, Таббы или Михелины Шпейнер… Обворован ювелир Карл фон Мель…» Довольно, дорогой?       Виктор уже хохотал. Пребывая в недоумении, даже слегка разозлившийся, я отправился с кресла поправлять на нем съехавшее одеяло. Он глянул на меня с нежностью, и уходить решительно расхотелось.       — Где только нет горячих источников, — сказал он задумчиво, — не везде же аферисты мешают любви.       В знак согласия я положил на плечо ему руку, в ответ он прильнул к ней щекой.       Мир к твоим ногам, ma chérie.