Горячее Cердце

      Леви сунул замерзшие руки в карман наскоро надетой дутой куртки и, кивнув сидящему в такси Кенни на прощание, побежал по приятно хрустящему снегу обратно в дом. На улице стоял такой мороз, что даже просьба провести «любимого дядьку» ощущалась как подвиг, после которого его со всеми лаврами и почестями должны были отнести на руках да напрямую в ванную с пеной. Но, увы и ах, Леви давно перестал сомневаться в несправедливости этого мира, а потому старался лишь не поскользнуться на ледяной дорожке (как Эрвин пару часов назад. Кенни так громко и неприкрыто ржал на пороге, что даже Леви стало неловко) и на своих двоих, в целости и сохранности, вернуться в теплый дом.       Стоило Леви плотно захлопнуть входную дверь, как коридор встретил его жаром стоящего в гостиной камина, запахом недавних маминых блюд и звуком воды из-под крана. После таких шумных семейных вечеров (проще говоря, после любых встреч, где есть Кенни и алкоголь) у Кушель всегда начиналась головная боль, так что Эрвин, как истинный джентльмен и просто хороший мальчик, вызвался перемыть всю посуду, а сам отправил будущую тещу на второй этаж отсыпаться. Леви во время этой милой перепалки лишь хмыкнул и спорить не стал, — обычно Эрвин к грязной посуде не притрагивался (только готовил, а мыть ее шел Леви. Об этом они договорились сразу, как начали жить вместе в съемной квартире), но раз Эрвин хочет произвести приятное впечатление на его маму, то раскрывать его секрет Леви не намерен. А поэтому сейчас, повесив куртку на свободный крючок в прихожей и пройдя в светлую кухню, он увидел перед собой широкую спину Эрвина, красиво обтянутую белой водолазкой с высоким горлом, да еще и в трогательном розовом фартучке, чтоб случайно не испачкаться. Тот напевал себе под нос какую-то новогоднюю песенку, слегка покачивая бедрами и пушистым хвостом, пританцовывая.       — Хозяюшка, — вытянувшись на носочках, вплотную прижавшись к спине и обняв своего мужчину за талию, прошептал на светлое ушко Леви. — Очаровательно выглядишь…        Не успел Эрвин переспросить, что тот пытался сказать ему куда-то в затылок, как ощутил приятный холодок от юркого маленького язычка, мазнувшего по щеке, и то, как бедра Леви потирались о его ягодицы, скрытые тканью элегантных черных брюк.       — Леви, — предупредил его Эрвин, стараясь не обращать внимание на столь явные сигналы и продолжая намывать очередную тарелку. Уж очень хотелось поддаться, перенять настрой, но…       Хоть бы Кушель не проснулась.       — Леви! — Эрвин резко развернулся на сто восемьдесят градусов, оказавшись лицом к лицу с мелким проказником, и запустил руки прямо под кофту Леви, направляясь к ребрам. Щекотка по слабому месту мгновенно вызвала громкий хохот вперемешку с визгом, брыканием, просьбами прекратить и угрозами расправы, если это не произойдет сейчас же.       — Эр-р… Эрвин! Прекращай! А-ха-х… А ну остановись! — беспорядочно выкрикивал Леви, громко топая ногами по скользкому паркету.       А Эрвин что? Он же не изверг какой-то; отпустил беднягу и смерил его серьезным взглядом, с трудом сдерживая улыбку. Даже уши повел назад для большей убедительности.       — Если не будешь…       — Не буду! — перебил его Леви, наклонившись и оперевшись руками о колени в попытках восстановить дыхание. — Ну тебя, я понял, не надо. Еще маму разбудим с твоим криками…       «То-то я тут самый громкий», — подумал Эрвин, но вслух не сказал. Леви все равно отрицать начнет и дуться будет, как воробей. Тот поднял на него обиженный взгляд, по-детски надул щеки и скрылся за дверью в спальне. Эрвин пожал плечами. Устал, наверное.       Только вот вернувшись к своему занятию и закончив домывать последнюю кастрюлю, он быстро обнаружил рядом с собой Леви, но уже в свободном, домашнем сером костюме и аккуратно завязанном белом фартуке чуть меньшего размера.       — Чем быстрее мы управимся, тем быстрее сможем отдохнуть, — сказал Леви и принялся вытирать чистую посуду, аккуратно сложенную на промокшем полотенце. — Как тебе идея не сразу лечь спать, а поваляться чуток у камина? Не сильно устал?       Эрвин согласно кивнул, а его хвостик радостно дернулся вверх, когда он приблизился к Леви и нежно поцеловал его в щеку.

***

      Когда стрелки кухонных часов указывали на десять вечера, Эрвин вешал фартуки на место, а Леви, прихватив такой же серый комплект домашней одежды размера XL из своей старой комнаты («подростковой зоны», как любила называть ее мама, когда Леви еще учился в старших классах), заканчивал расставлять стулья по местам.       — Переодевайся давай, а то брюки еще помнутся, — как только Эрвин показался в гостиной, Леви кинул ему сменную одежду.       — Спасибо большое. Только свитер я оставлю, а то мы прямо как братья-близнецы.       Леви скептично осмотрел его с ног до головы.       — Как хочешь, — он подошел к камину, смахивая несуществующую пыль с детских фотографий в рамочке. — Я подумал, что нашу одежду можно считать парной, но раз ты не хочешь, то…       Свитер, как и брюки, мигом отправился на стул в спальне, а Леви при виде Эрвина, улыбающегося во все тридцать два, не удержавшись, залился смехом.       — Ну и чего ты хохочешь? Сразу бы сказал, что у тебя сегодня весь вечер романтичный настрой.       Подойдя к все еще неумолкающему Леви, Эрвин крепко стиснул его в объятиях, зарываясь в приятно пахнущее местечко рядом с черным ушком.       — Прямо новогоднее чудо…

***

      На диван они улеглись не сразу: то неудобно, то Леви руку придавит, то Эрвин хвост, то ноги затекли, то спина болит. Леви успел за это время триста раз проклясть консультанта, который посоветовал его матери купить такой маленький диванчик. И ее саму за то, что не пошла с Кенни.       В итоге после еще нескольких минут кувырканий с пледом — подарком от дяди, который он успел отдать перед первой рюмкой чего-то крепкого и началом увлекательных историй о том, где и как он потерял половину уха, — они приняли более-менее комфортную позицию, подходящую под их внутреннее определение позы для романтического вечера: Эрвин полулежал, оперешись плечами и головой о мягкую подушку, вытащенную из спальни, а Леви устроился на левом боку, уместившись между спинкой дурацкого дивана и телом Эрвина, закинув на того ногу и руку и обхватив его поудобнее.       Леви прикрыл глаза, отдавшись ощущениям: массивная, упругая грудь Эрвина мерно вздымалась, рядом с ухом билось сильное сердце. Теплая рука поглаживала его талию, вторая сплелась с его в замочек. За окном поднимался ветер, кто-то даже спешил домой, а он, Леви, сейчас лежал в тепле, в объятиях любимого человека, ощущал его зубы…       — Эрв, ты чего там делаешь? — недоуменно спросил Леви, поднимая глаза. Эрвин, закрыв рот, улыбнулся и взглянул то ли хитро, то ли смущенно — в такой темноте особо не разберешь.       — Я подумал, тебе будет приятно, если я покусаю тебя за ушко… Ты говорил, что тебе нравятся укусы в шею, и я решил попробовать, — Эрвин так часто водил ушами, что сразу стало ясно — это все же было смущение. — Если тебе не понравилось, то я больше не буду.       — Я этого не говорил.       Леви переместился, укладываясь чуть ближе к лицу Эрвина, стараясь заглянуть прямо в голубые глаза.       — Никогда не чувствовал ничего подобного, но ты можешь продолжить… — и покорно опустил голову к его шее, в конце перейдя на шепот.       Получив зеленый свет, Эрвин снова открыл рот и аккуратно, едва надавливая зубами, прошелся по всему маленькому черному ушку, медленно, чтобы еще не набрать в рот шерсти и не испортить такой романтический момент звуками плевков. Высвободив руку из «захвата» (и получив в ответ недовольное бормотание), он провел пальцами по шее, едва касаясь, царапнул ногтями пробор и начал ласково потирать ушки и кожу вокруг них, периодически нашептывая всякие нежности. Леви так растекся от этих ласк, что даже не заметил, как из груди начало вырываться тихое урчание, становившееся все громче, если Эрвин надавливал куда-то в особо чувствительную точку.       — Это настолько приятно? — спросил Эрвин шепотом, прервавшись от покусываний. Леви в ответ пробурчал что-то невнятное (вкупе с непрекращающимся урчанием это могло показаться даже угрожающе), а потом, весь растрепанный и взъерошенный, поднялся с нагретого места и попросил жестом встать Эрвина следом.       — Вот сейчас и узнаешь, — ответил Леви, когда оба сели на диван лицом к лицу. Не дав вставить и слова, Леви притянул своего мужчину к себе, впившись губами в его губы, собирая языком кислинку недавно выпитого вина. Эрвин притиснулся ближе, обнимая Леви за талию.       — Нравится? — спросил он у прикрывшего от удовольствия глаза Эрвина.       — Мхм…       — Так вот это еще лучше.       И залез к нему на колени, кусая за кончик уха.       Легкое приятное покалывание, табун мурашек, урчание — удивительно, что все это можно вызвать лишь укусом за ухо. Эрвин всегда был менее сдержан, а потому и не скрывал своего удовольствия, позволяя себе громко мурлыкать куда-то в шею и постанывать.       — Я ж говорил, что ты шумный, — фыркнул Леви, но вернулся к делу, почувствовав, как хвост Эрвина недовольно ударил по бедру.       С чувствительных ушек Леви вновь перешел к губам, спускался к шее — и так по кругу. Целовал, лизал, кусал, еще умудрялся о чем-то Эрвина спрашивать, рассказывать, как хорошо ему становится, когда его милый рядом с ним.       За обоюдными ласками оба не сразу обратили внимание, что темный и светлый хвосты сплелись, овившись друг о друга. Когда хозяева, наконец, оторвались от губ друг друга и глянули вниз, те уже сплелись в танце, потираясь о партнера.       Подняв взгляд на Эрвина, Леви видел лишь глубокую привязанность.       — Я люблю тебя, Леви, — было сказано в тишине, прерываемой лишь потрескиванием дров в камине и биением двух сердец в унисон.       — А я люблю тебя, большие брови.       В этот момент Леви осознал, что по настоящему счастлив.

***

      Успокоившись и наласкавшись, они решили, что хватит с них этого чертового дивана — еще не хватало, чтоб Эрвин весь отпуск мучался от боли в спине, оттого было решено переехать на пол. Эрвин положил поверх ковра плед и свалил сверху подушки, пока Леви нес одеяло из спальни — по какой-то причине оба уперто отказывались ложиться на кровати как нормальные люди, предпочитая ей общество камина и большущего окна в пол, через которое видно разыгравшуюся метель.       — Интересно, дядя Кенни уже вернулся домой? Хоть бы ничего не случилось с таким ветрищем, — забеспокоился Эрвин.       — Да что с ним станется? — спросил Леви, взбивая подушки. — Живучая зараза, он нас всех еще переживет. Может хоть теперь ему не жарко, — и недовольно буркнул, явно вспоминая раздражающие жалобы дядьки на жару и «убери ты этот сраный камин уже».       Впрочем, воспоминания о Кенни улетучились также быстро, как и появились, ибо грех вспоминать его хмурую пьяную физиономию, когда перед тобой на импровизированной кровати развалилась такая бровастая красота. Вот и Леви так подумал, потому, быстро сбросив с себя кофту и штаны и разложив их на диване, забрался под одеяло, прямо под бок уже обнаженного Эрвина.       Повернувшись лицом к камину, Леви почувствовал, как сильные руки обняли его сзади, а на бедре теперь покоился пушистых светлый хвост. Эрвин зарылся носом в его волосы, начиная тихо урчать.       — Где у тебя спрятан вибромотор? — шепотом поинтересовался Леви, поглаживая руки у своего живота.       — Прямо в сердце… — сонно ответил Эрвин, сплетая их руки в замок. — И этот моторчик заводится, когда ты находишься рядом, Леви. Без тебя я… никогда бы не услышал его звука…       Леви шумно втянул носом воздух.       — Иногда понять не могу, как ты шутку превращаешь в розовые сопли.        Но помолчав всего минуту, продолжил:       — Хотя я тоже хорош. Честно говоря, я не даже не понимаю, можно ли выразить словами то, что я чувствую — точнее, я не знаю, какими, — но позволь мне выразить действием… — зажмурившись и посчитав в уме до трех (по совету Кушель), на выдохе спросил он, — Эрвин, ты согласен стать моим мужем?       Но Эрвин, тихо посапывая, уже спал. «Что ж», — подумал Леви, — «Ничего страшного». У него как раз будет шанс подготовить красивую речь и спросить его завтра.