Иллюзия невинности

Крах иллюзий

Гавайи встречают Тэхёна и Чимина палящим солнцем и ласковым океаническим бризом, оставляющим после себя привкус соли на языке. Гонолулу можно было бы запросто назвать земным раем, впрочем, Его Высочеству это место виделось скорее триптихом, подобному «Саду земных наслаждений» Иеронима Босха. За бесподобными пляжами, тенью пальм и иной пышно цветущей на острове фауны проглядывались вдалеке очертания военной базы Перл-Харбор. Удивительное место, которое будто призрак преследовало Тэхёна всю жизнь, однако столкнуться лицом к лицу им довелось впервые. И ведь эта встреча даже могла не состояться, поселись Ли Сынман в центре города. О присутствии здесь той самой базы, с которой началось вступление США в разгромную для Чосона войну, напоминали бы лишь рекламные буклеты для туристов, однако бывший первый президент Республики Корея выбрал в качестве своего последнего пристанища уединённый домик за чертой города, по дороге к которому пришлось проехать одноимённую гавань. Пак сидит за рулём небольшого арендованного в аэропорту Форда, пока принц расположился на заднем сидении. Авианосцы, стоящие на якоре у берега отбрасывали тени, и пускай в реальности они едва ли могли бы дотянуться до проносящегося по шоссе автомобиля, Тэхёну казалось, что эта чернота его вот-вот поглотит. Поглотит совсем как Чосон в его последние месяцы. Воспоминания невольно охватывают Его Высочество, заставляя вновь погрузиться в дни, которые он бы ни за что не согласился прожить вновь.

***

1945 год, Сеул Весь Чосон провожает своего первого премьер-министра в последний путь со всей той помпезностью, на которую был бы способен тяжело больной человек. Наверняка покойный представлял свои похороны совсем иначе. Даже Тэхён помнит, как Сукчон однажды, увлёкшись речами о собственном величии, дошёл в собственной фантазии до торжественной точки — он испускает последний дух на руках верных соратников, и благодарная страна погружается в глубокое горе, какое бывает у детей, потерявших любимого отца. Жизнь по всему Чосону замирает, флаги приспущены, а вместо смеха и песен во всех уголках империи слышны лишь молитвы в церквях, дабы Господь принял в райской обители душу самого преданного сына чосонской земли. Омеги и дети рыдают у портретов премьер-министра, и даже самые суровые вояки не могут сдержать слёз при мысли о том, кто их навсегда покинул. От долины реки Туманган до острова Чеджу проходят церемонии прощания, а в столицу толпами идут паломники с цветами, дабы проводить Чон Сукчона в последний путь. Реальность же имела с возвышенными мечтами крайне мало общего. Из-за непрекращающихся бомбёжек было небезопасно проводить пышные церемонии во всех городах империи, да и едва ли было дело до похорон обезумевшего к концу жизни диктатора людям, каждый день получающим похоронки и обдумывающим, куда бежать в случае вражеского вторжения. За закрытыми дверьми на совещаниях партийной верхушки даже обсуждался сценарий не проводить церемонию прощания и в столице, а тихо перевезти тело Чон Сукчона на родину в окрестностях Пхеньяна и там похоронить. Впрочем, от этого предложения категорически отказался новый премьер-министр в лице Хосока. При других обстоятельствах транзит власти наверняка бы обставили с куда большей элегантностью. Досрочные выборы, аккуратные проценты, дабы не создавать насквозь фальшивую иллюзию единогласия, благословение императора, и Чон Хосок новый правитель. Однако сейчас до этого не было никому никакого дела. Официально заявили, что в условиях войны выборы будут отсрочены до более благоприятного для них времени, и никто из подданных не возмутился. Слишком все были заняты подсчётом средств на ближайшие паромы в Японию. Удивительно, но даже среди бывших соратников отца Хосок не встретил сопротивления. В другое время они наверняка приложили бы недюжинные усилия, дабы попытать удачу и столкнуть зазнавшегося юнца с пьедестала, но и партийной верхушке было не до грызни за власть. Так тихо и без лишних возражений Чон Хосок стал полноценным хозяином всего Чосона. Тэхён мужа без устали поздравлял, говорил, что теперь они избавились от последних оков и никто не помешает их счастью, однако альфа в ответ был молчалив и лишь несколько раз за слова любимого кивнул. Об обстоятельствах смерти Чон Сукчона супруги не говорили. Совесть Тэхёна не мучила, а потому он не считал нужным огорошить мужа чистосердечными признаниями. Хосок эту тему тоже не поднимал, сделав вид, что согласен с официальной версией врачей про остановку сердца после затяжной болезни, однако истинные мысли младшего Чона порой прослеживались в кратких взглядах, брошенных в сторону мужа. Его Высочество не был дураком и быстро догадался — Хосок в курсе. Когда принц впервые это осознал, его охватила краткая паника. Как теперь любимый с ним поступит? Простит ли он его, будет ли их жизнь такой же, как и прежде? Две ночи Тэхён не спал в ожидании приговора, однако так ничего и не последовало. Хосок даже ни разу не инициировал полноценный разговор об этом. Лишь однажды ночью, когда принц лежал с распахнутыми глазами в супружеской постели, альфа повернулся к нему и крепко обнял. Спустя мгновение Тэхён почувствовал трепетный поцелуй на коже рядом с правым виском, а после услышал шёпот «Ложись спать, всё будет хорошо». Между отцом и мужем Хосок предпочёл выбрать того, кто его действительно любил и подарил настоящую семью. С той ночи Тэхён вновь спал спокойно. Церемонию прощания с покойным премьер-министром в столице всё же проводят. Пускай она не была столь масштабной и роскошной, на какую наверняка рассчитывал покойный, но это всё равно было лучше, чем ничего. Никто не хотел принимать участие в церемонии, однако каждый перебарывал себя и свои убеждения. Позволить себе не присутствовать мог только прикованный к инвалидному креслу император. Вместо него на церемонию явился Намджун, который своего презрения к Сукчону никогда не скрывал, и Банджа, больше волновавшийся не о смерти главы правительства, а о том, что брат в Маньчжурии перестал выходить на связь и всё никак не приезжал в Чосон. И эти два абсолютно безразличных к смерти премьер-министра человека должны были изображать глубокую печаль на поминальной службе в храме на Мёндоне. Том самом, где восемь лет назад Тэхён и Хосок венчались. Не самые приятные параллели. Тэхёна удручала обязанность изображать горе. Его воля, он бы ликовал и закатил по случаю смерти Сукчона вечеринку с реками шампанского, как в старые добрые времена, но теперь он играл роль покорного мужа, да и шампанское было в большом дефиците. Для лучшего исполнения роли Тэхён даже привёл в церковь Мирэ, облачив ребёнка во всё чёрное и велев сидеть тихо, горевать по дедушке. Ребёнок не слишком понимал, почему он должен горевать по дедушке, которого практически не видел. Помогало только то, что Тэхён был в глазах сына достаточно грозным и строгим родителем, которого ослушаться можно только заручившись поддержкой отца. Хосок, впрочем, слишком был занят организацией похорон, чтобы сына поддержать, и Мирэ пришлось покорно облачиться в чёрный атласный костюмчик и последовать за руку с папой к церкви под прицелом нескольких десятков фотокамер. Из монарших особо на похоронах не хватало лишь супруга Мина и Босона. Младший сын императора отправлялся на учёбу в военную академию в Хиросиме, его паром отплывал сегодня, и родитель вызвался альфу проводить. Впрочем, вся процессия была настолько формальной, что их отсутствие даже никто толком не заметил. После службы в церкви процессия, пышная настолько, насколько позволяли времена, двинулась в сторону площади Кванхвамун. Это было единственное желание покойного, которое было возможно выполнить в сложившихся обстоятельствах — провести его гроб через всю столицу. Сукчон в своих фантазиях наверняка рисовал себе толпы, которые последуют вслед за его гробом. В реальности же на улицах царила пустота. Многие уже начали уезжать из столицы, опасаясь вторжения с севера. Поговаривали, что советские части покидали Европу и в поездах двигались на восток, дабы выполнить союзные обязательства. Самые взбудораженные повторяли, что не сегодня, так завтра они вторгнутся в Маньчжурию, а дальше последуют прямиком на Чосон. Некоторые, сохранявшие холодный рассудок и спокойствие, повторяли, что на пути в северный Китай коммунистам встретится горный хребет Большой Хинган, преодолеть который войскам, а в особенности танковым частям, невозможно, однако многим казалось, что подобное лишь вопрос времени. Подобные разговоры, гуляющие по Сеулу, лишь обостряли нервозность Банджа. До Тэхёна доходили слухи, что не проходило и дня, чтобы зять не отсылал письма на север, в которых практически умолял брата забрать детей и немедленно уезжать из Маньчжурии. Отчего-то в надёжность японских войск Банджа не верил. Его можно было бы упрекнуть в отсутствии патриотизма, однако время уже было не то, чтобы об этом волноваться. Все похороны Тэхёна не отпускала одна мысль: неужели всё это происходит по его вине? До этого осознание совершённого преступления не осознавалось столь явственно, но вот теперь омега с сыном под руку идёт за гробом Чон Сукчона, и реальность бьёт принца наотмашь. Тэхён эгоистичен, Тэхён злопамятен, Тэхён мстителен, но способен ли он на убийство? Оказалось, что способен, и Его Высочество не знает, как смириться с этим горьким осознанием. Ранее омега никогда не задавался вопросом, что испытывает Хосок на службе, подписывая расстрельные списки. Впрочем, настолько ли это страшное зло? Хосок ставит лишь подпись. Обычная роспись на бумаге. Он не наводит оружие на заключённого, не смотрит ему в глаза перед выстрелом, не пачкает руки. А Тэхён всё совершил не пером и чернилами, а своими собственными руками. Вероломно задушил больного старика в его же спальне. Могут ли представить себе те немногие подданные империи, которые пришли на похороны, что именно взбалмошный принц Ли Тэхён, о котором они читали скандальные слухи в газетах, стал причиной смерти премьер-министра? Тэхён и сам едва ли в это верит. Ну какой из него убийца. Убийцы грозные, страшные, у них звериные глаза, а вместо обычной человеческой улыбки дьявольский оскал. Есть ли всё это у омеги? Абсолютно ничего нет. В глазах всех он благовоспитанный аристократ, верный муж, любящий папа, но никак не вероломный убийца собственного свёкра. Что это, если не фарс? Неудачная комедия, бурная фантазия бесталанного драматурга. Сейчас упадёт занавес, и зал разразится хохотом от нелепости постановки. В жизни так точно не бывает, вот и Тэхён будет думать, что этого не было. Создаст вокруг себя ещё одну иллюзию, это ведь удаётся ему с поразительной лёгкостью.

***

1965 год, Гавайи Полчаса в дороге, и машина останавливается у не слишком большого двухэтажного дома из тёмно-серого камня. Признаться честно, от главного коррупционера Республики Корея Тэхён ожидал куда большего. До японских газет доходили все новости о президенте Ли Сынмане: и о том, как он сказочно богат, и как убивал оппонентов за несколько дней до выборов, и как кричал на японских послов, и как даже причислял себя к императорской семье. Когда принц читал последнее он лишь ухмылялся. В их семье такой скандальной родни никогда не водилось, о родстве первого президента республики с императором не могло быть и речи. Однако журналисты тогда ухватились за это признание и ещё несколько выпусков подряд печатали объёмные статьи, где размышляли, может ли новый Ли иметь что-то общее с Ли старыми. Встретить прибывших гостей выходит омега-европеец не намного старше Его Высочества. Эти аккуратно уложенные русые волосы, эту жеманную улыбочку Тэхён узнаёт сразу. Францеск Доннер, как его знали все, или «австрийская шлюха», как о нём предпочитал отзываться принц — муж Ли Сынмана, который был моложе его на двадцать пять лет. Чимин придумал легенду, якобы он приехал взять у бывшего президента и его мужа интервью, вот Францеск и выглядел соответствующе. Оделся в голубой ханбок, который Тэхён хотел с него сорвать. Раздражение принца достигает пика, и пока Францеск не успевает подойти к ним с Чимином достаточно близко, спешно шепчет журналисту: — И какое право имеет этот австриец с выпученными глазами носить одежду моего народа? Чимину режет по ушам это «моего» вместо «нашего», однако сказать он ничего не успевает. Гостеприимный европеец уже подходит к ним и обращается на безупречном корейском: — Как я рад, что вы приехали, надеюсь, дорога была приятной. Тут на Гавайях такие потрясающие виды, взгляда отвести невозможно, — Францеск щебечет так быстро, что Пак даже не успевает слова вставить, а принц раздражённо закатывает глаза, но на это никто не обращает внимания. — Господин Ли был так рад, когда я передал, что к нам приедут репортёры из Сеула. Его неоправданно обделяют вниманием, хотя он столько может рассказать и о своей жизни, и о Корее. Знаете, мой муж ведь несравненный историк. Обязательно попросите его что-нибудь рассказать из истории. — Непременно, — единственное, что удаётся Чимину вставить в бесконечный поток слов от австрийца. Тэхён же не произносит ни слова, даже не здоровается с Францеском в ответ. Принц лишь следует за всеми, явно с нетерпением ожидая знаковой встречи. Не каждый день ведь встречаешься с людьми, которые двадцать лет назад подписали под твоим именем пожизненный запрет на въезд на Родину. Его Высочество утешало лишь то, что теперь Ли Сынман после государственного переворота оказался в схожих условиях. Пусть теперь этот мерзавец почувствует, каково это, когда не можешь вернуться в свой дом. Дом четы Ли не отличался роскошью, он скорее походил на пристанище обычных американских пенсионеров, которые на старости лет решили оставить родной Детройт и перебрались доживать свой век в райский уголок. Ничто не говорило о том, что здесь жил президент, ободравший свой народ до нитки. Тэхён не станет отрицать, что ему было интересно взглянуть, что стало с самим Ли Сынманом. Помогли ли в старости ему деньги и влияние, позволившие в своё время запретить въезд в Корею самому принцу. Эта возможность у Его Высочество появляется, когда Францеск провожает их с Чимином на второй этаж и отводит в спальню, которая, судя по всему и принадлежала бывшему президенту. Тэхён вначале удивляется, почему встреча проходит не в гостиной или кабинете, однако, когда он попадает в небольшую комнату и чувствует резкий запах лекарств — всё встаёт на свои места. На кровати у стены лежал немощный старик, который при виде гостей едва ли мог найти в себе силы даже приподняться и принять сидячее положение. Принца невольно охватывает чувство дежавю. Он уже видел, как некогда всемогущий человек, который мог назвать целую страну своей собственностью, был прикован к постели и медленно умирал. В такие моменты начинало казаться, что, возможно, Господь и впрямь существует и видит все людские грехи. Ведь что есть эта немощность, если не покаяние за былую жадность до власти? И вновь эти люди оказываются в руках Тэхёна. Как ему поступить теперь? — Дорогой, к тебе пришли, — радостно сообщает Францеск, подойдя к постели мужа, и от этой сцены Его Высочество содрогается. Австриец смотрит на супруга с нежностью во взгляде, осторожно поправляет одеяло и подушку, а Сынман отвечает ему тёплой улыбкой и тихими словами благодарности. Настоящая семейная идиллия, которой принц был лишён по вине старика, лежащего на этой постели. Где сейчас его муж, что с ним, кто ему поправит подушку, если Тэхён за тысячи километров от любимого? Ответы на все эти вопросы знал только один человек, и Его Высочество не уйдёт, пока их не получит. — Давно я не видел людей из Кореи, — своим сиплым голосом произносит бывший президент, и Чимин хочет что-то из вежливости ответить, но принц его опережает. — Я их тоже не видел двадцать лет по вашей же вине, — Тэхён выходит вперёд, и получает возможность наблюдать удивительную перемену в лице альфы: он вначале пытается всмотреться в черты человека, стоящего перед ним, вспоминает, а когда в памяти всё же возникает образ, в глазах отображается изумление, смешанное с лёгким ужасом, словно Ли Сынман увидел перед собой ожившего мертвеца. — Ты... — бывший президент не может больше произнести ничего, лишь указывает подрагивающей рукой в сторону Тэхёна. — Переходить на «ты» по отношению к Его императорскому Высочеству — это высшая степень бестактности, — осекает собеседника омега, и, не дав старику толком прийти в себя, подходит вплотную к его постели, и лишь Францеск остаётся единственной преградой между разъярённым принцем и мужем. — Нравится быть в моей шкуре и жить в изгнании? — Я прошу вас немедленно покинуть мой дом! — пока бывший президент не находит, что сказать от шока, его австрийский возлюбленный вступает в разговор с Тэхёном и звучит весьма устрашающе, впрочем, недостаточно, чтобы напугать принца. — Я и сам не горю желанием здесь задерживаться, пускай только господин Ли скажет, что он сделал с моим мужем. — Я не обязан отвечать, — почувствовав себя в безопасности, альфа решает дерзить, вот только на Его Высочество это производит явно не тот эффект, которого Сынман ожидал. Чимин успевает в последнюю минуту перехватить принца, прежде чем он накинется на старика. И пускай журналист не верил, что уже немолодой омега может причинить какой-то вред, выглядел Тэхён сейчас как человек, готовый и способный убить голыми руками. Его Высочество вырывается, всё равно пытается до лежащего добраться, однако Пак оказывается сильнее. Тогда принцу не остаётся ничего другого, кроме как крикнуть: — Что вы сделали с Хосоком?! — сколько в этом крике было отчаяния и мольбы, сколько боли, которая копилась все двадцать лет, что проигнорировать его оказывается невозможно, и первым сдаётся Францеск. — Его судили за преступления против корейского народа и отправили на пожизненное в тюрьму Содэмун, — на одном дыхании спешно произносит австриец, а Тэхён после услышанного замирает. — Так Хосок жив? — с неуверенной надеждой спрашивает принц, однако заметно, как с каждым мгновением вера в лучшее в нём всё усиливается и усиливается. — Его не казнили? — Я таких распоряжений не давал, — сухо отвечает Ли Сынман, и Тэхён окончательно успокаивается в руках Чимина, благодаря чему журналист перестаёт его удерживать. — Я знал, я чувствовал, — последнее, что произносит Его Высочество, прежде чем спешно удалиться из спальни и стремительно направиться на первый этаж. Пак успевает только проститься с бывшим президентом и его супругом, прежде чем тоже побежать вниз, стараясь нагнать Ли Тэхёна. К моменту, когда Чимин спускается на первый этаж, принц уже стоит у выхода из дома, готовый в любую минуту выйти на улицу и сесть обратно в машину, дабы помчаться в аэропорт. Впрочем, альфе отчего-то трудно разделять восторг, который охватил Его Высочество. — Ну же, господин Пак, скорее, я хочу первым же рейсом отправиться домой, — поторапливает Тэхён, который даже не пытается скрыть на своём лице полную радости улыбку. — Ваше Высочество, вы думаете Ли Сынману можно доверять? О вашем муже не слышно ничего вот уже двадцать лет, а те немногие журналисты, которые хотели с ним встретиться, получали отказ от руководства тюрьмы. Не думаете, что они могут скрывать его смерть? — Больше нет вещей, в которые я мог бы верить, так не забирайте у меня последнюю надежду.

***

1945 год, Сеул Это всё же случилось, и самые страшные прогнозы сбылись. На юге американцы заняли острова Иводзима и Окинава, а на севере красные танковые дивизии преодолели Большой Хинган и двинулись прямиком в Маньчжурию, сметая остатки Квантунской армии. Удивительно, как столь быстро произошло то, что ранее казалось невозможным. Едва ли хоть кто-то ещё год назад мог представить американскую высадку на японских островах и то, что танки возможно перетащить через горы, порой достигающие высоты в тысячу метров. Для японских войск последствия этих поражений в императорской ставке называли «временной перегруппировкой сил», в Чосоне же это определение умещали в одно слово — катастрофа. Путь на полуостров был открыт и с юга, и с севера, и никто не испытывал иллюзий, что круг не начнёт сжиматься. Если ранее по империи ходили споры о том, в какую часть страны лучше бежать от возможного вторжения, то теперь стало очевидно — бежать нужно из самого Чосона. Выбор большинства падал на Японию. Пускай там тоже были бомбёжки, пускай ожесточённое вторжение на архипелаг могло начаться в любую минуту, однако все испытывали куда большее доверие к японским солдатам, чем к жалким остаткам того, что ранее называлось чосонской императорской армией. Солидарен с этим недоверием был и Хосок, прекрасно знавший все года о коррупции среди генералов, но помалкивающий по указанию отца не посылать в застенок верных партии людей. Теперь же действия этих верных людей грозили окончательно потопить корабль под названием «Чосонская империя». Во всём Сеуле оставалось лишь одно место, где только вступивший в должность премьер-министр мог забыть о надвигающейся катастрофе. В спальне Тэхёна и Хосока царит тишина, и лишь тёплый летний ветер качает шторы, проникая внутрь через распахнутые ставни. Омега старается быть как можно тише, дабы ненароком не разбудить сына, чья спальня была не так далеко, однако на особенно глубоких толчках сдавленные стоны всё же вырываются из распахнутых губ, чтобы тут же утонуть в пылком поцелуе. В такие моменты принц любил вспоминать, с чего эта безудержная любовь начиналась. Они с Хосоком были уверены, что всё это не более чем пылкая интрижка, жажда близости, которая утихнет как только желание реализуется. Однако они делят одну постель вот уже восемь лет, а Тэхёну всё ещё кажется этот срок преступно маленьким. Наверное, ему не хватит и целой вечности, чтобы насытиться этим альфой, его объятиями, его поцелуями, близостью с ним. Мог ли принц представить, что любовь его будет ждать в облике нахального грубияна, которым Хосок ему показался при первой встрече? Это звучало как сказка, но до чего же прекрасно было осознавать, что сказка всё же сумела стать былью. Ещё несколько спешных движений, и удовольствие затапливает тела обоих. Тэхён ожидал, что после оргазма муж привычно ляжет рядом с ним, и они уснут в объятиях друг друга, но вместо этого Хосок продолжает вжимать любимого в кровать и целует, целует, целует. Целует скулы, шею, ключицы, плечи, Тэхёну начинает казаться, что муж намекает на продолжение, однако больше никаких действий альфа не предпринимает. Лишь бесконечно целует, словно старался запомнить каждую черту. Словно прощался. — Хосок, что с тобой? — не может не спросить Его Высочество, которому поведение возлюбленного начинало казаться странным. — Меня же никто не отбирает, — старается шутить омега, однако самому в это мгновение отчего-то не до смеха. — Нам нужно серьёзно поговорить, Тэхён, — наконец альфа отодвигается в сторону, а Тэхён уже жалеет, что заговорил об этом: лучше бы муж и дальше его целовал, только бы не говорил и не смотрел столь странно. — Но о чём? — Вам с Мирэ нужно будет уехать, — принц хочет было возразить, но Хосок не позволяет ему этого сделать, аккуратно приложив палец к губам. — И это не обсуждается. Я не могу гарантировать вашу безопасность в Чосоне, хотя это мой долг как отца и мужа. Самым лучшим решением будет уехать в Токио. Да, там бомбёжки, но это лучше, чем угроза вторжения, которая нависла над полуостровом. Впрочем, даже это не становится для Тэхёна достаточным аргументом, и стоит Чону замолчать, в ответ ему звучит полное возмущения: — Я без тебя никуда не уеду, это невозможно, Хосок, я тебя не оставлю. Если мы уедем, то только вместе. — Ты ведь и сам понимаешь, что это невозможно, — альфа старается звучать спокойно, вот только Тэхёну это спокойствие не передаётся. — Разве для нас есть что-то невозможное? — произносит Его Высочество с нервной усмешкой. — Плевать, что будет с Чосоном, плевать, что будет со всеми, но я тебя не оставлю. — Поезжай с Мирэ в Токио, а я приеду позже, — и всё же Хосок был непреклонен. — Поклянись, что так и будет, — звучит на грани отчаяния, впрочем, порой принцу казалось, что он готов эту грань перешагнуть. — Я клянусь.

***

1965 год, Сеул В аэропорту Кимпхо было не протолкнуться от журналистов, желающих урвать для себя крупицу сенсации. Вот только едва ли всё это волновало Его Высочество. Он не отвечает на вопросы столпившихся репортёров, не позволяет себя толком сфотографировать, а когда Чимин пытается поинтересоваться, к чему такая спешка, альфа получает в ответ лишь «Поедемте скорее в Содэмун, я не могу больше ждать». Спорить с Его Высочеством было в данных обстоятельствах не просто бесполезно, но ещё и жестоко. Потому Пак не возражает, арендует в аэропорту машину, и они с принцем спешно уезжают в сторону западной окраины Сеула. С профессиональной точки зрения Чимину было, несомненно, радостно присутствовать рядом с принцем в столь знаменательный для него день, однако что-то человеческое отзывалось внутри репортёра тошнотой и дурным предчувствием. Отчего-то не верилось, что сегодняшняя поездка в Содэмун сможет принести что-то хорошее. Однако виду альфа не подавал, более того, даже постарался в дороге завести непринуждённую беседу: — Что вы чувствуете сейчас, Ваше Высочество? — издалека начинает Чимин. — Трудно выделить что-то одно, — изрекает Тэхён, пока достаёт из своей сумочки, расшитой бисером, помаду и маленькое зеркальце. Пак наблюдает за всем этим ритуалом через зеркало заднего вида. Как принц, держа зеркало едва заметно подрагивающими руками, начинает красить губы в ярко-красный цвет. Чимин вполне мог представить, какое впечатление производил этот омега в свои лучшие годы этими алыми губами, однако сейчас столь яркое пятно на уже немолодом, утомлённом лице смотрелось несколько инородно. Будто призрак, неожиданно являющийся родне и приносящий вместо радости от встречи лишь ужас. Впрочем, сам Его Высочество едва ли на эту инородность обращает внимание. Вместо этого он, завершив прихорашивания, лишь произносит: — Любимый цвет Хосока, не хочу его расстраивать, он ведь наверняка запомнил меня молодым и красивым, а я уже совсем другой. — Уверен, он будет рад вас увидеть, — вынужденно добавляет Чимин, чтобы в машине не повисло неловкое молчание. — Что вы ему скажете? — Не столь важно, что я хочу сказать, куда важнее, что он спросит. Я больше всего боюсь одного вопроса. — Поделитесь, какого именно, или это слишком личное? — осторожно уточняет журналист. — Он спросит, где Мирэ, а мне даже нечего будет ответить, — видно, как принцу будто бы приходится преодолевать кажущуюся непроходимой чащу в собственной душе, дабы произнести эти слова. Чимин готов был к тому, что Тэхён замолчит и продолжать не станет, однако омега всё же говорит дальше: — Я уже двадцать лет с этим живу, но даже мне порой больно, не представляю, что будет с Хосоком, когда он узнает. На этом небольшой диалог завершается. Из профессионального долга Чимин мог бы начать расспрашивать о судьбе маленького принца, однако Пак решает, что лучше всего в этой ситуации будет замолчать. Пускай лучше это будет одной из множества тайн, которые Его Высочество унесёт с собой в могилу. Если вспоминать все их беседы, то Ли Тэхён никогда не был с альфой откровенен, а сейчас и без того рассказал слишком много. На этом с честностью следовало закончить. Тюрьма Содэмун представляла собой неприветливое и крайне угнетающее зрелище, лицезреть которое по собственной воле не желал бы никто. Двухэтажные длинные бараки из потемневшего от времени кирпича вызывали желание немедленно сесть обратно в машину и умчать в город, и Чимин уже было хочет высказать принцу свои опасения о бесполезности всей их поездки, но вовремя прикусывает язык. Что если Пак ошибается, и сейчас произойдёт встреча, о которой Его Высочество столь отчаянно грезил все эти двадцать лет? Тюремная охрана, которую заранее предупредили о приезде гостей, без лишних вопросов пропускает Тэхёна и Чимина внутрь после быстрой проверки документов. Внутри Содэмун оказывается не менее угнетающим местом, чем снаружи. Длинные, тёмные, пропахшие за несколько десятилетий сыростью коридоры вызывали тошноту. Пак слышал, что некоторые активисты давно предлагали закрыть тюрьму и сделать из неё музей, всё равно камеры представляли из себя жалкое зрелище и едва ли были приспособлены для долгого содержания заключённых, но пока все эти проекты отвергались. В правительстве заявляли, что средства, идущие на развитие экономики, было бы глупо тратить на строительство новой тюрьмы, да и к тому же Содэмун в отличном состоянии. До визита в тюрьму Чимин уже сомневался в правдивости этих высказываний, теперь же окончательно убедился, насколько это жалкая ложь. Альфа бросает взгляд в сторону идущего впереди принца, и не может не изумиться его стойкости. Едва ли омега казался шокированным или же испытывающим отвращение к окружающей обстановке. Это можно было бы списать на безразличие, но весьма маловероятно, что Тэхён был безразличен к месту, где многие года провёл в заключении его супруг. Скорее это была безупречная маска, не спадающая с лица Его Высочества даже сейчас. Служащий тюрьмы заводит посетителей в небольшую комнату без окон, где из мебели были лишь гнилой деревянный стол и шаткие два стула, приставленные к нему. Тэхёну и Чимину велят ждать, и они остаются в этой неприветливой комнате одни. — Ваше Высочество, если хотите, я могу выйти, — предлагает журналист, испытывающий некоторую неловкость в эту минуту, смешавшуюся с зудящей тревогой. — Не стоит, господин Пак, думаю, Хосок не будет возражать, — как ни в чём не бывало спокойно отвечает принц, а после садится на один из стульев. — К тому же считайте, что это моя вам благодарность за то, что вы помогли мне вернуться домой, — когда Тэхён говорит это, он ласково улыбается, и Чимину, пусть и несколько фальшиво, приходится улыбнуться в ответ. — Как я кстати выгляжу? Причёска в порядке? Надо было захватить с собой гребень, я и не подумал. — Всё отлично, Ваше Высочество. — Ну и славно, — омега старается казаться непринуждённым, но по тому, как он постоянно касается ручки своей сумки, становится очевидно, что принц волнуется. — Поверить не могу, что совсем скоро его увижу. Я уже решил, что, как только окажусь во дворце, напишу президенту и попрошу о помиловании Хосока. У нас ещё может быть прекрасная жизнь. Приходится выждать ещё некоторое время, прежде чем дверь в комнату открывается и внутрь заходят двое служащих тюрьмы. Один из них альфа примерно сорока лет, который явно был выше в служебной иерархии, садится за стол напротив принца, пока второй — совсем молодой, ставит на стол средних размеров деревянный ящик и отходит обратно к двери. Начальник перебирает листы с документами сухими жилистыми пальцами, а после, поставив подпись в конце одной из бумаг, передаёт стопку и ручку Его Высочеству. — Распишитесь за получение вещей, пожалуйста, — принц даже не читает документы перед своими глазами, сразу ставит подпись и передаёт листы обратно альфе — Что ж, отлично, часть бумаг остаётся у нас, вам полагаются эти выписки, — из всей стопки альфа оставляет на столе лишь несколько листов, а остальное забирает с собой и под непонимающий взгляд Тэхёна направляется обратно к выходу. — Постойте, но где мой муж? — окликает Его Высочество. Старший альфа лишь ненадолго оборачивается в сторону принца, но так ничего и не ответив, уходит. Тэхён не знает, куда себя деть, не понимает, что происходит, и продолжает сидеть за столом и ждать чуда. Чимин же тем временем, с молчаливого разрешения принца, подходит к столу и читает оставленные на нём бумаги. Всё сразу становится понятно. — Ваше Высочество, — осторожно решается заговорить журналист. — Это совершенно возмутительно, они даже не сказали, сколько нам ещё нужно ждать, — перебивает принц. — Ваше Высочество... — предпринимает ещё одну попытку Чимин. — Но надеюсь, всё же мы здесь недолго ещё побудем, мне не нравится это место. Поняв, что говорить с принцем бесполезно, альфа кладёт перед ним на стол лист, привлёкший больше всего внимания Пака. Тэхён не сразу обращает внимание на написанное, но когда обращает, внутри словно что-то обрывается. Омега не видит остальной текст, едва ли он даже оказывается в силах его прочитать. В сознании словно клеймом выжигаются несколько строчек: «Смертный приговор приведён в исполнение 9 сентября 1948 года. Метод исполнения: расстрел». — Мне очень жаль, — единственное, что произносит Чимин, смотря на застывшего в немом шоке принца. Всё, на что хватает у Тэхёна сил — на ослабших ногах подняться и дрожащими руками открыть деревянный ящик, который ему принесли. Внутри оказывается одежда заключённого, несколько папок с записями, в которых, вероятнее всего, были неотправленные письма и небольшая урна для праха. Чимин не считает правильным находиться в эту минуту рядом с принцем и решает, что лучше будет уйти. Журналист ждёт Его Высочество в коридоре и всячески делает вид, что не слышит доносящихся из-за двери рыданий.

***

К поездке в Чхандоккун Его Высочество не выказал никакого интереса, впрочем, Чимин и не просил от принца бурных эмоций. Пускай это хорошо бы смотрелось в репортаже, однако заставлять радоваться омегу, который узнал, что все эти двадцать лет был вдовцом, было по меньшей мере бесчеловечно. До дворца, превращённого в музей, они ехали в гнетущей тишине. Всю дорогу Пака терзали мысли, насколько было правильно то, что он совершил? Стоило ли ворошить прошлое, находить Ли Тэхёна в Токио и возвращать домой, попутно выясняя горькую правду? Не лучше ли было для Его Высочества и дальше жить в счастливом неведении о судьбе мужа? Впрочем, даже если бы принц продолжал оставаться в Японии, его иллюзии были слишком хрупкими, чтобы выдержать натиск самой жизни. Всей Корее было давно очевидно, что Чон Хосок мёртв, и лишь его муж продолжал надеяться на невозможное. Иллюзия такая же хрупкая, как и те, на которых держалась вся Чосонская империя в свои последние годы. Некоторые из них рухнули, некоторые ещё продолжают теплиться в душах людей, а некоторые вопреки всему воскресают. Одной из последних стала иллюзия невинности принца Ли Тэхёна. Впрочем, не Чимину его судить. В выходной день у дворца собирается изрядная толпа из туристов, школьников на экскурсии и простых сеульцев, решивших выбраться из дома на прогулку по дворцовому саду. Чимин даже не сразу находит место, где запарковаться, и на это уходит ещё некоторое время. Лишь заглушив мотор, журналист оборачивается на заднее сидение и видит перемену на лице принца. Глубокая печаль никуда не уходит, в уголках глаз всё ещё видны слёзы, но невозможно игнорировать, с каким изумлением Тэхён смотрит на главный вход во дворец. И что-то Паку подсказывало, что была в этом изумлении и толика радости. — Узнаёте родной дом? — не может не поинтересоваться альфа. — Здесь всё совсем другое, и эти толпы... — Да, не лучшее время мы выбрали для возвращения, но думаю, ничего страшного. Пойдёмте, покажу вам постоянную экспозицию, посвящённую последним Ли, уверен, вам понравится. Чимин всячески старается избегать в разговоре упоминаний Хосока, дабы хоть как-то принца отвлечь, и кажется, у него это даже неплохо получается. Когда Его Высочество выходит из машины и под руку с журналистом направляется к главному входу во дворец, он только и делает, что бесконечно осматривается по сторонам, будучи не в силах поверить, сколь сильно поменялся его родной дом. Вдалеке теперь виднелись небоскрёбы, вокруг стоял шум и гам, издаваемый посетителями, и всё это имело крайне мало общего с тем Чхандоккуном, в котором Тэхён вырос. Но ворота остались те же, те же крепостные стены, та же древняя брусчатка у входа, между которой у принца порой застревали каблуки танцевальных туфель, когда он убегал на очередную вечеринку. Невозможно поверить, что это было более двадцати лет назад. Кажется, словно вчера и словно Ли Тэхён снова молодой. — Я договорился, нас должны будут пропустить без билетов, — поясняет Чимин, когда они с принцем проходят мимо билетных касс. — Ещё бы они заставили меня платить, чтобы попасть к себе же домой, — сколько в этих словах было царственной надменности, что Пак просто не может не улыбнуться. При предъявлении паспортов их действительно пропускают на дворцовую территорию без лишних вопросов, однако сразу же направиться к нужному павильону не выходит. Его Высочество ненадолго замирает прямо у входа, осматриваясь вокруг. Пускай весь остальной Сеул изменился до неузнаваемости, однако внутри Чхандоккуна всё осталось по-прежнему. Более того, после войны целая команда историков и реставраторов по фотографиям восстанавливала убранство с предельной точностью, и сейчас, смотря на результат их работы, Тэхён не может отогнать от себя странное наваждение. Словно он вновь слышит голоса слуг, словно вновь вокруг мелькают силуэты стражи и вот-вот к нему подойдут родители и позовут на чаепитие с ними в зимнем саду. Требуется время, чтобы вернуться в реальность и осознать, что всё просто мираж. — С вами всё хорошо, Ваше Высочество? — уточняет забеспокоившийся альфа. — Да, всё хорошо, господин Пак, ведите, куда хотели, — Тэхён старается звучать уверенно, впрочем, фальшь в его голосе всё равно прослеживается. Они идут дальше мимо толп школьников и простых посетителей, фотографирующихся в ханбоках и изображающих из себя ванов и принцев древнего Чосона. Впрочем, среди этого маскарада Тэхён обращает внимание на одну занимательную пару. Молодой альфа и омега, похоже, разворошили сундуки дедушек и достали одежду двадцатилетней давности, позируя в ней. Удивительно, что нашёлся кто-то, для кого тяжелые годы были овеяны романтичным флёром. Оставалось лишь гадать, будет таких молодых людей с годами становиться всё больше и больше или же последние имперские годы канут в небытие. Наконец Чимин останавливается у одного из павильонов, в котором раньше располагались кабинеты императора и наследного принца. Табличка у входа на корейском и английском гласила, что это павильон под номером двенадцать, экспозиция которого освещала жизнь дворца Чхандоккун с тысяча девятьсот двадцатого года до тысяча девятьсот сорок пятого. Пак сразу переступает порог, а Тэхён некоторое время медлит. Оказывается не так просто сразу осознать, что вещи, некогда принадлежавшие принцу и его близким, теперь стали музейными экспонатами за стеклом. Его Высочество страшится встречи с ними, ведь это станет последним доказательством того, что эпоха, в которой Тэхён жил и был счастлив, навсегда ушла. Однако любопытство всё же одерживает верх и омега вслед за журналистом переступает порог павильона. Свет внутри приглушён и в полутьме подсвечиваются лишь многочисленные экспонаты. Коллекция была великолепной: семейные снимки, сервиз, из которого Сунджон любил пить чай, чернильница Намджуна, веера супруга Мина, украшения наложника Кима, книги на японском, привезённые Банджа из Токио — абсолютно всё. Находится место даже для одежды. Вывешены парадные мундиры Намджуна и Босона, а рядом с ними два белоснежных костюма с красноречивой подписью «Свадебные наряды принцев Ли Банджа и Ли Тэхёна», и приложенные к ним фотографии с императорских свадеб. Вот только если Банджа на снимке в одном из залов дворца стоит рядом с супругом, то Тэхён в гордом одиночестве. Таких снимков было лишь два или три, на остальных нескольких десятках Тэхён был вместе с Хосоком. Однако последнего словно и вовсе никогда не существовало в этих залах и в жизни императорской семьи. Ни одного упоминания, тщательно выверенные фотографии только до замужества Тэхёна и одна, где он для репортёров из газет взял на руки новорождённого Мирэ. Будто принц собственный брак с Чон Хосоком себе выдумал. — Почему ни одной фотографии Хосока? — не может не спросить Тэхёна, едва сдерживая дрожь в голосе, когда начинает специально выискивать на снимках за стеклом хотя бы силуэт любимого, но и этого не находит. — О Чон Сукчоне и его сыне не принято вспоминать. Я это имел в виду при нашей первой встрече, когда сказал, что ваше имя связывают исключительно с императорским домом, а не с семьёй супруга. Один из моих коллег писал материал о восстановлении Чхандоккуна после войны, с его слов дирекция музея поднимала вопрос, стоит ли в принципе выставлять ваш наряд со свадьбы. Им было бы удобно и вовсе представить вас холостым, но посчитали, что сохранившийся костюм слишком ценный экспонат, чтобы прятать его по идейным соображениям. — Этим ублюдкам было мало его расстрелять, — не спрашивает, а утверждает омега, и Чимин понимает, что им лучше как можно скорее закрыть неприятную тему, если он не хочет, чтобы принц заплакал прямо здесь. — Хотите посмотреть тронный зал? Он тоже открыт для посещения. — Я это так не оставлю, попомните моё слово, — последнее, что произносит омега, прежде чем отойти от экспонатов. — Я понимаю ваше горе, но ведь уже столько лет прошло. — Мне плевать. Больше Тэхён ничего не говорит, лишь покорно следует за альфой к выходу. Впрочем, не успевает принц выйти из павильона, как замирает. Чимин не понимает, в чём дело, он видит только у входа в павильон другого омегу в элегантном коричневом пальто и очках в роговой оправе. Неизвестный был примерно ровесником Его Высочества, и журналист предполагает, что это может быть один из знакомых принца из прошлой жизни. Впрочем, сколько бы Пак ни всматривался в черты лица, он не может вспомнить никого похожего. Загадку разрешает сам Тэхён, когда с его уст слетает: — Миндже... Возможно, это было слишком отчаянно, однако омеги крепко обнимают друг друга, и совершенно не важно, какую роль они сыграли в жизнях друг друга, не важно, что было в прошлом. Важно лишь то, что посреди одиночества и бесконечных потерь на пути принца наконец встретился хоть кто-то из прошлой жизни. Потом Миндже со всеми поделится историей, как пережил войну и японскую оккупацию Гонконга, как чосонский паспорт удивительным образом спас его от ареста со стороны японской военной администрации, как хотел вернуться домой, но не мог из-за разразившейся на полуострове войны между севером и югом, и как наконец сделал это после свержения преследовавшего коммунистов Ли Сынмана. Но всё это будет потом. А пока важно было лишь то, что Тэхён стоял в его объятиях и посреди бесконечной череды расставаний наступила долгожданная встреча.

Конец