Кровь и Соль

      Существо, представшее перед ним, напоминало дракона лишь отдалённо. Чахлое, подслеповатое, оно извивалось как жалкое подобие червяка и трясло своими отростками, которые, по всей вероятности, были его крыльями. Дракон, только вылупившийся из яйца, полз ближе к огню, грелся о раскалённые прутья и издавал странные звуки то ли сопения, то ли урчания.       Оно вызывало жалость. Эймонд знал, как выглядят только что вылупившиеся драконы, а от того жалость его граничила с отвращением. Он подставляет свою руку, чтобы существо могло взобраться, и пристально его рассматривает.       Чешуя, впрочем, отдаёт знакомым теплом. Даже жаром. Будь он обычным человеком, его кожу наверняка бы уже покрыли волдыри и он не смог бы держать «дракона» в руках. Существо обвилось хвостом вокруг его пальца и буквально помещалось в ладони — сожмёшь, и оно сломается с мерзким хрустом костей.       — Такие нынче драконы. Лучше убить, чем оставлять этот позор дома Таргариенов.       Принц оборачивается. Фигура в плаще выглядит совершенно чужой, однако в ней чувствуется некое родство. Даже не столь далёкое, тем не менее необъяснимое и от того противно стрекочущее где-то на подкорке. Его рука невольно ложится на меч, а единственным целым глазом он следит за каждым движением укутанного в ткань собеседника.       — О чем ты говоришь?       Фигура издаёт горький смешок и подходит ближе, но направляется не к Эймонду, нет. Она останавливается около колыбели и качает её старческой тощей рукой.       — Как о чем, принц мой? Не время больше для драконов, последние зачахли и испустили дух. Ни яиц, ни драконов. Все в прошлом, потоплено в солёных морских водах.       Мужчина хочет сказать что-то в ответ, но резко открывает глаза. Его сердце бьётся в бешеном ритме, звеня в ушах и словно стремясь разорвать слабую человеческую плоть, что его удерживает.       Наваждение уродливого существа все ещё теплило его руку. Он подносит её к лицу, массируя ноющий шрам и убеждаясь, что она пуста. В ней ничего и никого нет. Он в своих покоях совершенно один, а сон… не более чем сон. Драконы вечны и они всегда сопровождают его семью из поколения в поколение.       Эймонд облизывает пересохшие губы, прикрывая глаз и вновь видя перед ним крылатого червяка. Образ не хочет уходить и впивается в его сознание с дьявольской силой. Ему доводилось слышать о пророческих снах, что меняли ход истории для его семьи, для дома Таргариенов, однако он никогда не был из тех, кто в них верил.       И в этот тоже верить не хотел, даже если память предательски ему подкидывала воспоминания о снах, в которых тогда ещё совсем юный принц летал на Вхагар, даже не зная, что получит её. Отмахнуться от воспоминания было просто — связь с драконами была глубокой и необъяснимой, таящей в себе много крови и боли, однако тогда древняя драконица ещё не была с ним связана, хоть и была обещана узами Старой Валирии.       Он встаёт с кровати и длинными шагами мерит комнату. Старая рана пульсирующее ноет, расползается длинными щупальцами вверх и сжимает его мозг. Ни уснуть, ни подумать.       — Не спится?       Мягкий голос окликает его вместе со звуком открывающейся двери его покоев. Матушка входит медленно, кротко, почти бесшумно, проплывает к столику с кувшином и наливает себе и сыну вина.       — Только проснулся, мама.       — Я молилась за нас. За тебя. Молилась Отцу, — она протягивает к нему свои руки, как когда он был ещё совсем ребёнком и прятался в её объятьях от целого мира.       Эймонд вздыхает тяжело и берет мать за руку. Какие же нежные у неё руки — ничуть не огрубевшие от годов заботы о короле, о трёх детях и всех, кроме себя. Лицо мамы осунулось, постарело, но руки хранили всю ту же мягкость и нежность, что она по мере своих сил старалась подарить своим детям.       — Спасибо, мама.       Он не верил в богов как не верил в вещие сны. И тревожить Алисент глупым сном о червяке вместо дракона не планировал, хоть и не смог удержаться от того, чтобы не переплести свои пальцы с её.       — Ты забрал больше, чем тебе были должны, но в том нет твоей вины, — она гладит его большим пальцем по тыльной стороне ладони. — Этот мальчик был виной многим смертям — если милость Семерых с ним, то он обязательно выживет и ещё даст о себе знать.       Эймонд не мог понять, успокаивает она его или себя. Только услышав с его уст о том, что он лично убил Люцериса Велариона, она в ужасе отшатнулась, вскрикнула что-то неразборчивое и отхлестнула ему тяжёлую пощёчину. «Ты погубил нас всех. ТЫ начал войну», — взвыла она, и её красивое лицо покрылось красными пятнами. Хелейна испуганно зажала уши и попыталась спрятаться, сжаться, стать меньше, не смотреть и не слышать — так она считала для неё самой будет безопаснее. Стыд и вина в нем смешались со жгучим ужасом, что он испытал тогда, во время бури.       — Он не выжил, матушка. Он не мог.       Его голос спокоен, сдержан, он даже старается добавить в него нотки самодовольства. Это ведь он, Эймонд, должен испытывать? Мальчишка был ему должен и он просто забрал своё.

Так будешь утешать себя перед сном, дядя?

      Голос Люцериса в его голове раздаётся впервые. Он смешливый, поддевающий. Принц даже может представить его ту самую усмешку, которая вывела мужчину из себя за столом во время «прощального» ужина. Его губы невольно кривятся в улыбке.       — Тебе смешно? — глаза матери округляются и губа вздрагивает, как когда она отчитывает Эйгона. — Тебя смешит то, что ты убил своего племянника?       — Не убил бы сейчас, он умер бы во время войны. Нам всем прекрасно известно, что эта шлю-       — Следи за своим языком.       — Что наша дорогая сестрица никогда не откажется от своих прав на престол, и мы готовы к войне с того самого момента, как возложили корону на голову Эйгона. И даже раньше. Я подарил ему быструю и лёгкую смерть — он ведь так боялся своими глазами увидеть, как все близкие ему погибнут.

Так ты себя успокаиваешь?

      Алисент выпускает его руку и прикусывает нижнюю губу. Эту привычку он с честью перенял у неё. Королева заламывает пальцы, отпивает вина и вновь смотрит на своего сына, словно хочет удостовериться, что это правда он — тот, кого она воспитывала все эти годы.       Её взгляд полон отчаяния, вины и невыплаканных слёз, единственное, что добавляет блеска потухшим зелёным глазам. Эймонду было больно смотреть на мать, больно видеть её разочарование и… её жалость.       — Сделала ли его кровь тебя счастливее, сын мой?       Она смотрит проницательно, ей не нужен его ответ, в котором как изворотливая змея он солжёт и попытается заставить её поверить в слова. Алисент хотела видеть его око, знать, что в нем и какую боль её сын несёт и скрывает.       — Когда-то я… ненавидела настолько, что желала этому человеку смерти. Я мечтала стать драконом, что испепелит этого человека, обратив его кости в прах. Чтобы не осталось ничего, над чем можно было бы скорбеть тем, кто после него остался.       Она делает жадный глоток, и вино, словно кровь, тонкой струйкой льётся по её подбородку. Принц молчит, вслушиваясь в тихий сиплый голос его матери, каждой клеточкой тела ловя её редкое откровение.       — Когда же я получила своё, я посмотрела в глаза тому, кто остался после этого человека, — она впивается пальцами в подлокотник кресла, будто оно единственное, что держит её в этом мире. — И не увидела ничего, кроме боли. Мне стало так пусто… я больше не хотела быть драконом тогда.       — У меня нет выбора, матушка, быть мне драконом или нет. А потому моя ненависть смертельна.

***

      Запах грязной крови словно впитался в него вместе с запахом моря и бури. Как бы ни отмывал себя принц грубой щёткой, раздирающей плоть, сколько бы масел не вылил в воду — ничего не могло избавить его от этого удушающего аромата. Он преследует его повсюду, даже когда все вокруг насквозь пропитывается гарью и драконьей вонью. И даже сейчас, сидя на совете, принц не может отмахнуться от него. Не может забыть крики мальчишки, его крошечного дракона и звука хруста костей.       Раньше он часто представлял как, взмывая ввысь на Вхагар, он заставит Люцериса плакать, молить о пощаде и сжиматься в крошечную точку перед тем, как Эймонд с упоением произнесёт — dracarys. В этих мечтаниях он редко представлял себе лицо племянника — как бы принц ни старался, а слез его он вспомнить отчего-то не мог.       Плакал ли Люцерис, когда дядя сломал ему нос, а он в ответ лишил его глаза?       Плакал ли он, когда падал с дракона, учась на нем летать?       Плакал ли он, когда падал вниз из-под клыков Вхагар?       — Эймонд.       Мужчина отрывается от своих мыслей и смотрит на рыцаря-защитника своей матери, сурово его окликнувшего. Эйгон издаёт тихий смешок и салютует брату бокалом с вином, словно намекая, что теперь не только старшим сыном Алисент недовольны.       — Да, сир Кристен?       — Баратеоны знают о произошедшем между вами?       — Они видели Вхагар и видели нашу… перепалку. Не думаю, что лорд Боррос справлялся у сестрицы о том, как добрался наш племянник, и уж тем более не искал его тело на всякий случай, — он перекатывает шарик по тарелке, стараясь не смотреть ни на кого. Эймонд прятал себя за повязкой и холодными манерами, дабы никто даже подумать не смел, что его что-то гложет или старые обиды все ещё живы.       — Мы все ещё не горим, — отмечает Эйгон почти весело. Под его глазами залегли тени, словно он не спал которую ночь, а руки предательски дрожали — то ли от пьянства, то ли от свалившейся на новоиспечённого короля ответственности. — И дедушка все ещё не вернулся, а воронов с вестями о его смерти мы также не получали.       — Намекаешь, что Рейнира ещё не знает о смерти сына? — вздыхает Алисент, потирая переносицу и затем кусая себя за большой палец. — Это даёт нам время обдумать свои действия.       — Мы можем напасть первыми, — говорит сир Кристен с удивительным рвением.       «Так не терпится отомстить за испачканный белый плащ», — с тоской думает Эймонд. Коль всю жизнь старался быть для него отцовской фигурой, но с возрастом стал вызывать в принце лишь некую жалость. В чем стремления его? В чем его честь, если так легко он готов забыть, что каждая женщина - то воплощения лика Матери, когда зовёт Рейниру шлюхой?       — Мы не можем, пока отец не вернётся, — отрезает королева.       — Может мальчишка выжил.       — Нет.       Эймонд подскакивает неожиданно для самого себя. Он чувствует, как в сердце его закипает гнев неясной ему природы. Его начинает противно трясти изнутри, стягивающим комом тошноты подкатывая к горлу и заполняя лёгкие запахом крови, бури и моря.       — Или вы хотите лично узнать, с какой высоты несостоявшийся лорд Дрифтмарка падал?       Он шипит это словно змея, кривя губы в ядовитой самодовольной улыбке. Даже если где-то внутри, на самом дне своей чёрной души он и жалел о том, что произошло между ним и его племянником, он хотел оставить это при себе. Его скорбь и сожаления были для него личным, заполняющим внутри образовавшуюся зияющую пустоту. Никто не смел ставить под сомнения то, что он сделал своими собственными руками… даже если это было просто желанием немного поиграть с Люцерисом.

***

      — Брат, — Эйгон указывает на кресло напротив себя Одноглазому принцу. Его фигура ссутулена, а взгляд направлен точно в пламя камина, увлекая мысли нового короля за собой. — Как узнать, что старые валирийские боги принимают тебя?       — Никто не сможет дать тебе точного ответа. Но если Железный трон не пытается тебя убить, то ты уже неплохо справляешься.       — Меня мучают сны, — Эймонд, пожалуй, почти никогда не слышал его таким серьёзным, как в последние пару недель. — О драконах. Их смерти. О червях вместо драконов.       Принца кидает в холодный пот. Воспоминания о недавнем сне, выжженном на его веках отныне, снова нахлынули на него — жалость и отвращение. Только жалость и отвращение.       — Черви вместо драконов? — хрипло повторяет он, облизывая пересохшие губы.       — Да. Я вижу, как вылупляется яйцо и из него выползает нечто, лишь отдалённо похожее на дракона…       — Ни слова больше, — Эймонд прерывает своего короля, делая глубокий вдох. Драконьи сны. Божественное предостережение. — Я видел их тоже.

***

      Он усталым таким ещё не был. Ему хотелось закрыть глаза и отдаться скапливающейся внутри него тяжёлой и томительной скорби. Оплакать ненавистного, дражайшего, потерянного навеки врага. Имел ли он на это право? Хотя бы на это?       Эймонд закрылся в своих покоях, словно хотел спрятаться ненадолго от нахлынувшего осознания. Если он и Эйгон не спятили, то убийство его лорда Стронга станет причиной, по которой драконы исчезнут и не вернутся вновь. Что даже после своей смерти Люк сумеет оставить после себя уродливые шрамы на полотне истории их семьи.       Тук-тук.       Клюв бьётся о стекло. Ворон склоняет голову набок и протягивает принцу свою лапку с посланием. Эймонд издаёт восторженный и полный неудержимой ярости при том возглас.

Muñus kepus

Skoros massitas rȳ īlva kessa umbagon rȳ īlva. Gēlȳn emagon issare addemmagon. Se ōdrikagon iksis morghe sir.

      Чертов бастард!