На телевизоре лоза не растет

Последние несколько метров до ворот Сашка преодолел нарочито медленно, притворяясь, что разглядывает соседские дворы. Ворота отворились, из них вышел отец. — Не проходите мимо, молодой человек, вас уже ждут! — воскликнул он, усмехаясь, и Сашка с улыбкой завернул. Обнялись. Отец худой, загорелый: целыми днями на дворе, чинит дом от многолетнего набега непутевых квартирантов, прибирает, бетонирует, прибивает, красит. — Ты почти вовремя, — сказал он, ведя Сашку по двору, как коллекционер редкостей ведет по своим владениям благоговеющего любителя. — Очаг я разжег, но сало не ставил пока. Поможешь? — Само собой! — закричал Сашка. Он любил возиться с огнем. — Это ж самое интересное! Не, самое интересное — печь растапливать, но это неактуально… а сало с лучком пожарить — конечно! Это я, как тот пионер, завсегда готов! — Через пару минут, — пообещал отец. — Давай я сначала покажу, что у меня тут растет и колосится. Они зашли за дом, там было хорошо и тенисто. Виноградные лозы, которые при квартирантах бесполезно вились по земле, теперь цивилизованно лежали на чем-то, напоминающем большую деревянную клетку. Одной из граней этой клетки был сам дом, в которую упирались деревянные рейки, сбитые между собой гвоздями и связанные веревочками и лесками. Сашка с отцом занимались этим делом весной, несколько дней выстраивая импровизированный навес. Осенью с него будет куда легче собирать спелый «кудрик», «лидию» и «кабасьму», а сейчас навес обеспечит тень и здесь, и внутри дома, прикрывая окна от безжалостного южного солнца. — Хорошо, — с чувством сказал Сашка. — Правда, здорово очень. Снизу там еще огурцы наползут, наверное, и… кого ты еще сюда посадил? — Тыквы. Вес, правда, меня беспокоит — сейчас-то все держится, но как дозреют гроздья — утяжелят конструкцию раза в два. Может упасть. Они пошли обратно. — Упасть может и не только от гроздьев, — сказал Сашка. — Я пока шел, смотрел по сторонам — как там после вчерашних прилетов. По Элеваторной почти у всех окна вывернуты, особенно на чердаках, и заборы повалены кое-где. Будто волна по сухому руслу прошла, просто жуть. Повезло, что мы чуть дальше оказались. — У нас только шпингалет с двери на чердаке вырвало, — сказал отец. — Я уже обратно его приделал, делов-то. И горобушка мертвого похоронил — принесло взрывом. За тем местом, где раньше стояла собачья будка, а потом долгое время не было ничего, из камней и кирпичей был сложен небольшой импровизированный мангал. В будущем можно будет превратить его в полноценную коптильню или даже печь, промазать раствором, укрепить фундамент… но сейчас годилось и так. Тревожное время — враг основательности. В мангале исходили крученым дымком прогоревшие ветки, а под низом жарко дышал нарождающийся красный пепел. Самое время для жарки. Отец сходил в дом и принес нанизанные на шампуры кусочки сала, колечки лука и ломтики черного хлеба. Сашка внес свою лепту, добавив к этому разнообразию две разломанные пшеничные лепешки, которые загадочным образом нашлись у него в рюкзаке. Установили шампуры на кирпичи, подули на остывающие угли — процесс пошел. — А видел, чего я с бывшим погребом сделал? — спросил вдруг отец, и Сашка, хотя, конечно же, видел, пошел смотреть: отец гордился тем, как много было сделано здесь после почти десяти лет хаоса и бесхозяйственности. А сало все равно могло дозревать и капать горячим жиром на угли без их деятельного участия. Справа от дома, если смотреть от ворот, раньше был прохладный и сырой погреб: там хранились соки и соления, картошка и прочие овощи. Но после того, как страждущие квартиранты вытащили железные рельсы, держащие потолок, и сдали их на металл, погреб рухнул, потянув за собой стоявшую сверху летнюю кухню, и несколько лет эти руины обезображивали лицо дома, заставляя редких гостей сочувственно цокать языками. Отец раскопал завал, вытащил кирпичную кладку и доски, оставшиеся от кухни, после чего снова заровнял место. Поскольку земли оказалось недостаточно, заложил в бывший погреб кучу хлама с чердака — сломанные сани, разбитый шкаф, коробки, кинескоп от старого телевизора, посуду, старую сантехнику, старую одежду… Сам слой земли, покрывающий все это, оказался довольно тонким. Тем удивительнее было то, что на нем что-то все-таки взошло. — Чернобривцы, — сказал Сашка, чувствуя, что на лице сама собой появляется улыбка. Он всегда был таким, когда видел что-то из старых наивных сюжетов: жизнь побеждает смерть, свет побеждает тьму… а любовь — она вообще побеждает все, что только можно, пускай даже это полное вранье. — И астры, да какие буйные! Эти я не помню, как называются — нерасчесанная красавица? — Барышня. Нерасчесанная барышня. А возле забора еще тыкву посадил. — Опять тыкву? — Они растут хорошо, и вкусные — мама в прошлом году сколько супов да пирогов наделала, сам помнишь. Плюс корни по горизонтали распространяются, а не вглубь, потому что в глубине им делать нечего, там только дырявые шубы да телевизоры. — Хорошо, что ты виноград сюда не посадил, — блеснул грамотностью Сашка. — У него корни всегда идут в глубину, а это значит что? На телевизорах лоза не растет. В отличие от астр — я потом нарву букетик, маме отвезу. — Как она? — спросил отец, глядя в сторону. Сашка пожал плечами. — Без изменений. Ругается — на врачей, на соседей, на меня… Но цветы ей понравятся, я думаю. Протяжно зашипел жир на углях, и Сашка с отцом бросились переворачивать шампуры, спасая вкуснятину от обугливания. Через минуту дело было сделано: на стоящей рядом с мангалом тарелке образовалась целая гора источающего неимоверный запах поджаренного сала, окропленная жиром, обложенная золотящимся луком и разномастными кусочками хлеба. Даже смотреть на это было вкусно. — Благодать… Вдалеке пророкотало, словно за горизонтом шла буря, и ее отголоски долетали до этого спокойного сонного края. Но Сашка знал, что никакой бури там не было. — Поздновато сегодня, — уронил отец. — Обычно с самого рання обмен идет — вроде как здоровкаются. С добрым утром присылают. Нынче припозднились — спали долго, наверное. — Это минус или плюс? — Я не научился пока определять. Но земля вроде бы не дрожала, так? Значит, от нас. Тащи еду под навес, пока не остыла. Там, где стоял когда-то сарай, они еще в апреле возвели небольшой павильон. Каркас сделали из простых досок, сверху покрыли полиэтиленом, да натянули еще сетку от солнца, плюс с боков свесили остатки той же сетки и зафиксировали гвоздями. Внутрь поставили старый диван, продавленное кресло и столик на трех ногах, кирпичный пол накрыли ковролином. За месяц всю крышу заплел блудный виноград, а по стенам расползся невесть откуда взявшийся клематис. Получилась отличная летняя беседка. Сашка быстро установил дымящуюся тарелку на стол, добавил пару вилок и пачку салфеток, расставил два стакана. Отец принес из дома полбутылки соседского домашнего вина, и почти полную — наливки, плеснул в стаканы на донышко. Осенью вино будет уже их собственное, перебродившее в огромных двадцатилитровых бутылях, и еще будет сок, и шерри — но пока что можно удовольствоваться щедростью деда Павла, тоже большого любителя домашнего виноградарства. — Твое здоровье, — сказал Сашка, опрокидывая в рот сладковатое вино. — И тебе того же, — согласился отец. Зажевали салом с луком и слегка почерневшей лепешкой. Синхронно покивали, оценив непревзойденный вкус, точно такой, как много лет назад, когда в совсем другой стране они вместе сидели у края оврага посреди солнечного летнего леса, и держали над костром прутики, отяжелевшие от нанизанной снеди, и пахло все это точно так же, ну, может быть, самую капельку лучше. Сашка моргнул и улыбнулся, отгоняя воспоминания. Вдалеке снова прогремело, громче. — Вот это уже по нам, — сказал отец. — Пригород, вроде бы. Кушугум или Степное. — Мама бы сказала, что это локомотивы на станции с товарняками сопрягают, — предположил Сашка. — Она, по-моему, до сих пор не верит, что это все по-настоящему; в телевизоре ей на этот счет совсем другое рассказывают. — Из телевизора, — сказал отец, — как ты правильно заметил, виноград не растет, и умные мысли тоже. А вообще по этому поводу у меня есть одна старая, но поучительная история. У нас в деревне, по-над речкой, где лощина заканчивается, жил Колька Бекер. Он, конечно, никакой не Бекер был, а наоборот — Бурлыко, но все кликали Бекером, потому что при этих немцах в доме у них на постое стоял фриц с такой фамилией. И в деревне бытовало мнение, что Колька на того фрица получился сильно похож. Сашка не перебивал. Он знал, что в отцовских краях хронология выглядит сложнее, чем ничего не выражающие цифры: «те немцы» — это Первая Мировая, «Польша» — с двадцатых до тридцать девятого, «те Советы» — до сорок первого, «эти немцы» — с сорок первого по сорок пятый, «эти Советы» — до девяносто первого. — Так вот, — продолжил отец, — Колька по профессии был механизатором и жил не один, а с женой Людкой. А Людка, она… ну, ты большой уже, тебе можно… в общем, очень любила постельное дело. Даже больше, чем самого Кольку. По этой причине к ней стал заходить в гости некто Капацевич — а из-за того, что Колька часто работал в ночную, гостевание это затягивалось до утра. Он задумчиво сжевал ломтик сала и вкусно захрустел луком. — И вот однажды Колька пришел домой раньше, чем обычно: не в восемь, а в пять. Заходит он в дом и видит: его Людка лежит в кровати в чем мать родила, а в распахнутое окно видать, как по огороду несется в одних подштанниках уличенный Капацевич. — Ничего себе! — восхитился Сашка. — Прямо драма. Любовный треугольник. Он его на дуэль вызвал? — Взбеленился, понятно, — сказал отец, разглядывая лиловые цветки клематиса на стене. — Сначала к жене было подступился: прибью, тварь! Потом передумал, собрался бежать Капацевичу морду бить. Но Людка, она… хитрая баба. Сама на Кольку с кулаками накинулась: ах ты пьянь! Спросонья не разглядел ничего, и уже меня лупить собрался? А и правда, утром темно еще… Колька засомневался, но все еще рвется к Капацевичу — разбираться. — И что? — А она ему: раз ты идешь к ни в чем не повинному человеку бить морду, то возьми хоть бутылку! И сует ему самогон. — Зачем? — Наверно, думала, что пока то да се, выпьют, помирятся… Опять же, время пройдет, злость утихнет… Не знаю я, сынок. — Так а чем история-то закончилась? — Да ничем. Жили как жили, детей делали. — Вот тебе и раз, — сказал Сашка, чувствуя неудовольствие от скомканного финала. — Ну, что тут сказать: женщины коварны. — Это да, — согласился отец. — И очень часто живут внутри своей головы. С этим ничего нельзя поделать. Завыла сирена. Звук был как от собаки Баскервилей на Гримпенских болотах — без модуляции, на одной тревожной ноте, от которой уже через минуту заныли зубы и захотелось немедленно схорониться куда-нибудь в подвал, заложив вход кирпичами. Жаль, подвала больше не было. — Надоели по пять раз на дню орать, — сказал отец. — Я чайник поставил, сейчас закипает уже. Пакетики кинул какие были, то ли лимон, то ли клубника со сливками. — Лемонграсс, — сказал Сашка, пересекая двор и заходя в дом. Где-то тут он оставил свой рюкзак… — В просторечии известный как цимбопогон. Легко запомнить. Он достал из рюкзака заранее купленные пирожные: отец был худ, как щепка, но обожал сладкое. Несколько минут спустя Сашка уже дул на чай, который категорически не желал остывать при теплой погоде. Отец и вовсе проигнорировал напиток: вгрызался в пирожные так, словно не ел шесть дней. — Корочки и огрызки сала выкидать? — спросил Сашка, ища, чем заняться. Отец отрицательно замычал с набитым ртом. — Мемаба… То есть, не надо. У меня здесь имеется прикормленный кот. Вроде как ничейный, но захаживает ко мне довольно часто. В дом я его не пускаю еще, не заслужил, а в огороде мы вместе трудимся. Хороший, только гавкучий — орет как бешеный, когда есть хочет. Отдам ему. Издалека послышался слабый звук — будто медленно ехала машина, шурша шинами по асфальту. — «Гавкучий кот» — это стилистический прием, — оценил Сашка. — Он называется… как же он называется… Замолчал, потому что звук очень быстро делался громче — это было как внезапный порыв ветра посреди летнего зноя, как шум летящего в вышине самолета, только намного ближе и быстрее, и инстинктами Сашка уже понял, что это такое, но не хотелось верить, душа и рассудок хором кричали, что в этот теплый день не может, не должно случиться ничего настолько страшного. Вой и свист сделались оглушающими, они не сворачивали в стороны, шли четко в лоб. Время словно забуксовало на одном месте, безоблачное небо сияло солнцем, и с неба смотрела скалящая зубы смерть, она поворачивала длинную железную голову и торжествующе рычала, как рычит видящий жертву хищник. Сашка в ужасе закрыл уши ладонями. Книжки врали — перед глазами не мелькала недлинная пока жизнь, не прорицались великие истины, только одна мысль билась яростно и безнадежно: «Вот и все, глядь, вот и все…» Невыносимо долго тянулись доли секунды. И вдруг все закончилось. Рев минул точно над головой и понесся дальше. Сашка отнял ладони от ушей. В голове звенело. Отец употребил крепкое слово. — Низко как… никогда еще не слышал такого. Вдалеке громко бабахнуло, причем взрыв, как обычно, ощутился скорее телом, чем ушами, сердце на миг дрогнуло и сбило ритм, под ложечкой возникло противное чувство пустоты. Через пару секунд дошла легонькая ударная волна. — В районе вокзала, что ли, — сказал отец, оглядываясь, словно проверяя, что они все еще здесь, на поселке. По небу расплывалась широкая белая полоса. Сашка подвигал челюстью. — Я думал, прямо тут рванет. Четко над нами ведь пролетела, ни правее, ни левее! — Кому мы нужны, — сказал отец. — Может, по вокзалу, а может, по «Коммунару» целились. Он тоже в той стороне. — Я мимо жэдэ переезда проходил, — пожал плечами Сашка. — Домов пять вообще до фундамента снесено, остальные без крыш. Тоже ведь частный сектор, думали, наверно, что никому не нужны. Отец сжал губы и упрямо наклонил голову, как делал всякий раз, когда был не согласен, но спорить не стал. Бабахнуло еще раз, но уже сильно тише. Сашка пошарил невидяще по столу, нашел пустой стакан, набулькал туда не глядя, присосался, словно к роднику с живой водой. — Наливка коварная, — сказал отец, — ты не очень-то увлекайся, потом встать не сможешь. — Я так и так встать не смогу. Ноги, блин, дрожат, как у цуцыка. А с другой стороны, такими темпами постоянно начну употреблять, с этими интересными сюрпризами по выходным дням. Хотя и не фанатею по алкоголю. — Папа мой, то есть твой дедушка, с такой же проблемой сталкивался, — сказал отец. Он говорил непривычно торопливо, и Сашка понял, что и ему тоже было только что очень страшно. Это осознание неожиданно успокоило. — Он же вообще-то почтальоном работал, письма разносил, газеты. А потом в правлении решили, что и доставку пенсий тоже можно ему поручить. — Пенсии дело нужное, — сказал Сашка. В животе стало тепло, захотелось спать. — И праздничное, — согласился отец. — Поэтому каждый, кому папа ее приносил, считал нужным отдариться. Ну, а ты знаешь, чем в деревне принято отдариваться. — Самогонный аппарат в каждом погребе, — сообразил Сашка. — Сто грамм первака в кружечке. — Так точно. В одном дворе сто грамм, в другом, пятом… а у него пенсии для четырех сел были. Он так-то вообще не особенно пил — но и не отказывался. Отказываться — это неуважение, так нельзя. Но и пить со всеми, кто предлагает, тоже нельзя. Однажды зимой таким манером не смог подняться на пригорок перед нашим домом, и чуть не замерз в метели. Мама забеспокоилась, вышла встречать — ну, и притащила на плечах. После этого он как-то… ну, поумерил пыл. — Если такая фигня с обстрелами продолжится и дальше, до осени, — сменил тему Сашка, оттолкнувшись, словно пловец, от темы замерзания, — то, может, тогда и газа не будет, и света? Как же нам жить тогда будет? И нам, и деду Павлу, и тете Ане, и всем? Отец помолчал, глядя в небо, перечеркнутое уже едва видными инверсионными следами. — Найдем решение. Оно всегда есть. Позовем печника, чтобы снова печь сложил — эти идиоты-то разобрали все лет десять назад, но груба и дымоход остались, туда только врезаться нормально нужно… Или буржуйку купим, дешевле выйдет, но топить дровами придется. — А дрова откуда? Покупать? — Зачем покупать, по осени обкорнаем те деревья, что есть. — Отец помолчал, прикидывая. — Вишню я давно хотел спилить, она ягод не дает, а сама полкрыши закрыла. Осина на входе тоже непонятно зачем растет, на груше с той стороны только гнилье, она тоже не нужна. Сирень разрослась по всему участку, можно ее обчекрыжить. На крайний случай на чердаке много старых досок, будем их жечь. Сашка попытался представить, сколько нужно будет дров, чтобы четыре-пять месяцев обогревать немаленький дом. Раньше было проще, дрова были только для растопки, и одного ведра угля хватало на сутки обогрева, но теперь все иначе… Черт, как сложно-то считать, особенно когда с математикой на «вы»… Отец с усмешкой наблюдал за его мучениями. — Не волнуйся ты так. Как я уже сказал, решение всегда найдется. На то мы и семья, понял? — А что, если семья, то ничего не страшно? — Нет, — сказал отец. — Просто когда семья, всегда находишь силы, чтобы сделать больше, чем можешь. Кстати, на этот счет у меня имеется еще одна история: жил у нас в деревне такой Василь Диско. — Диск? — Диско. — Странная фамилия. — Необычная. Потому, кстати, у него и прозвища никакого не было, и все знали, где он живет. Бывало, заказывали дрова или автолавку и объясняли: свернете с трассы, доедете до Диска, повернете налево. И все понятно сразу. — Так что с ним? — Гадкий человек был. Председатель ревизионной комиссии. Следил, значит, чтобы в колхозе все по правилам было, без нарушений. — А что за нарушения могли быть? — Обыкновенные. Вот папа мой, например, привез как-то жерди из леса, чтобы забор укрепить, и сложил их у ворот. А тут этот Диско. «Ты, — говорит, — сложил жерди не у себя во дворе, а снаружи, на колхозной собственности. Подам заявление в ревизионную комиссию о нарушении, будем рассматривать. Заплатишь штраф, плюс сына твоего на школьном собрании проработают — почему он, как пионер, не влияет на родителей?» Отец ему: «Василь, какой штраф, какое собрание? Жерди никому не мешают, а завтра я их использую». А тот: «Лежат в неположенном месте, закон есть закон». — Так может он это… хабар хотел? — Может, — согласился отец. — Только у нас не было ничего, чтоб хабара дать. Ну, кроме смекалки. Через несколько дней на Василя Диско кто-то подал жалобу в сельсовет. Дескать, какой же он председатель комиссии и член партии, когда он постоянно церковные гимны распевает? Распространяет, так сказать, опиум для народа в промышленных масштабах. — А он распространял? — Постоянно мурлыкал себе под нос что-то, это точно. Все слышали. Может, то гимны и были, кто знает? — И что? — Поскольку этот Диско всех задолбал своими придирками, то односельчане подтвердили, мол, что-то такое и правда имело место. Жалоба ушла в район, а потом его с должности сняли. И на собрание в школе меня не успели вызвать. — Это ж, небось, дедушка сделал? — догадался Сашка. — Твой папа. Ну, жалобу подал и подговорил всех? Отец прищурился и слегка улыбнулся. Мысленно он, наверное, сейчас переживал те хорошие минуты, когда все было спокойно, папа был жив, и жизнь, несмотря на гадкого председателя ревизионной комиссии, казалась простой и в целом ясной, как хорошо освещенная дорога. — Не помню, — сказал он. — Но получилось очень удачно: казалось бы, огромная, могучая, неуязвимая система… А все-таки можно использовать ее против нее же самой. — Когда ж дедушка так научился-то? — На немцах натренировался. А до них на поляках. До них на тех немцах. Было время освоиться. — Слушай, — сказал Сашка, — а дедушка ведь очень сильно тебя любил, да? Отец посмотрел на него непонимающе, словно Василь Диско на жердь у забора. — А как иначе-то? Тут Сашка понял две вещи. Во-первых, дедушка женился во второй раз вскоре после той, предыдущей войны, когда ему было уже сильно за сорок; от первого брака детей не было. Первенца своего дед любил слепо и беззаветно — уже не надеялся, что родится сын. А тот, сидевший сейчас напротив Сашки и смаковавший последнее пирожное, воспринял эту свирепую нерассуждающую любовь и заботу как естественный образ поведения. И к своему сыну всю жизнь относился точно так же. А во-вторых Сашка вдруг осознал, что этот, в общем-то, неуживчивый и замкнутый человек, который безумно скучает здесь, в самопровозглашенном одиночестве, для него сейчас — самое дорогое существо в мире. — Ну, это понятно, — сказал он, солидно кивая. — Я просто спросил. Вино было допито, сладкое подметено до последней крошки, стоял забытым разлитый в щербатые чашки чай. Сашка с отцом сидели в креслах, надежно укрытые от жары и солнца досками павильона, украдкой поглядывали на небо и рассказывали друг другу истории — как бывало когда-то в крохотной деревне, и как дела обстояли в городе сейчас. А на далеких окраинах, как и много месяцев до того, горели поля, ломались зеленые рощи, чистые реки превращались в бурлящую грязь, и, то приближаясь, то отдаляясь, не зная устали, била и била артиллерия. ***