мы станем звёздами

      Канун Нового года. 30 декабря. За окном крупными хлопьями падает снег, дополняя белые горы на улице. Ночной Сеул освещен желтыми фонарями, что придают блеска всему вокруг. На небе только светлый полумесяц, а звёзд нет или не видно — не имеет значения.       Где-то в сквере неподалёку мерцает яркими огнями ёлка, которую поставили специально для детишек, дабы подарить им полное погружение в праздник. Здесь, неподалёку, соорудили общественный каток, на котором сотни людей проводят свои вечера каждый день: семьи, парочки, дети, подростки, пожилые люди — всех их тянет на лед, где они катаются, падают, смеются, обнимаются, целуются и просто хорошо проводят время, погружаясь в ауру любви и праздника.       Феликс тоже бы хотел поближе рассмотреть ёлку, полюбоваться ажурными игрушками, десятками маленьких ярких фонариков и загадать желание под бой курантов, поглаживая жёсткую искусственную ветку. Вдохнуть этот запах зимы, мандаринов и новогоднего счастья, поиграть в снежки, поваляться в сугробах, ощутить чувство свободы и праздника. Встать на коньки, проехать пару метров, упасть, поскольку не умеет, а потом заливисто рассмеяться и заново подняться. После этого пойти выпить ароматного глинтвейна в компании друзей и до утра рассказывать новогодние истории, впитывая в себя атмосферу волшебства и живости.       Но этому не суждено сбыться ни сегодня, ни завтра. Феликс наблюдает за всей этой зимней сказкой из окна своей палаты в больнице, периодические невольно дергаясь от судорог в теле и ощущая фантомные боли там, где раньше были гематомы, порезы, раны. На часах уже 00:18. Свет в палате погашен, а вся больница погружена в беспокойный сон, что перебивают звуки аппаратов жизнеобеспечения и прочие машины, что помогают избежать скорой смерти тем, кто желает этого.       В палате кроме Ликса никого нет, поскольку к нему никого так и не подселили. Он задумчиво наблюдает за завораживающим танцем снежинок, параллельно сковыривая очередную болячку на локте, которая только недавно чудом зажила, а теперь из нее снова течет тонкая струйка крови, стекая по запястью на маленькие, тонкие пальцы. Почему же чудом зажила? У него нарушена свертываемость крови, да к тому же еще и анемия. Все тело Ли, будто один большой синяк — всюду фиолетово-синие пятна, порезы, что очень долго затягиваются, кровоподтеки и пластыри: с машинками, феями, цветами, радугами — украшения, придающие его бледному цвету кожи хоть какой-то пестрости.       Феликс попал сюда не совсем по своей воле, но он никогда не жаловался. Его ничего не тяготит, ведь даже в таком положении он смотрит на мир, все с тем же блеском в глазах, радуясь каждому проведённому дню, как последнему. Не важно, что он постоянно сидит на морфине; не важно, что уже месяц не выходил за пределы больницы; не важно, что «общается» только с книгами; не важно, что его сюда сдали родители, заплатив крупную сумму, чтобы отвязаться от вечно больного сына.       Еще с детства Феликс был достаточно неуклюжим, поэтому часто падал, набивал синяки, разбивал губы или нос, а так как у него была врожденная плохая свертываемость крови — все это заживало очень долго. И пока одни родители неслись к своим детям, когда видели, что они упали или ушиблись, обнимая их и шепча, что все будет хорошо — родители Феликса лишь подзывали его пальцем, чтобы он сам поднялся и дошел, а после чего восклицали: «Тебя что ноги не держат!». Затем тащили его домой в качестве наказания.       Но Феликс рос, а шрамов и травм становилось все больше. Он становился все более хрупким. В младшей школе сломал ногу, после чего пошло осложнение, из-за чего он пролежал в больнице больше месяца. В средней — неоднократно разбивал нос, а так как кровотечение не собиралось останавливаться, то один раз это дошло и до обморока. В старшей — ему поставил подножку одноклассник, из-за того что Ли не захотел с ним встречаться, в результате чего он отбил ребра, открылось внутренние кровотечение и вот… Так он и оказался тут. Сначала по надобности, а потом родители сюда его благополучно сбагрили, как только услышали рекомендации, прогнозы и предупреждения главврача.       Синяки стали его клеймом, а разноцветные пластыри — своеобразной бижутерией на худом, истерзанном теле. Но несмотря на все невзгоды, на все, что припасла ему матушка жизнь, Ликс оставался жизнерадостным. Поначалу он конечно недоумевал насчет поступка одноклассника, мол неужели он должен был встречаться с тем, кого ничуть не любил? А затем, в один из очередных дней в больнице, ему сообщили, что и родители отказались от него, мол сдав на полный пансион.       Больной, синюшный, потрепанный жизнью мальчик, от кого в 18 лет все отвернулись. А он не обижался на родителей, не ныл насчет своей судьбы, не жаловался медсестрам и врачам.       Кажется, что здесь, в главной больнице Сеула, он получал больше искреннего тепла, чем когда-либо дома от родителей. Весь персонал им восторгался, поскольку на этом веснушчатом мальчике никогда никто не видел ни намека на грусть или обиду. Лишь скромная улыбка пробивалась на бледном, выцветшем лице, но именно она была способна растопить сердца врачей, которые уже настолько привыкли к своей работе, привыкли к вечному запаху смерти и болезней, что не могли удержаться от ласковых слов или нежных потрепаваний по голове парня. Они называли его ангелом, поскольку, если бы те жили на земле, то Ли Феликс был бы точно одним из них. Но они никогда не показывали ему жалость, которую Ликс всем сердцем ненавидел, ведь считал, что жалость — это унизительно и бесполезно. Да он и не понимал за что его жалеть. Он ведь еще не умер. С судьбой не было ничего необычного, просто она была другой. Не всем суждено прожить в радости и любви до 100 лет, не всех ждет эта «участь».       Особенно тепло к нему относился старший хирург — Бан Кристофер Чан. Он искренне любил его, как брата. За все время, что Ли появлялся в этой больнице с самого детства Чан как-то привязался к этому вечно светящемуся парню, что не обращал внимания на невзгоды; к этому истощенному тельцу, в котором теплилась огромная сила. Он не мог посещать часто Ликса, поскольку был завален работой, но, когда выдавались свободные минуты, он старался проводить их в компании этого чуда. Если приходил в обед, то приносил конфеты или книги, рассказывая парню о всяких происшествиях, избегая табу темы — смерти. Если вечером, когда Ли уже спал — присаживался рядом и пальцами ворошил блондинистые волосы, шепча что-то, что знал только он. Обычно, когда он приходил от Ликса домой, каждый раз после наблюдений за тем, как парень будто потихоньку исчезал, начинал растворяться, становясь все больше и больше похожим на улыбчивого призрака, то невольно в уголках глаз скапливалась влага, стоило только вспомнить прогнозы, которые сам же выдвинул:

«Ликсу, в лучшем случае, оставалось не больше месяца.»

***

      Феликс почесал веснушчатый нос, нечаянно задевая цветочный пластырь на щеке, продолжая завороженно наблюдать за улицей. Внезапно он заметил, что к воротам больницы подъехала карета скорой помощи с включенными мигалками. «Еще кого-то привезли», — скучающе заключил он. После чего отошел от окна, забираясь в постель, укрываясь с головой теплым тяжелым одеялом, погружаясь в спокойный сон, под «убаюкивающий» аккомпанемент пиканья аппарата из соседней палаты.

***

      — Крис, готовься к осмотру, возможно и оперировать придется, там какого-то парня привезли, — забежал к нему в кабинет его коллега — Сынмин.       — Что у него? — Крис тут же среагировал, вылетая из кабинета вслед за Сынмином.       — Пока известно только основное: кожные повреждения, многочисленные порезы, а сам он без сознания.       — Сейчас со всем разберемся, главное чтобы сепсис не начался.       Бан Чан мигом преодолел пару метров до операционной, а Сынмин убежал обратно к парамедикам, дабы узнать подробности состояния парня и возможные причины. Бан быстрым шагом подошел к операционному столу, окидывая парня, которого уже доставили сюда, взглядом. Высокая фигура, длинные блондинистые волосы, запачканные кровью, разбитая губа, на руках сбиты костяшки и кровоподтеки. В целом, выглядит так, будто просто подрался.       — Разрежьте одежду, — сказал Чан, отходя, чтобы взять необходимые для осмотра инструменты.       — Я вкратце все узнал, — зашел в операционную Сынмин, подходя к столу.       — В скорую звонил ребенок, судя по всему сестра Хенджина, она сказала, что папа с братом дерутся и ругаются. Парамедики сказали, что по пути вытащили из его рук и ног пару осколков. Отец, вероятно, применил не только силу, но еще и бутылку, которую разбил сыну о голову. Разлетевшееся осколки вонзились в кожные покровы. Если у него нет переломов, то, скорее всего, ничего особо серьезного.       Пока Сынмин рассказывал историю парня, Чан вернулся обратно к столу, где с Хвана уже сняли испачканную одежду, наблюдая следующую картину: крупные гематомы; шрамы, будто от порезов, на ляжках; множественные синяки и пара открытых ран. После внешнего осмотра, он принялся исследовать кости на повреждение. К счастью, ничего не оказалось сломанным. Пульс у парня был стабильным, но он пока еще находился без сознания, что неудивительно, поскольку отец шибанул стеклянной бутылкой ему прямо по голове, в результате чего и произошло сотрясение мозга.       Все раны обработали, особо крупные порезы зашили, гематомы, царапины и синяки намазали мазью для заживления.       — Куда его определим? — спросил Сынмин, наблюдая за тем, как Бан клеил пластыри на тело парня.       — В 67.       — К Феликсу?       — Да, и подключите ему капельницу с витаминами и демеролом. Чан сразу решил, что этот парень будет с Ликсом. Феликс будет рад провести свои дни с кем-то помимо книг и редкого гостя в виде Бан Чана. Ли будет учить Хвана жизнерадостности, исцеляя своим теплом. Когда Чан осматривал Хенджина, он сразу понял, что порезы на ляжках уже начали затягиваться и скорее всего, их не наносил кто-либо посторонний. Они были аккуратными и тонкими, что в порыве гнева вряд ли можно было бы «устроить». У Хёнджина не страшный случай, ведь таких к ним нередко привозят, поэтому первое время будет принимать обезболивающее, витамины и делать перевязки, а все остальное исправит Феликс, которой, Чан был уверен, не сможет бросить, да и не захочет, такого парня.       Хенджина переодели в больничную одежду, вставили катетер и перенесли в палату к Ликсу, который не проснулся от лишних шорохов, поскольку уже привык, что больница всегда бодрствует, круглые сутки.

***

      Феликс проснулся рано, еще до того, как пришла медсестра, что приносила утреннюю порцию лекарств. Ему в глаза сразу бросилась кровать, что стояла напротив его, что не была занята вчера, когда он засыпал. Конечно, интерес взял верх, поэтому он на цыпочках подошел к парню, склоняясь над его грудью, рассматривая чужое лицо. Спокойные черты, островатые скулы, аккуратный нос, пухлые губы, на которых виднелись корочки болячек, а под глазом синяк, который, однако, не слишком портил внешний вид парня. Длинные блондинистые волосы с остатками красных пятен были рассыпаны по подушке. Грудная клетка равномерно вздымалась, значит парень просто спал. Феликс нашел его красивым с необычной, чуточку волшебной внешностью, ведь тот выглядел как принц, даже с этими несуразными пластырями, кровоподтеками и «отпечатками» насилия.       В тот момент, когда Ли хотел уже было отойти от кровати, дабы все-таки не разбудить своего соседа, тот приоткрыл глаза, уставляясь на него выразительно-непонимающим взглядом, периодически щуря глаза-полумесяцы. Так они и смотрели друг на друга еще пару минут, не двигаясь, в полной тишине.       — Я что… попал в рай? — прохрипел Хенджин, громко закашлявшись после того, как внимательно рассмотрел парня, заключив, что он слишком уж был похож на ангела. Бледное лицо, прекрасная россыпь веснушек (бывают ли у ангелов веснушки?), губки-бантиком и еле-заметная милая улыбка. А цветочный пластырь на щеке только предавал ему чего-то земного.       — В зависимости от того, что ты пережил и почему оказался здесь, — хмыкнул Ликс, усаживаясь на кровать Хвана аккуратно сбоку, дабы не потревожить новообретенного соседа.       — Эх… Значит я все еще жив… — вдохнул Хван, то ли с разочарованием, то ли с какой-то странной радостью, хотя скорее всего все же первое. — Отец напился, мы с ним подрались, а потом он замахнулся на меня бутылкой и… это последнее, что я помню, — произнес Хенджин, пытаясь приподняться на кровати, дабы сидя, а не лежа разговаривать с парнем. Как только он нечаянно дернул рукой, что все это время была сцеплена трубочкой со специальным аппаратом, по палате разнесся пронзительный писк, и буквально через полминуты к ним в палату уже заглянул Бан Чан.       — О, вы уже проснулись. Как ты себя чувствуешь, Хенджин? — Бан прошел к аппарату, останавливая этот ужасный звук, про себя отмечая наличие Феликса на чужой кровати, что могло значить то, что парни уже начали знакомство.       — Нормально, только перед глазами иногда двоится, а так…даже боли не чувствую.       — Ничего страшного, это последствия сотрясения. Пока раны заживают, ты будешь принимать обезболивающее, а вот потом, когда мы перестанем поить тебя им, тогда ты возможно и почувствуешь какие-то ноющие боли, но они не будут сильными. Если к тому времени все заживет, то все будет хорошо. Простите, что прерываю вас, но Хенджин, тебе нужно пройти со мной, дабы я еще раз тебя осмотрел и заполнил некоторые бумаги, а то с меня потом шкуру сдерут, — Хван кивнул, поднимаясь с кровати, цепляясь за теплую ладонь Криса, что тот приветливо протянул.       — Я скоро вернусь…       — Феликс, я Феликс, — одарил немного смущенной улыбкой Хенджина веснушчатый.       — Я Хенджин, — мягко отозвался тот, зачесывая волосы назад.       — И да, Ликс, тебе нужно принять таблетки и перевязать раны, — напомнил Чан, уже на выходе из палаты. Феликс кивнул, одаривая того одной из своих ярких улыбок.

***

      Бан Чан и Хенджин зашли в кабинет, усаживаясь за стол.       — Ты будешь писать заявление на своего отца за насилие и умышленное причинение вреда?       — Нет, он мне не сдался, — отстраненно ответил Хван, утопая в своих мыслях.       Чан кивнул, начав записывать что-то у себя в документах, отмечая необходимую информацию.       — Сколько ему осталось? — спросил внезапно Хенджин, на что Бан оторвался от документов, поднимая голову и вопросительно выгибая бровь.       — Феликсу. Бросьте, вы же не думаете, что я не заметил, что он выглядит очень болезненно. Синяки, болячки, бледная кожа, худое тело, многочисленные пластыри — и я думаю, что это только снаружи.       — … Не столько, сколько хотелось бы, — ответил Бан, немного помедлив, а затем снова утыкаясь в записную книжку. Ответ конечно очень поверхностный, но никто и не знает точных дат. Есть только прогнозы, которые отнюдь не утешающие.       Хенджин ничего не ответил и ничего больше не спрашивал, будто решив про себя что-то. Чан еще раз осмотрел его, поменял повязки, наклеил новые пластыри и отправил его восвояси, сказав, что тому пока нужно будет довольствоваться влажными салфетками, поскольку ванную принимать еще противопоказано. Зато голову он может помыть в раковине — Хван был рад и этому.

***

      Хенджин застал Феликса стоящем возле окна. Ли снова вернулся к своему вчерашнему времяпрепровождению, дабы скрасить минуты ожидания своего соседа. Он любил наблюдать за людьми, смотреть, как они куда-то торопятся, желая быстрее проживать те или иные моменты своих жизней. Было интересно и даже забавно наблюдать за этим, когда Ликс целыми днями не выходил из четырех белых стен, радуясь нескорому темпу, так как он понимал, что завтра может уже не проснуться. Нет, Ли не боялся смерти. Он считал, что тогда он обретет некий покой. Однако и умереть он поскорее не желал. Скажем так — он примет любой расклад, а пока будет жить столько, сколько ему заготовлено.       Феликс повернулся на звук открывающейся двери и шаркающих тапочек, оглядывая Хенджина, теперь уже в полный рост и одаривая его нежным взглядом.       — Ты быстро. Круто, — Хенджин кивнул, попытавшись тоже улыбнуться, однако, его улыбка немного проигрывала светящемуся Ликсу. Он подошел медленно к парню, тоже присоединившись к его увлеченному наблюдать за оживленной улицей.       — Ты знаешь, что сегодня новый год? — спросил Феликс, поднимая свой взгляд на Хвана, что стоял по правую руку от него, сразу же отмечая, что тот прилично выше. Глаза сразу зацепились за утонченный профиль.       — Да, — коротко ответил тот, поворачивая голову на Ликса, встречаясь взглядом с мило прищуренными глазами, в которых плескалась нежность. — Для меня это обычный день, что приносит за собой начало нового года, — он коротко пожал плечами. — На один год ближе к смерти, как говорится, — в глазах Ликса будто мелькнула тревога, стоило только услышать это слово из чужих уст.       — Тебе дарили когда-нибудь подарки? — спросил Ликс, переводя тему, снова поворачиваясь на окно, наблюдая за тем, как некоторые люди тащили огромные пакеты в руках.       — Нет… — тихо промолвил Джин, словно вспоминал свою жизнь. — В лучшем случае отец просто не бил меня и не покрывал матом. Этого было достаточно. А вот сестре дарили, каждый год дарят. Ну и хорошо, главное чтобы ее не трогали. Я не против того, чтобы весь гнев вымещали на мне. Да больно, да неприятно, но главное, чтобы сестра росла в счастье, не зная побоев, синяков и травм, — в глазах Хвана застыла нежная грусть.       Когда Феликс услышал эти откровения, ему искренне захотелось обнять Хенджина, чтобы подарить ему хоть кусочек тепла и некой любви, которую тот не получал за всю жизнь, а Ликсу просто ни с кем было этим добром делиться. Его сердце слишком желало подарить кому-то то, что теплило в себе эти годы. И он повернулся и обнял Хенджина, утыкаясь носом ему куда-то в шею, обхватывая своими тощими пальчиками его за талию.       Хван от неожиданности впал в ступор, но, как только пришел в себя, тут же обнял Ликса в ответ, стискивая это хрупкое тельце в своих объятьях, боясь его нечаянно сломать. Он ощущал, как от такого маленького создания исходила потрясающе большая аура поддержки, чувствительности и сердечности. Хенджин расплылся в улыбке, от столь «интимной» близости, а главное от ощущения вселенского спокойствия и некой радости, что он получал находясь в этих нежных объятьях. Не важно, что они «знакомы» всего пару часов, ведь ощущение, будто это было то, чего он ждал всю свою жизнь. Все это до одури правильно.       — Я тоже никогда не получал как таковые подарки, поскольку родители говорили, что и без того тратят огромные суммы на мое вечное пребывание в больнице, — усмехнулся Ликс без доли грусти или сожаления в голосе, пока он все еще был прижат носом к чужой шее, разнося по телу Хенджина толпы щекочущих мурашек. Хван лишь крепче сжал парня, прижимаясь губами к его лбу — это было лучше всяких слов сейчас.       Они еще пару минут простояли в обнимку, одаривая друг друга тактильной поддержкой, не замечая того, как за окном вновь начал падать пушистый снег, кружа в медленном вальсе на улицах Сеула. Слова были не нужны. Оба думали об одном и том же, не догадываясь об этом. Они думали о том, что кажется нашли друг друга. Случайно, в этих белых стенах, пропахших болезнями, кровью и недугами. Один тот, кто искал кого-то кому бы смог подарить свое безграничное тепло и определенную любовь, а другой тот, кто никогда не ощущал подобного, так что даже не мечтал об этом.

***

      До самого вечера они проводили время вдвоем, наслаждаясь присутствием друг друга и чудесатыми ощущениями и эмоциями. Болтали, обнимались, читали книги вслух, вместе поглощали конфеты, что после посещений Бан Чана, когда тот ходил к Ликсу, уже накопилась целая гора. Потом Феликс помог Джину помыть голову, поскольку руки того были перевязаны из-за повреждений на коже кистей.       Они просто делали то, что считали нужным. То, что могло порадовать двух искалеченных жизнью подростков; двух подростков, от которых отказались родные люди; двух подростков, которые могли вызвать жалость у других, которую они всем сердцем ненавидели, если бы они поведали истории своих недолгих жизней. А они не нуждались в жалости, сожалении, сочувствии и подобном.

Просто у них иные судьбы, не такие, как у других.

      Бан Чан заглянул к ним лишь единожды, перед тем как уйти домой, пожелав им хорошего праздника и подарив пеструю гирлянду, которая работала на батарейках, дабы добавить их «грустной» палате хоть какого-то настроения праздника. Парни улыбнулись во все 32, крепко обняли его и пожелали того же. Чан ушел, сказав, что завтра утром заглянет к ним перед сменой.       Что-то колкое стояло в груди Бана, пока он смотрел глазами на то самое окно палаты, отъезжая от больницы…

***

      Время близилось уже к полуночи. Больница начала опустевать, так как мало кто хотел провести праздник в компании больных людей. В ночь с 31 декабря на 1 января оставалось всего лишь пара дежурных врачей, которые в случае чего смогут оказать первую помощь. За окном начали раздаваться первые фейерверки, поскольку некоторые люди начинали запускать их еще до курантов; на столбах, уличных фонарях и заборах уже зажгли яркие гирлянды, дабы придать Сеулу еще больше праздничного настроения. Если особо прислушаться или открыть окно, впустив морозный воздух с нотками мандаринов, то можно было услышать новогодние песни, что лились из колонок и громкоговорителей, которые располагались возле центральной елки в сквере.       Хенджин с Феликсом сидели на одной кровати, перебирая меж пальцев разноцветные огонечки, что подарил им Чан, уплетая конфеты с мандаринами. Феликс с небольшой тоской глядел в окно, наблюдая за тем, как разрастается там праздничная атмосфера, за тем, как ажурные снежинки притягиваются к земле, предварительно пару минут паря на ветру.       — Джинни!       — А? — ответил Хван, засовывая в рот еще дольку оранжевого фрукта.       — Я бы так хотел потрогать снег, поиграть в снежки и вблизи понаблюдать за красочными фейерверками, что наверняка будут запускать в сквере после полуночи, — мечтательно проговорил парень. — Давай сбежим, пожалуйста. Я хочу почувствовать эту сказку. Коснуться ее хоть пальчиком, — Ликс умоляющим взглядом посмотрел на Хенджина, мило сдвигая бровки домиком для пущего эффекта. Его нижняя губа невинно подогнулась.       — А нас не хватятся? — Хван не был уверен в хорошем исходе данной затеи.       — Не волнуйся, за 15 минут до нового года о нас точно никто не вспомнит. Дежурные в кабинете смотрят праздничные передачи. Сейчас им нет дела до нас.       — …Конечно пойдем тогда, — блондин откинул сомнения.       Феликс радостно взвизгнул, обнимая того за шею, оставляя на щеке мимолетный нежный поцелуй. Хенджин улыбнулся в ответ, оголяя белые зубы.       Они аккуратно вышли в коридор, так как по сути уже было время отбоя, и направились к запасному выходу, который, на удивление, был открыт. Там обычно выходили подышать и покурить врачи между сменами или в перерывах. Хенджин не успел толком опомниться или возмутиться насчет того, что они выбежали на мороз в одних кофтах и пижамных штанах, так как Ликс крепко держал того за руку, одаривая своей светящейся улыбкой и глазами полными искреннего счастья, утаскивая в сторону заветного сквера.       Как только они зашли вглубь сквера, откуда открывался волшебный вид на небольшую площадь, где были толпы людей и величественная елка, но где их самих вряд ли заметят, Ликс тут же наклонился к сугробу снега, загребая его себе в руки, начав формировать снежок.       — Ликс, а мы не простудимся? — наконец Хван чуть отдышался.       — Какая разница, — кинул незаинтересованно Феликс. — Наслаждайся моментом, — и Ли с заливистым смехом запустил в Джинни снежок, наблюдая за тем, как на лице того начала расцветать улыбка, а глаза зажглись азартом и неким ребячеством.       Холодный ветер обдувал лицо, на голове образовывались сугробы из снежинок, кончики пальцев нещадно немели, а они будто не чувствовали всего этого, снова и снова лепя снежные комочки, запуская их друг в друга под радостные визги, под аккомпанемент песни, чувствуя жизнь, как никогда ярко. Чувствуя себя по-настоящему живыми.       Спустя пару заходов они уже изрядно запыхались, присаживаясь на белую лавочку неподалеку от сугробов. Грудные клетки хаотично вздымались, а изо рта выходил горячий воздух, образовывая белые клубы пара. Они положили головы на спинку лавки, поворачивая их друг на друга, смотря глаза в глаза, тяжело дыша, улыбаясь и сверкая ярче новогодней елки, что располагалась неподалеку.       Вдруг заиграла песня Sia Snowman, отчего Ли подскочил с лавки, ощущая новый неимоверный прилив энергии.       — Хван Хенджин, можно ли вас пригласить на танец? — Феликс протянул руку с онемевшими пальцами, хитро щуря глаза.       Хенджин конечно же принял приглашение, от которого не отказался бы никогда в жизни, позволяя Ликсу затянуть его в медленный неумелый вальс. Они иногда наступали друг другу на ноги, шепча тихое «прости», а затем продолжали кружиться под прекрасную песню, что точно обладала сногсшибательной праздничной атмосферой. Снежинки падали за шиворот, сразу же тая из-за высоких температур их разгоряченных тел, а они продолжали держать зрительный контакт, одаривая друг друга опьяневшими от счастья взглядами.       — Что бы ты хотел еще, Ликси? — в порыве волшебства прошептал Хван.       — Поцеловать тебя, — выпалил он первое, что пришло в голову.       — Ну так чего ты ждешь?       И Хенджин накрыл холодные губы напротив нежным поцелуем, буквально едва касаясь, будто боясь, что Ли сейчас растает от его прикосновений. Феликс ответил, неумело, но со всей душой, поддаваясь своим чувствам и внезапному желанию. Поцелуй был невесомым, хрупким и безумно теплым, а они продолжали кружиться в танце, не отрываясь друг от друга, под аккомпанемент громких фейерверков и выкриков «С новым годом!». Миллионы ярких огней освещали их лица, знаменуя начало нового года, но все-таки скрывая их чувства и эмоции от других.       Возможно некоторые люди все же замечали двух парней, что были очень худыми, все в бинтах, пластырях и легкой одежде, но предпочли не заострять на этом внимания, поскольку те все больше и больше становились похожими на двух призраков. На двух призраков, что растворялись с уходом старого года. И лишь умиротворенные и излучающие радость лица могли хоть как-то убеждать в обратном.

***

      Они вернулись в больницу все через тот же ход, оставшись незамеченными. Онемевшие от холода тела, посиневшие пальцы — горящие любовью глаза, желание быть как можно ближе. Они продолжали смеяться, одаривать каждый сантиметр лица и рук друга друга горячими, как лава, поцелуями, доедая остатки мандаринов и шоколада под свет от гирлянды и огней с улицы. Температуры тел были высокими, поскольку начался жар, а они уже не слишком осознавали где они находятся, и что вообще происходит. Они наощупь искали губы друг друга, прижимаясь в чувственных, эмоциональных поцелуях со вкусом цитрусового шоколада.       Они уже находились в агонии, где-то на грани жизни, когда Ликс, будто через пелену услышал шепот Джинни:       — Спасибо, что подарил мне тепло и счастье, что я никогда не испытывал. Спасибо за самый лучший подарок.       Феликс ничего не ответил, лишь вновь оголил свои зубы в яркой улыбке, чувствуя, как со спины к нему прижалось горячее тело Хенджина, оставляя обжигающий поцелуй на щеке.

***

      Утром к парням, как и обещал, зашел Бан Чан. Он принес с собой еще конфет, надеясь угостить мальчиков ими и поболтать о чем только душе угодно. Зайдя в палату, он увидел их: крепко прижатых друг к другу, два бездыханных тела с бледными лицами. На губах Ликса так и застыла улыбка, та самая, с которой он смотрел на мир, без капли грусти или обиды. В груди нечто нещадно разорвалось. Словно мир потускнел.       Раздав необходимые указания, он пошел на балкон. Достав из кармана куртки сигареты, Чан закурил, ощущая, как по щеке катится обжигающая слеза. На улице было раннее утро, так что было еще достаточно темно. Он поднял голову вверх, выпуская клубы дыма, смотря на безоблачное небо, на котором теперь горело две звезды. Две ярких звезды, что наконец нашли покой.

***

Ты подарил мне сердце и звезду, А я — свою звезду и душу. Я без тебя ни дня не проживу, За день ты стал на свете всех дороже. Я обменяю свой последний вздох На твое искалеченное тело. Слились два сердца ночью в унисон, Пропели души вместе неумело. Среди снегов и ночи я дарю Тебе свою последнюю подсказку. Ты унеси в могилу лоскуток Души моей и праздничную сказку.