Пианино

В стенах музыкальной школы бардак начинается сразу же после обеда, а заканчивается тогда, когда начинает темнеть. Куча детей, кто со скрипкой, кто с огромной трубой за спиной, снуют по коридорам, в поисках умений, которые обязательно пригодятся во взрослой жизни. Скажете подобное любому учащемуся здесь — он рассмеется вам в лицо. Эта местная и совсем не большая музыкальная школа играет роль, скорее, «занять ребёнка допоздна и забрать по пути с работы».  У Джуёна была другая цель. Он тут вовсе не от того, что нечего делать. Не от того, что родители когда-то вручили нотную тетрадь и отправили покорять вершины музыки. Потому что у Джуёна к своим семнадцати годам есть чёткая, пусть и нелегко достижимая цель. Придумал план он, когда на четырнадцатый день рождения получил — выпросил — гитару. Самоучка из него плохой, а потому по совету мамы и по наступлении осени он стал одним из небольшого числа учеников в такой же небольшой музыкальной школе в их районе. Знал, что для того чтобы покорять сцену роком, нужно знать азы. И пусть он всем сердцем ненавидит программу, которую ему задают, он усердно старается довести до идеала каждый звук на этих чертовых струнах, которые то и дело соскакивают с пальцев. По крайней мере, соскакивали раньше. Сейчас то он заиграет Нирвану, как только услышит, что кто-то о ней заикнулся. — Ищи любой свободный кабинет и занимайся, пока не выучишь, раз дома ты делать ничего не хочешь, — сдергивает очки преподавательница и выставляет его за дверь своего кабинета.  Как на зло. Если слишком усердно думать о том, как уйдешь домой пораньше, то наоборот задержишься до самого последнего автобусного рейса. Он идёт, хлопая по листве стоящие в горшках в ряд растения, понимает, как глупо сейчас выглядит, и вмиг перемещает руку обратно на лямки от гитарного чехла. У него на руках тёмно-синие фенечки, по венам рок течёт, а он ведёт себя как ребёнок. Ну, и что ему, в каждый кабинет теперь стучаться и спрашивать, не занято ли? В приоткрытую щель небольшого актового зала он видит пустые сидения и только намеревается зайти, как вдруг из ниоткуда появляется низкого роста преподавательница, а за ней двое пианистов, которые, не медля ни секунды, занимают инструменты на сцене. Он вымученно запрокидывает голову назад, отбрасывает от лица спадающие из хвостика пряди и уходит прочь. В конце коридора второго этажа не горит лампочка. Лампочки там уже попросту заканчиваются. И с первого взгляда может показаться, что эта комната и вовсе предназначена для склада инструментов или, того хуже, моющих средств. Но Джуён знает, кто там. Частенько доходит до самого конца коридора в перерывы, чтобы послушать играющую оттуда музыку. Звучит красиво. Этот странный мальчик, который её воспроизводит, всегда занимается по вечерам в этом кабинете, потому что, судя по всему, своего пианино дома у него нет. Тот никогда не смотрит по сторонам, когда идёт по коридору, и при всём желании подружиться с ним было бы равносильно всегда вовремя учить заданную программу.  Джуён, проклиная эту чертову музыкальную школу и свой урчащий желудок, разворачивается на пятках, как вдруг слышит, что монотонная мелодия впервые прерывается шумом клавиш, будто кто-то по ним стучит, как делает Джуён со струнами всякий раз когда ошибается. Только это в разы агрессивнее и даже в какой-то мере враждебно. Никак в голове образ этого молчаливого парня не рисуется с подобным проявлением эмоций. Он толкает дверь — любопытство берёт верх. Сидящий за пианино парень вмиг прерывается, оглядывая его с ног до головы. Его лицо все такое же каменное, и Джуён ну поверить не может, что тот способен на такую дерзкость за инструментом. — Чего тебе? Ну, хоть говорить он умеет. Джуён, только рассмотрев его длинные пальцы как следует, понимает, что ворвался без причины, да еще и глупо стоит в дверном проёме с руками на лямках. — Ничего, — вышло чуть более недружелюбно, чем предполагалось, — освобождай кабинет, мне тоже надо репетировать. Парень отворачивается, со всей размеренностью перелистывая страницу в нотах. Кладёт руки на коленки и смотрит вперед — и впрямь странный. — Я всегда занимаюсь здесь в это время. — Ты его не купил, — Джуён проходит внутрь и на всех правах облокачивает гитару на один из столов. Убеждает себя в том, что действительно отстаивает место позаниматься, а не ищет повод понаблюдать за этим чудиком чуть дольше, потому что любопытно. — Ты можешь перенести свою деревяшку в другое место, а я пианино — нет, — парень, оказывается, говорить может достаточно решительно, даже сидя к Джуёну спиной. — Что значит «деревяшку»? — складывает руки на груди Джуён, пока рассматривает его лохматый затылок. — То и значит. На гитаре каждый второй умеет играть. Слишком нагло. Джуён издаёт смешок, — А на пианино каждый сотый?  Парень больше не отвечает, лишь кладёт руки на клавиши и продолжает играть ту же мелодию, что и раньше. Что-то из классики, Бах или Бетховен. Джуён не уверен — прогуливал музыкальную литературу.  Только он собирается напомнить о себе, напомнить о том, что всё еще здесь и всё еще требует освободить ему место для занятий, как парень, будто читая его мысли, как на зло играет громче и не делает ни единой паузы, даже несмотря на мелкие ошибки.   Раз уж дело принципа, то и Джуён попринципиальничает. С грохотом отодвигает стул и усаживается за преподавательский стол. Шумит молнией чехла и кладет гитару на колени, делая вид, что подкручивает колки, но на самом деле наблюдает, пусть со спины его и не видно.  Играет парень красиво. Дело даже не в мелодии, а в том как бегло летают его пальцы над клавишами, будто он не напрягается вовсе. Джуён сам удивляется, что ему нравятся эти мягкие движения. Обычно его ничего кроме дёргания под жесткий металл не впечатляет. А еще по-видимому, парня ничуть не напрягает чужое присутствие. Раз он такой несломимый и не прогибаемый, Джуён идёт дальше. Дёргает за первую струну, и сам дёргается от того, как резко прекращается мелодия за пианино. — Уйди, пожалуйста, не нужно мне мешать, — опускает плечи парень, все еще к нему не поворачиваясь. Теперь то Джуён ни за что не уйдет, ему слишком интересно. И сам парень и… — Раз уж я такой бездарный, а ты такой трудолюбивый и талантливый, один на сотку человек, — Джуён облокачивает гитару о стену и двигает стул к пианино, — то давай, научи меня чему-нибудь.  Неужели он увидел хоть какую-то эмоцию в его глазах? Тот удивился, и даже брови приподнял. — Мне заниматься нужно, у меня экзамен через нед… — Пожалуйста. Ровно два раза он моргнул, рассматривая лицо Джуёна — Джуён посчитал — прежде чем озадаченно развернуться обратно к клавишам. — Я не знаю, чему тебя научить. Не знает, но Джуён же чувствует, что хочет. Только с виду каменный. — Ладно, — выдыхает парень под его умоляющим взглядом, — сыграй вот это. Аккорды это по профилю Джуёна. Правда он не запоминает ни с первого, ни со второго раза, всё отвлекается на венистые руки. А как только пробует сам, его ладонь резко перехватывают и поднимают вверх. — Это ещё что? — парень сжимает его ладонь, рассматривая слегка отросшие ногти. — Гитаристов никогда не видел, что ли — вырывает руку он, — давай следующий. Пальцы косячат, как будто никогда ничего в своей жизни не держали. Играет он плохо. У него попросту нет таланта, думается ему. А потому спустя долгих несколько минут он вскакивает и садится туда, где сидел раньше.  — Не могу больше. Сбегает он туда не потому что вправду не может — выносливости у него, поверьте, хватает — а чтобы послушать чужую игру вновь. И он очень сильно расстраивается, когда парень начинает складывать ноты, а после встаёт, расправляя низ своего длинного свитера.  — Ты что, уже уходишь? — следит за ним взглядом Джуён. — Время. Джуён смотрит на часы, — Без десяти шесть. — У меня время, — бросает парень и осторожно прикрывает за собой дверь, когда выходит. — Вышло? — спрашивает Джуён у пустоты. И до чего же он интересный. Или просто пианисты все такие, с причудами?

*

— Никакого прогресса, остаешься пока не выучишь снова, — голос преподавательницы на этот раз в разы строже, но внутри Джуён радуется тому, что выпал ещё один шанс помешать тому странному парню. А еще Джуён надеется, что сейчас не улыбается ей в лицо. С каждым днём темнеет всё раньше и раньше, а за окном потихоньку выпадает всё больше снега. Он не заходит в тот дальний класс сразу. Он стоит у окна рядом, наблюдая за хлопьями в свете одинокого фонаря. И признаётся, с таким видом даже скучная классика звучит неплохо. Дверь внезапно распахивается, и парень проносится мимо. Джуён заглядывает в кабинет — ноты стоят, значит, он ещё не уходит. Только он собирается войти, как сбоку разносится, — Тут занято, — и как он так быстро успел нарисоваться? Его интонация такая чужая, будто видит он его впервые. А хотя чем Джуён отличается от незнакомца? У него нет никаких привилегий отвлекать его от занятий, кроме того, что кабинет этот парнем не куплен и не арендован. — Ты опять будешь играть одно и то же, не обращая на меня внимания, как и обычно да? Тот лишь перекладывает ноты и чуть сильнее опускает подбородок в горло свитера — мёрзнет. — Да почему ты молчишь? Ответом Джуёну служит знакомая мелодия. И с каждым разом она на удивление звучит всё красивее. Всё более окрыляюще. Классика и окрыляюще? Джуён вновь садится за преподавательский стол, но на этот раз как-то обиженно. И на этот раз даже не порывается доставать гитару и заниматься сам, пусть и очень хочется к нему поприставать. Он долго смотрит в одну точку на окне оконной рамы. Сбоку снег валит, а с другого будто волнами окутывает — такие у него ощущения от мелодии. — Иди. Тот как обычно немногословен. Джуён замечает за собой, что его не раздражает, а наоборот, он пытается разгадать его вечный шифр. — Некуда, все кабинеты заняты, — ну и что, что ложь? — Играть иди, — два карих глаза уставляются на него. — Ты же за этим пришел. — Я за этим пришел? Джуён глупо хлопает ресницами, с опозданием понимая, что именно за тем. Ему опять не дают толком сыграть, как руку вновь перехватывают. — И почему ты только на гитару пошёл, — щурится парень, прикладывая свою ладонь к его, смеряя длину. У Джуёна пальцы, оказывается, гораздо длиннее. А у парня ладонь в сто раз мягче его собственной. И волосы пахнут сладко, отсюда слышно. — Научи меня как ты, вот так, — Джуён пытается изобразить в воздухе волны от большого пальца до мизинца. Когда прекращает, то в глазах напротив видит малейший намёк на веселье. — Рановато. — Да ну почему? — стонет он, — смотри, — и пытается изобразить подобие этих самых волн на клавишах. Парень едва слышно шмыгает носом, будто усмехается, и Джуён тут же поворачивается на него от любопытства. Но встречается всё с таким же серьезным лицом. Тот двумя пальцами — большим и указательным — переставляет пальцы Джуёна на нужные клавиши, будто Джуён хрустальный или вон, как снежинки за окном — вот-вот растает. А после жмёт на каждый по очереди. Медленно, нерешительно, как бы не пытался это скрыть. У Джуёна звучит волна, и даже мурашки бегут по спине оттого, что получилось. А еще очень смешит, как парень жмёт на его пальцы, лежащие на клавишах, как будто он впервые в жизни печатает на клавиатуре компьютера — аккуратно и с нажимом. Он переоценивает свои силы, пробует сам, и сразу быстро. Пальцы путаются, мажут мимо, отчего он смеётся, забавно сморщивая нос, а самое главное — замечает как и уголки губ парня приподнимаются. Опять бегут мурашки. На этот раз, прежде чем дверь перед парнем закрывается, Джуён успевает бросить ему «спасибо» и получить в ответ полуулыбку, которая теперь уж точно запомнится надолго. После ухода парня в кабинете остаётся гулкий звук недавно играющих клавиш старого фортепиано и слегка стучащий по стеклу снег.

*

Приходить в самый дальний класс второго этажа после учебного дня занимает отдельное место в расписании Джуёна. Кстати о расписаниях. Он стоял перед стендом так долго, что опоздал на занятия на десять минут. А всё потому что хотел высмотреть имя этого «странного» мальчика. Искал во всех столбцах и строчках. И нашёл. Не сомневается, что ученик выпускного класса Ким Чонсу это именно он. Остальных пианистов он знает, все они разговорчивые, и с каждым то и дело приходилось обмениваться фразами в коридоре. Джуён каждый день изматывается до дрожи в коленках, но тем не менее шагает в кабинет, еле таща на себе гитару, даже когда преподавательница отпускает его домой. — А ты умеешь играть что-нибудь другое? — спрашивает Джуён в один из вечеров, покручиваясь на преподавательском стуле уже как в своей комнате. Чонсу как и обычно ничего не отвечает, лишь разворачивается к пианино, дотрагиваясь пальцами до нижней губы. — Только с волнами! В ответ получает ту самую полуулыбку. — Только я могу ошибиться. — Я всё равно не замечу, — Джуён садится ровно, даже чуть наклоняет корпус вперед, чтобы лучше слышать и ни на что не отвлечься. Перед тем как начать, Чонсу пару раз жмёт непонятные куски мелодии, судя по всему, вспоминая, и глубоко вдыхает, чуть поворачивая головой, будто проверяет, готов ли Джуён слушать. Джуён готов так, что сейчас дыру прожжёт в этом древнем пианино. Чонсу играет медленно, словно раскачивая колыбель. Волны-волны-волны. Его руки словно крохотный парусник в океане. С первых нот у Джуёна холодок бежит по спине и ниже. А потом он теряет связь с настоящим, не понимает, сколько прошло времени с того момента, как Чонсу прикоснулся к клавишам. Его пробирает так, что на приставленной ко рту ладони немеют пальцы, а в уголках глаз скапливается влага, доставляя боль. В голове что-то перестраивается, и теперь он будто смотрит на все свои проблемы со стороны, будто он не главный герой, а зритель, уже успевший размазать сопли по всему кинотеатру. Он переводит взгляд с уличного фонаря и снега на Чонсу, на его задранные рукава и колыхающиеся волосы. Чонсу будто тоже забылся и смотрит со стороны. Чонсу раскачивается из стороны в сторону, словно крохотный парусник занесло в шторм. А руки его больше не порхают, а гремят по клавишам в самых отчаянных движениях. Джуён не останавливает порыв подойти ближе и подходит. Крадётся едва заметно, но, кажется, Чонсу сейчас не отвлечёт даже топот. Он садится на самый край придвинутого стула, замечает, как Чонсу бросает на него взгляд боковым зрением. Может, он его и увидел, но точно не понял до конца. Он тянется к самым высоким клавишам, наклоняясь в сторону Джуёна, и тогда Джуён замечает выступивший пот на его висках. И пробирает с новой силой. Джуён слышит эту мелодию впервые, но сразу понимает, когда она подходит к концу, потому что пальцы замедляются, нажимают мягче, а сам Чонсу уже не смотрит на клавиши, играет на ощупь с закрытыми глазами. Джуёну кажется, что дрожит он так, что заметно будет даже с самой дальней точки концертного зала. Он натягивает рукава рубашки ниже, в ужасе рассматривая мурашки на руках. Никакая игра ни на каком нудном пианино не доводила его до такого состояния. И дело, наверное, в Чонсу. Шторм вдруг стихает на одной из самых высоких клавиш. Чонсу так и остаётся сидеть в таком положении, до тех пор пока не открывает глаза. Как только открывает, взгляд его находится на уровне взгляда Джуёна. И почему-то, смотреть на него с такого расстояния не кажется Джуёну неловким. Музыка смазала все эти неприятные чувства. Музыка расслабила так, что и обнять его сейчас не выглядело бы странным. В знак благодарности, наверное. Ему до щекотания в пальцах хочется усилить сладковатый запах, исходящий от Чонсу и приблизиться хоть на миллиметр. Но Чонсу первый подаётся вперед и прикасается к его губам всего на секунду. Джуён резко отклоняется назад и смотрит на него настолько перепуганными глазами, что никакой шторм не справился бы с этим лучше. У Чонсу, кажется, начало бровей совсем слегка дергается вверх и губы поджимаются. Или Джуён просто слишком пристально его разглядывает. Тот притрагивается ребром ладони к своим губам, а после встаёт так резко, что стул чуть отодвигается назад. Он кидает «прости», и уносится из кабинета, даже не забрав свои ноты. Когда дверь захлопывается, в щель в окне завывает ветер. По спине Джуёна вновь ползёт холодок.

*

Какого чёрта, вообще, произошло, Джуён начинает осознавать только после того, как возвращается домой тем же вечером, наморозив пальцы на улице. Они холодные, тяжело шевелить, а у Чонсу, интересно, получилось бы сыграть что-нибудь ими? Перестать думать о нём он не может, о том как он раскачивается за пианино и стихает после — не может. О том как он закрывает глаза, когда приближается вплотную к его лицу — тоже. Джуён не контролировал себя тогда. Может, он слегка наклонился вперёд, породив странные мысли в его голове, или он вообще сам же его и поцеловал? Всё путается, притупляется тем состоянием, когда всё его тело щекотало от непонятных мурашек. Они появляются и сейчас, всякий раз когда он прокручивает ту картину в своей голове. Хочется больше. Джуён перебирает десятки «грустных песен на пианино» в поисковике, слушает, смотрит. Все похожи, и все люди играют по одному принципу — слегка раскачиваясь и наклоняясь ближе. Но ни одна мелодия, ни одно видео не доставляет прежних эмоций. Он знает, что если не придёт на следующий день «заниматься», то его поведение скорее всего будет рассмотрено как обида или мороз, или и обида и мороз одновременно. Но ничего он не может поделать, боится, а потому уходит домой сразу после окончания уроков. Хочет уйти и на следующий день, но преподавательница словно специально отправляет его репетировать опять, хотя начинает подозревать, что всё отведённое время он занимается чем угодно, но не гитарой. Джуён зажмуривает глаза, впивается пальцами в лямки, поднимается по лестнице, думая, что он скажет и что сделает, ведь всё время до этого он старательно избегал мысли об этом разговоре. Он заворачивает за угол, как вдруг резко останавливается. В глубине коридора, рядом с тем самым классом, на лавочке у окна сидит Чонсу. За окном стемнело, на него не попадает свет и его толком не видно. Джуён делает пару маленьких и тихих шагов, как вдруг от стен отражается всхлип. Вот чёрт. Он ускоряет шаг, рассматривает, что Чонсу сидит, зарывшись лицом в колени, и едва заметно вздрагивает. Он останавливается напротив, и последнее, чего он сейчас хочет, это оказаться причиной его истерики. Что делают в таких ситуациях? Обнимают? Гладят по спине? Говорят слова поддержки? У Джуёна и руки и ноги приклеиваются, он боится сделать хоть что-то. — Уйди, — мямлит Чонсу в свои колени, а в руках сжимает листы с нотами, отчего те беспощадно мнутся. Джуён забирает их из его рук и откладывает на подоконник. — Уходи, пожалуйста. Ушёл бы, но знает ведь, что чувство вины не даст ему спокойно жить. Он старается сесть рядом как можно тише, но лавочка скрипит под его весом. Чонсу молчит, перестаёт всхлипывать. Будто сдерживается, не хочет показаться слабым, хотя уже поздно, Джуён уже увидел. От прикосновения ладони к его спине Чонсу вздрагивает, но не отодвигается, не уходит, не сбегает. Джуён не теряет надежду, что он не причём. — Что случилось? Так всегда говорят, Джуён видел в фильмах. Только вот в фильмах отвечают, а Чонсу продолжает молчать. — Расскажи, пожалуйста. Молчание. — Из-за чего ты? Снова. — Это из-за меня? — Нет. Джуён беззвучно выдыхает. Начинает водить ладонью по его спине, после чего слышит возобновившиеся всхлипы. — Я ничего не успеваю, — голос такой сдавленный и жалкий, что у Джуёна внезапно колет в области сердца, — у меня экзамен завтра, а я играю как третьеклассник. Вот это новости. — Что?! Да, да ты… ты. Я из-за тебя… Чонсу поднимает на него взгляд. Глаза красные, а щеки в уже засохших слезах. Джуён в момент теряет прежнюю уверенность, — Я… ну… понимаешь, ты влюбил меня в… пианино. Своей игрой. Мне никогда раньше не нравилось, а теперь… Я всегда думал, что меня ничего кроме, ну, знаешь, рока не может впечатлить, а тут эти твои… волны и всё так… нежно, что ли, и… Чонсу улыбается. По-настоящему улыбается, и даже тихо посмеивается, растирая пальцами отёкшие глаза. У Джуёна опять знакомые мурашки и неосознанная улыбка на лице. На языке еще крутится куча комплиментов о том, как невероятно он играет, и что у него просто слов не хватит, чтобы описать свои чувства. Но он их не озвучивает. Сбивается. Засматривается на улыбающееся лицо Чонсу и его мягкие щёки, чуть округлившиеся от растянутой улыбки. Бегающие глаза, в которых веселье постепенно сменяется растерянностью. Губы, уголки которых еле заметно опускаются. Что-то подталкивает его исполнить сидящее глубоко внутри желание. Второй поцелуй с ним звучит в голове той самой грустной мелодией, ощущается тем самым холодом от окна, а на вкус как сладковатый запах от его волос. Чонсу прижимается к стенке позади себя, а потому Джуёну приходится напирать, чтобы не упустить его губы из своих. Он ещё не разобрался, что это значит. Ему просто нравится испытывать эти чувства. Они точь-в-точь как от той мелодии, которая никак не выйдет из головы. Они как шторм и как затишье вместе взятые. Ему больше не так противно ходить по этим коридорам, ждать уроков на этих лавочках. На фоне любви к музыке ненависть ко всему окружающему на время пропадает. На фоне симпатии к этому «странному» парню она исчезает вовсе.