Сделка

Каблуки со стервозным усердием цокают по паркету, дверь шумно захлопывается. Наконец-то я избавился от ее вещей в своей квартире. Открываю форточку, чтобы выветрить остатки женских духов, попутно печатая сообщение другу. Прыгать по кухне в одной гаче джинсов и в то же время гладить рубашку, надо признать, не слишком удобно, однако время уже поджимает. Когда на экране смартфона высвечивается рожа Семена, я не глядя тяну ладонь к утюгу и принимаю вызов. Классика жанра: первое, что он слышит от меня, это не привычное «здрасти», а энергичное и полное обиды «блять». — Что, твоя еще не съехала? — хрипловатый голос друга скептически выдвигает гипотезу, которую я с радостью и повизгиванием спешу опровергнуть. — Нет, Соня только что забрала последний чемодан. Я руку обжег. — Ах, вон оно что. Я уж думал, ты не про ситуацию, а про бывшую свою говоришь. Ну, как тебе, холостяку? — Запаздываешь ты с этими вопросами, мы уже как месяц не вместе, — утюг грозно шикает на меня паром. Видимо, помнит еще нежные и работящие руки Сони. Да, у нее лучше получалось гладить, но это не повод на ней жениться. Выдергиваю вилку из розетки и бегу к вешалке, чтобы повесить рубашку. Естественно, из-за излишней торопливости все валится на пол: и рубашка, и плечики, и вешалка. — Именно поэтому ее трусики до сих пор лежали в твоем шкафу? — Сема самодовольно чавкает жвачкой, и я вижу сквозь пространство его ухмылку. — Ты же знаешь, как она цепляется. Думала, я передумаю, но сил моих больше нет. Надоели эти отношения… — Ага, да, именно поэтому ты сейчас так торопишься в клуб, что у тебя все из рук валится. —…ни к чему не обязывающие. А ты о чем? — Харе играть в недотрогу. Ты же наверняка надел свои любимые, счастливые темные джинсы, приготовил на выход черную рубашку, начистил обувь, сменил освежитель для рта, помылся, наконец, — мне хватает секунды, чтобы понять: он только что перечислил все, что я сделал за последние два дня. — Рубашка, кстати, новая. — Но черная? — Угу. Сема не любит лезть в душу, но всегда говорит четкие вещи: — Ты так прихорашиваешься перед свиданием. Не моё дело, конечно, но ты буквально сегодня стал свободным человеком, отдохни без этих девчонок. Ходи по дому в трусах, пей пиво, смотри футбол, играй в приставку, смотри пор… — Так, все, спасибо, я понял. Обязательно так и поступлю, но позже. Сегодня мы идем в клуб. А вот эта минутная пауза меня совсем накаляет. У друга всегда найдется что сказать, и когда он молчит — становится страшно. — Жень, — укоряющий тон человека, который никогда за мораль не топит, что может быть хуже? — Ты же обещал. — Сём, жду тебя. Через полчаса я получаю смачный пинок от человека, который, между прочим, сам задержался. — Я сколько должен ждать, пока ты свои накладные реснички подкрасишь? — А ничего, что я давно уже собрался? — Вот именно, ты даже опоздать нормально не можешь, что за человек. Молча качаю головой, делая долгую затяжку и выдыхая дым в сторону. Десять часов, уже давно стемнело и навалило снега. Из-за перепадов давления кажется, будто сейчас не конец декабря, а май месяц. С разницей лишь в том, что вокруг не травка зеленеющая, а сугробы. Не зеленеющие, кстати. Сема заталкивает меня на переднее сиденье своего джипа, причем так, чтобы я ничего случайно не замарал и не поцарапал. Стоит ли вообще уточнять, что он бережет свое имущество больше, чем друзей? И его в этом винить нельзя. То, как парень горбатится и вкладывается в свое развитие, само по себе заслуживает огромного уважения и понимания. А, подберите челюсть с пола. Джип ему подарили родственники, но это не отменяет того факта, что Семён работяга. До Нового года две недели, но в воздухе уже буквально чувствуется праздничное настроение. Витрины супермаркетов, клубов, кафешек и прочих многолюдных обиталищ переливаются сотнями мигающих лампочек, вывески плавно разливаются неоновым свечением, своими бликами отдаваясь теплом где-то в груди. А может, и не в них дело. Этот вечер, независимо от времени года, в любом случае обещает быть волшебным. От того ли я так улыбаюсь, нетерпеливо постукивая кончиками пальцев по ремню безопасности? Сёма, который замечает любые мелочи, усердно переваривает у себя в голове информацию и уверенно следит за дорогой. Начнем с того, что задумчивый прищур светлых зеленых глаз свидетельствует о глубоких переживаниях этого человека. Сжатые губы близки к состоянию негодования. Наклоненный вперед корпус будто застыл в готовности психануть и напасть. А мне пофиг, я конфетку ем. Мятные леденцы всегда лежат в его бардачке. Вообще-то, не очень люблю сладости и тем более карамель, но когда на халяву, все вкусно. Он слишком усердно давит по тормозам у пешеходного перехода. Лицо женщины, которая вела через дорогу маленькую девочку в эту секунду, нужно видеть… Примерно с таким же неодобрением сам Сёма поворачивается в мою сторону всем крупным корпусом. — Ты же понимаешь, что её отец тебе голову открутит? — Это тебе сейчас вон та мамочка на дороге голову открутит, — я указываю ему на женщину, которая уже третий раз оборачивается к нам и что-то бормочет. Проклинает, наверное. — Вот как раз таки мне ничего не будет, а тебе придется несладко. — Ой, слушай, отвянь, — я проглатываю целиком леденец, но делаю это поспешно, поэтому он застревает в горле. Сема хлопает меня по спине так, что, кажется, у меня один позвонок отскакивает от другого и возвращается на место. — Вот если ты не подумаешь головой и сглупишь, у тебя точно кое-что отвянет потом. На этой фразе конфета выскальзывает на мои джинсы. Счастливые, между прочим. Теперь липкое пятно будет красоваться на гаче весь вечер. А вот липкий взгляд друга ближайшие пару часов собирается красоваться на моем лице. Он приподнимает бровь и возвращает внимание к дороге. — Я просто напоминаю тебе, что случилось в прошлый раз. Всё ок? — Всё ок. А вот об этом можно было и не напоминать. Потому что и так не забываю ни на минуту. Фейс-контроль в клубе, надо сказать, впечатляющий… Впервые в жизни я сам усомнился в собственной личности. Такое чувство, будто ФСБ прислала двух своих лучших сотрудников и велела им разносить абсолютно каждого прохожего. Меня ничто не могло остановить, поэтому я и сам прошел, и друга протащил. Сема хоть и не любит лезть на рожон, но не дай боже ему разгорячиться… Он успокаивается и разжимает кулаки, только когда видит девчонок. То, как меняется его взгляд при виде Вероники, меня лишь забавляет, но никак не удивляет. Все мы знаем, что они нравятся друг другу, но играют в недотрог. Эта длинноногая шатенка с медово-карими глазами представляет из себя, что удивительно, ангелочка во плоти. Семён всё боится ее испортить и старается вести себя, как истинный джентельмен. И не смотрит на ее открытые изящные колени, не пытается определить на взгляд (и уж тем более наощупь) размер груди, что охотно делает с другими девушками. Вероника со своей наивной верой в человечество и добрым сердцем как бы является для него запретной зоной. Мы садимся у барной стойки. Сёма робко подходит к девушке, чтобы обняться, и только тогда я замечаю, что и сам друг прихорошился на ура: одежда светлых тонов подобрана достаточно удачно, чтобы подчеркнуть все достоинства фигуры, на левом запястье красуются дорогие часы, волосы уложены элегантными кудрями. Хотя Вероника рада его видеть и без всего этого. Как бы он ни старался выглядеть сногсшибательно, она всегда обращает внимание на его внутреннее состояние. Ей умело удается скрывать свои чувства, но всякий раз, в момент встречи, она крепко обнимает его, обвивая тонкие руки вокруг широкой спины. Это и выдает степень всей ее любви к нему. Надо сказать, Сема и сам буквально тает от нежности, которая исходит от его «подруги». Начнем с того, что выражается это в его подсознательном желании подстроиться под нее. Человек, который только что хотел ввязаться в драку с двумя здоровенными охранниками вдруг притихает в компании хрупкой особы, да еще делает скромный комплимент её улыбке. Как бы ни было любопытно наблюдать за этой парочкой, пришел я сюда с другой целью. Артём, парень-бармен, с которым мы знакомы еще с универа, машет передо мной заветным контейнером. — Я все приготовил, — он убирает пластмассовую коробочку за стойку и смотрит на наручные часы. Потираю ладони и чувствую особое предвкушение от того, что вечер набирает обороты. — Спасибо, ты настоящий друг! С довольным видом он начинает протирать бокалы. Чем больше я себя сдерживаю и обманываю, тем больше понимаю: никто из окружающих в клубе не нужен мне так, как взгляд серых глаз и улыбка с ямочкой на левой щеке. Я оттягиваю момент, блуждаю взглядом по сцене, на которой настраивают инструменты, по столикам, занятым молодыми парами и дружескими компаниями, по софитам, бьющим своими лучами прямо в глаза. Чувствую, что она ждет моего внимания, но боюсь ошибиться в этом ощущении. Задерживаю дыхание, перешагивая через барьер, и смотрю на нее. Музыка мгновенно уходит на задний план, люди становятся размытым фоном, а мысли в голове останавливают свой круговорот. Не могу ничего с собой поделать, радость так и льется в груди тоскливым желанием подойти и обнять. Она склоняет голову на левый бок, сжимая губы в широкой улыбке. Алиса никогда не показывает зубы, хотя огрызаться отлично умеет. Я сразу вспоминаю ее любимую фразу: «Улыбка способна не только сразить наповал, ей под силу влюбить в себя сотни сердец». Зная, что сам я этого не сделаю, она подсаживается рядом на соседний барный стул. Разворачиваюсь так, чтобы наши колени соприкасались. Мы долго разглядываем друг друга, не произнося ни слова. Ее одежда очень подходит к моей: темные синие джинсы на пуговице и с завышенной талией, черный кроп-топ с округлым вырезом между ключицами. Светлые русые волосы собраны в густой хвост, у висков вьются прядки челки, которую она отчаянно пытается отрастить. Бунтарский характер не позволил разумно отреагировать на требования родителей к внешнему виду, а вспыльчивый нрав заставил взять в руки ножницы. О выходке она не жалела, учитывая то, с какой целью та вообще была вытворена, а вот новый образ возненавидела. Не должно же ей было повести со всем в этой жизни, поэтому в меру кривые ручки — это своеобразная плата за дары природы. Алиса кладет правую руку на стойку и вздыхает, обращая внимание на толпу у сцены. С удовольствием замечаю, что она носит браслет, который я подарил ей год назад. Розовые капли родолита, обрамленные серебром, будто маленькими лепестками обвивают тонкое запястье. Немного не сочетается с одеждой, но это легкое разногласие совсем не заставляет глаза кровоточить. Немая неловкость выводит из себя. Сложно на самом деле придерживаться своих обещаний, когда больше всего хочется плюнуть на запреты. Заказываю у бармена «Пину коладу», и пока заказ готовится, слежу за Семёном. Он забавно крутится вокруг Вероники, которая в свою очередь заливисто смеется над каждой его шуткой. Она по обычаю пьет безалкогольный коктейль, и ее «друг» старается придерживаться того же. А мне пофиг, я пью ром с ананасом. К сожалению, на этот раз не на халяву. Алиса приподнимает бровь, когда предлагаю и ей. — Ты же знаешь, что мне нельзя, — она дразнится, прищуриваясь, на что я улыбаюсь и подмигиваю. — Сегодня всё можно. Она отводит взгляд, но напиток принимает со скромной благодарностью. Постепенно становится спокойнее находиться в ее обществе. Да и сама Алиса, расслабленная ромом, так и норовит дотронуться до меня то кончиками пальцев, то кончиками волос. Каждый раз меня словно ток пронизывает, когда я ловлю взгляд светлых глаз. Не перестаю удивляться их оттенку: чистокровный серый, будто бы серебристый. Словно луна искрится в отражении воды. — У меня что, тушь размазалась? — она наклоняется вперед и спрашивает это шепотом. Я улавливаю тонкие нотки цветочного парфюма и едва удерживаюсь от внезапно сильного желания ее обнять. Вот чертовка. — Нет, просто сегодня ты очень красивая, — я нарочно касаюсь носом ее щеки и единственное, что могу позволить себе, это смотреть на нее с вызовом и ухмылкой. И это действует, потому что кулак на барной стойке сжимается, а мышцы горла нервно сокращаются. — Кхм… как, только сегодня? — Прежде я не видел тебя настолько открытой, — смотрю на вырез и улыбаюсь от уха до уха, подчеркивая всю двусмысленность фразы. Она округляет глаза и раскрывает рот, вскрикивая: — Ты куда смотришь?! — ее ладошка легонько касается моего лица и отводит в сторону. Не могу сдержать смех, что еще больше вводит её в смущение: щеки принимают оттенок родолита на запястье. Какой бы бунтаркой она ни была, строгость в воспитании дает о себе знать. Выражать свои протесты она научилась, а вот получать внимание — нет. Алиса имеет такую забавную особенность: когда что-то заставляет ее чувствовать себя не в своей тарелке, она начинает перебирать кончики волос. И сейчас ее пальцы торопливо и неуклюже заплетают маленькие косички. — Хватит так смотреть на меня, — она еще больше начинает нервничать, когда замечает мою довольную физиономию, допивает коктейль и едва не роняет бокал из-за торопливости. Вместо того, чтобы прислушаться к её просьбе, я хватаю тонкое запястье и разглядываю основание ладони. Выпуклая татуировка в виде бесконечности, браслет как раз закрывает рисунок. Наверное, она имеет какое-то значение. И почему я так ревностно отношусь к мысли о том, что это может быть парная татуировка, например, с каким нибудь парнем? — Это что, партак? — Кхм… Не совсем. Подруга только учится делать тату, а я согласилась стать первым клиентом. Но сейчас у неё уже лучше получается. — Как давно она у тебя? — легким прикосновением обвожу кривоватый рисунок. Она прикусывает губу, когда по коже бегут мурашки. — Где-то полгода уже, — Алиса легко убирает руку, отдаляясь от меня. Это смешит еще больше. Как два идиота шарахаемся друг друга, хотя давно уже преодолели все возможные и невозможные расстояния. — Ты можешь мне не верить, но примерно тогда же я сделал себе татуировку бесконечности за ухом. Правда, уже в салоне. — Значит, тебе больше повезло с мастером? — она бегает взглядом от моего лица к толпе. Ведущий что-то говорит в повизгивающий расстроенный микрофон. Неполадку пытаются устранить, гости терпеливо ждут, увлечённо беседуют друг с другом и снимают происходящее на телефоны. — Три месяца назад я сделала еще одну тату. Согласие родителей я получить не могла, поэтому пришлось идти туда, где этого не требуют. Мне кажется, тот парень не то, что лицензией не брезговал, он попросту не боялся в тюрьму сесть. И руки у него дрожали… — Как у тебя сейчас? — Что, прости? — нотка угрозы проскальзывает в ее голосе, на что я уклончиво качаю головой, но ухмылку не прячу. — А, нет, ничего. — Так вот, — она не сводит глаз с меня и ждет ещё какой-нибудь комментарий. — Мы с родителями поругались, и я захотела написать символичную фразу прямо под грудью. Вышло очень криво и почти неразборчиво, я даже думала ее свести, но больше подобного испытания не переживу. — Почему ты такая вспыльчивая? Кто-то поставил условия перед тобой, а ты пошла и сделала все наоборот? — Я хочу, чтобы все знали, что моя жизнь — это мое дело. Так, а у тебя что с рукой? — она ровно настолько же умелец менять темы, насколько тот парень является мастером по тату. Но ее касания правда действуют волшебным образом. — Это я обжёгся утюгом сегодня. — Неряха! — она вздергивает нос вверх и кривится в насмешке. — Что, появилась возможность меня упрекнуть и поиздеваться, так ты сразу при деле? Вредина ты та еще, — вздыхаю и разочарованно качаю головой, специально разворачивая корпус в сторону от нее. Она начинает пыхтеть и ёрзать на месте. — Не только же тебе надо мной насмехаться, — все-таки она находит, что сказать. Только у меня на такое поведение всегда есть, что ответить. И обычно мои доводы кроют все её попытки оставить последнее слово за собой. — А я не насмехаюсь, это ты сама по себе принимаешь всё близко к сердцу. Она долго смотрит на меня взглядом оскорблённого козлёнка. Темные зрачки сужаются, уступая серебру все пространство. Ей обидно слышать подобное, ведь она хочет, чтобы с ней считались не как с ребенком, а как со взрослой независимо-полноценной личностью. — И, опять же, я не насмехаюсь. Просто ты забавная козочка, которая бодается со всеми, кто не так на неё посмотрит, — ерошу её волосы, отчего на левой покрасневшей щеке выступает ямочка. — Время идёт, а ты не меняешься. Все такой же… — Алиса, на сцену! Вероника появляется буквально из пустоты и увлекает за собой мою собеседницу. Я успеваю схватит её за ладонь и спросить: — Так какой я? Она скользит кончиками пальцев по моей руке, а вместо ответа пожимает плечами и подмигивает. *** Семен торжественно и величественно стоит у сцены, преданно наблюдая за Вероникой. Я буду полным негодяем, если посмеюсь, ведь и сам застыл в неестественно напряжённой позе, хотя давно уже должен расслабиться и кайфовать. Как Алиса сейчас. Ямочка на левой щеке являет себя народу с момента открытия концерта, и всё благодаря ударной установке, за которой по-царски величественно восседает юная Виола Смит. Грубость и необузданность дают знать о себе даже сейчас. Всю энергию она выбивает палочками, в особые моменты крутит их в воздухе пальцами. Кажется, что рок-музыка проходит сквозь каждую клеточку ее неугомонной души. Волосы летают из стороны в сторону, когда она качает головой в такт, не упуская ни одной детали. Она заводится еще больше, смачно ударяет по тарелкам три раза и… Словно в замедленной съемке серые глаза, бесцельно блуждавшие до этого в эйфории по залу, совершенно осознанно и счастливо обращаются ко мне. Я ловлю себя на том, что мое сердце буквально замирает при виде ее улыбки. Люди вокруг восторженно умоляют сыграть еще что-то. Алиса сияет, прикрывая ладонями горящие щеки и смеется, когда я зеваю и делано скучающе отворачиваюсь, но при этом одобряюще показываю большой палец. Их заменяет другая группа. Народ сходится все плотнее и огибает столики. Меня уже мало что интересует на сцене, поэтому ставлю друга перед фактом и краду Алису. Вероника, чей голос охрип после исполнения пяти песен, что-то шепчет подруге. Они многозначительно переглядываются и расходятся, потому что Алиса вдруг начинает беситься. Сёма принимается расхваливать способности своей «подруги», но та лишь гневно смотрит на меня. Переживает. Да чего они все видят меня бандитом? Украдкой проверяю время на телефоне. Моя спутница, пока я с ухмылкой рассуждаю, стоит в сторонке и заламывает пальцы. Красные лучи софитов падают на ее фигуру, оттеняя взволнованное лицо. Приоткрытые пухлые губы беззвучно двигаются, подпевая музыке. Сейчас, когда ничто нас друг от друга не отделяет, ей все тяжелее становится смотреть на меня. Когда до полуночи остается ровно пять минут, я осторожно кладу ладони на ее плечи и притягиваю к себе. Ее ноги едва поддаются послушанию, потому мне приходится слегка потрясти обомлевшую девушку. — Эй, дыши! — она все также избегает встречи взглядов. Не могу ничего с собой поделать и смеюсь, легкой волной скольжу по ее оголённой коже, порождая мурашки. Она прикусывает губу, щурится и часто моргает. С этого ракурса видны все особенности ее внешности, сменившие подростковую округлость лица и ту небрежность, что прослеживается в неумении ухаживать за собой. Теперь она счастливая обладательница очерченных скул, которым наверняка завидуют многие девчонки, длинной изящной шеи, которую она перестала прятать за воротниками, и пухлых губ. Но все тот же курносый нос, который она всегда морщит в насмешке, длинные темные ресницы, которыми она иногда касается моей шеки, когда целует, заостренные на кончиках уши, которые она всегда стремилась спрятать раньше, — я давно уже это все разглядел и успел полюбить. Но самое манящее и притягательное в ней — это яркий взгляд, по выражению которого запросто можно понять, врет она или нет, боится или злится, веселится или грустит. Несмотря на юный возраст, в нём уже присутствует осмысленность и жизненный опыт, что, в общем-то, идет вразрез с упрямым и вспыльчивым характером. И все же, самое страшное — когда эти глаза наливаются разочарованием и болью. Обречённость в такие минуты считывается со зрачков и мгновенно ложится на сердце. Может, именно потому, что однажды я уже заставлял ее плакать, она так боится меня теперь. Больше всего на свете я жалею о тех словах, что наговорил со злости. Весь тот год, что длилась наша сделка, я не мог найти себе место и вряд ли найду, если не уйду отсюда вместе с ней. Я так скучал, и теперь с благоговейным трепетом глажу ее волосы и умоляю: — Посмотри на меня, ну же. Алиса выдыхает, сначала опуская ресницы, а затем устремляя свой взгляд на меня. Она замирает, прислушиваясь к словам песни и смущаясь, и я чувствую, как теряется куда-то ее «взрослая» смелость. — Нежные слова, самый лучший секс. Да! От моей игривости не сбежать, поэтому, как только она начинает пятиться назад, предвидя всю феерию предстоящего выступления, я сжимаю пальцы на ее запястье и талии, притягивая к себе. — А потом уйти, и опять одна. Нет! Отступаю назад и погружаю нас в толпу, чтобы отрезать ей всевозможные пути отступления и заодно забаррикадировать друзьям дорогу к нам. Она покорно следует за мной, контролируя каждое движение моей руки. Но это не мешает мне пробираться все ближе к краю топа. Для неё не ново ощущение моих пальцев на обнаженной коже, но создается впечатление, что всякий раз — как первый. Обнажаю зубы в ухмылке, кружусь с ней на месте и с особым вожделением целую линию ее подбородка, спускаясь вниз к серебряной цепочке. Мышцы под моими пальцами напрягаются, а горячее прерывистое дыхание щекочет шею, когда я едва касаюсь губами пульсирующей жилки. Она в предвкушении откидывает голову назад, но именно в эту секунду я отстраняюсь. Обескураженная, она раскрывает рот в непонимании и слегка хмурит брови. Грудь часто поднимается и опускается, щеки краснеют от всплеска адреналина. Я поддаюсь вперед, но нарочно, хоть и с трудом, удерживаю расстояние. — Ты такая красивая. Она не слышит меня из-за музыки, но читает по губам и улыбается, в порыве приподнимаясь на носочки и намериваясь поцеловать. Отступаю на шаг в сторону, отчего она не успевает сориентироваться и теряет равновесие. Смеюсь и ловлю её в объятия, замечая маячащего бармена позади. Черт. Забаррикадировался, называется. Парень чешет репу, и в следующую секунду желтый луч софита проносится над его головой, словно мелькнувшее озарение. Он пробирается к столикам, и через мгновение люди передают друг другу треугольный сверток. Я еще плотнее прижимаюсь к Алисе и кружу в сторону сцены. Сверток прилетает прямо мне в руку, которую я незаметно протягиваю за ее спиной. Она льнёт ко мне и судорожно вздыхает, когда я дразняще глажу живот и опускаю свободную ладонь к внутренней стороне бедра. Алиса даже не успевает ничего понять, когда я прекращаю пытливую ласку, тянусь к ее лицу и в момент, когда она уже полностью отдается еще не совершившемуся поцелую, подставляю к её губам шоколадный крем. Неожиданность заставляет ее придти в себя, расширенные зрачки сужаются. Она вдруг начинает качать головой в разные стороны и уворачиваться, но я все равно размазываю торт по ее лицу. Что примечательно, Алиса не начинает визжать и драться, лишь закрывает глаза и сжимает губы в тонкую линию. Меня забавляет то, как вокалист на сцене комментирует происходящее строкой из песни: — Мы так хотели быть чистыми — стали грязными, грязными! Звонкий смех отдается дрожью в моей груди, когда я слизываю с кончика ее носа воздушный крем. Телефон в моём кармане начинает вибрировать, и я вспоминаю про будильник, который поставил ровно на полночь. Обнимаю ее за талию, медленно склоняю губы к ее уху и шепчу, так что по ее коже тут же бегут мурашки: — С днём рождения. Серые глаза озаряются пониманием и неприкрытым восторгом. Мы оба прогоняем в мыслях практически каждый день минувшего года. Эмоции волной накрывают нас, мы вскидываем руки вверх и поём, что есть мочи: — И ни капли любви. Нет, ни капли любви. И это нисколько не кажется странным! И верно: ни капли, ни моря, ни даже океана. Это вообще не измеримое чувство. Она прыгает на меня и обвивает руки вокруг моей шеи. Электрическим током пронзаются наши тела, когда с клокочущим предвкушением, наконец, целую ее. Дежавю со вкусом малинового блеска, перемешанного с шоколадным кремом, накатывает на меня. Алиса вздыхает, целиком отдаваясь эмоциям, и смеется, когда сокрушает быстрые поцелуи на мои щеки, лоб, подбородок, скулы. Я не могу понять, что чувствую больше: облегчение или неземную радость. То ли забывает, то ли просто не боится запачкать своим сладким лицом мою рубашку, она утыкается носом в ямку над правой ключицей, а я понимаю в очередной раз, как невообразимо скучал по ней. Ровно год назад, в этом же клубе, на этом самом месте мы заключили сделку. Даже не верится, что мы выстояли. Когда она поднимает голову, я касаюсь ребром указательного пальца заветной ямочки. — Ты так и не сказала, какой я. Она опускает уголок губ, ухмыляясь, и играет бровками. — Все такой же невыносимый. Даже не представляю, почему терплю тебя. — Наверное, поэтому, — сначала едва касаюсь губами ее скул, затем ямочки, и уже когда она замирает в предвкушении, смотрю ей в глаза. Она сжимает кулаки на краю моей футболки, но вдруг предотвращает поцелуй, отстраняется и улыбается, туманно соображая. — Наверное, поэтому. *** Семен разрывается между Вероникой и мной. Бросать девушку он не хочет и не может, а оставлять меня без присмотра наедине с Алисой боится. Ему остаётся только понадеяться на мой разум и отстать, чему я несказанно радуюсь. Потому что ничего не обещаю. Забываю обо всем на свете, когда ее прохладная ладонь касается моей горячей руки. Она пускает в воздух облачки пара и отталкивается от земли ногой, чтобы привести качелю в движение. — И сколько вы были вместе? Уже успеваю забыть, о чем мы говорили. Глупо рассматриваю тающие на кончике её носа снежинки, пока она не толкает меня плечом. — Девять месяцев, расстались ровно тридцать один день назад, — я хочу быть честен с ней. Серые глаза избегают моего взгляда, и я вижу в них неуверенность, скрываемую за фальшивым интересом к ледяным сиденьям карусели. — Так долго… — Достаточно… А вы с Костей? — после моего вопроса Алиса все же смотрит на меня, усмехается и складывает руки на коленях. — Я бросила его через два месяца. Как только поняла, что это не мой человек, — просто пожимает плечами, ожидая реакцию. Сказать ей, что меня это радует? Тогда я лишусь возможности кольнуть её за ревность к Соне. — А ты, видимо, долго присматривался? — Алиса, — я не отвожу взгляда от глаз, сузившихся в опаске, и обнимаю пухлую из-за пуховика фигуру. — У Сони в личной жизни было не всё гладко. А ты вдруг совершенно резко пропала, я не видел и не слышал тебя целых два месяца. Мне показалось, после того, как мы заключили сделку, ты вдруг передумала возвращаться и просто ушла, не попрощавшись, — вспоминать то время совсем не хочется. Однако оно — немалая часть того пути, который я прошел к осознанию своих чувств. — Ты решил утешить ее, а заодно и себя, да? — Алиса поражает и даже, скорее, пугает своим мрачным спокойствием, которое прослеживается, пожалуй, только в поведении. Но стоит заглянуть в серебряный омут, тут же вырисовывается жуткая картина ее внутреннего состояния. Возможно, она хотела спросить это с сарказмом, но ей просто не хватило на это смелости. — Можно и так сказать. Я лишь находился рядом с ней и был верным другом в особенно трудные минуты. Но я так и не смог воспользоваться её … благодарностью, которую она обрушила на меня в одну ночь, — ей хочется знать, было ли между нами что-то интимное. Похвастаться своими подвигами в этой области я не могу. — Просто одел ее и выставил за дверь. В эту минуту я понял, что наши отношения зашли слишком далеко и нужно их прекращать. Алиса снова кладет голову мне на плечо, раскачивая карусель. — Когда мы с тобой заключили сделку, в ту самую ночь, когда сначала ты одарил меня своими ласками, а после запретил к себе прикасаться, я думала, что никому больше не позволю, — она вдруг замолкает, пугая меня паузой. — Так и вышло. Как ни странно, Костя попытался подобраться к запретному, но я тут же обрубила все. Можно сказать, наши отношения закончились ровно в ту секунду, когда поняла, что вместо его пальцев на своей коже я вижу твои. Откровения подобного рода отчего-то согревают. Я рассматриваю очертания ее лица, пытаясь понять, что же в ней так сильно изменилось. Она стала… мужественнее и честнее перед собой, хоть былая пугливость то и дело проскакивает во взгляде. Только стала еще больше врать окружающим о своих чувствах. Она также разглядывает меня. Под натиском туманного взгляда, по которому на этот раз я не могу определить ее мысли, становится не по себе. Пихаю ее плечом вбок, чтобы вывести из оцепенения. — Между прочим, ты чуть не проиграла спор. — Так нечестно! — она тут же принимает воинственную позу и смотрит на меня с огромным возмущением. — Ты дразнился! И, могу поспорить, духи у тебя с афродизиаком, потому что иначе я не могу объяснить такую тягу к тебе. Еще и тортом меня вымазал, негодник, — она скрещивает руки на груди и отворачивается, кося взгляд в мою сторону. Мы кое-как отмылись от высохшего крема, который в порыве был размазан не только по лицу и рукам, но еще и по одежде. Даже это говорит о её чувствах намного больше, чем она может позволить самой себе. — Ты снова выглядишь, как козочка. Вроде, и милая, а в то же время вредная, — поправляю сережку на ней, легко касаясь нежной холодной щеки. Хотя, давайте по факту, покраснела она не от холода. — И одеколон у меня самый обычный. Между прочим, ты дарила. Ах-х, так это твой коварный план! — ударяю себя по коленке и смотрю на нее прищуренным взглядом. — Специально подсунула мне такой аромат, чтобы потом хоть как-то оправдать свои шаловливые порывы. Нехорошо так поступать с друзьями. Её, как и меня, в общем-то, покоробило от такого заявления. — Друзьями? — левая бровь Алисы ползет все выше и выше, а пышная из-за зимних одеяний фигура угрожающе нависает надо мной. — Вот когда я готова придти к тебе на помощь в трудную минуту, тогда мы друзья. Когда я готова выслушать тебя и дать совет, тогда мы друзья. Когда я готова потратить на тебя драгоценные выходные, вот тогда мы друзья. Но когда мы начинаем заводить отношения с левыми людьми, лишь бы забыть друг друга… Когда мы засыпаем в кровати без всего, включая одежду и чувство стыда… Когда мы целуемся и обжимаемся в клубе, испытывая все оттенки физического влечения друг к другу… — Боже я понял, задел больную рану. Я просто хотел пошутить. Вообще, дружба — это самое великое на свете явление… — И самое противоречивое. Только подумай: мы сможем быть передрузьями, можем — любовниками, а можем вообще и теми, и теми одновременно, но только одними лишь друзьями — ни за что, — могу поклясться, что на долю секунды в её взгляде вспыхивает пламя Сойки-Пересмешницы. Я размышляю над словами Алисы и понимаю, что это действительно так. Легче вообще не видеть друг друга, чем прятать свои истинные чувства под заезженным, но всё же не оцененным по мере всей глубины понятием «просто друзья». Она накручивает кончики волос на палец, смотрит на луну и вдруг спрашивает: — Ты помнишь, как мы познакомились? И даже не смотрит в мою сторону. Я отдалённо понимаю, к чему ведёт этот разговор. Честность может запросто испортить вечер, но недоговорённость — целую жизнь. Однако мне не хочется выяснять отношения прямо сейчас. — Конечно, — улыбаюсь. — Именно на этой карусели. Три года назад. Ты шла со школы, злая, но жутко привлекательная, как сейчас помню: кудрявые белокурые волосы, заплетённые в высокий хвост, чёрная юбка-солнце, красиво подчеркивавшая талию, и красная блузка с длинным воротом, при контрасте с которой серые глаза показались мне намного выразительнее. Кинула рюкзак на соседнее сидение и даже не заметила, что оно уже было занято. Мной, — приподнимаю бровь, на что она склоняет голову и снова отводит взгляд. С тяжелым вздохом я продолжаю ее заговаривать и успокаивать, хотя уже заранее знаю, что напрасно. — Уже тогда вредная была. Казалось бы, пятнадцать лет, девчонки в этом возрасте романчики читают и стишочки сочиняют про любовь, а эта — права качала. — Ты поосторожнее, — она сощуривает взгляд и угрожающе показывает мне кулак. Но я уже говорил, что мне всегда есть, что ответить. — Вот если бы я был поосторожнее, то мы с тобой сейчас не сидели тут и не обнимались, — наклоняюсь к ней с легкой улыбочкой и целую красный кончик носа. А вот он уже замерз. — Пойдем? Холодает уже. Она соскакивает с качели и ждет, пока я последую за ней. Чувствую, что ответственность за продолжение разговора лежит на мне, отчего обреченно вздыхаю и выпаливаю все, что должен сказать. Но для начала придется выложить козыри. — В отличие от тебя, подростка, я, уже достаточно взрослый дядя, был более приземлённых принципов и взглядов на жизнь. Девятнадцать лет, а мозгов нет, как известно, — с опаской смотрю на Алису, притихшую и задумчивую. Срочно нужно исправлять положение. — Может, именно поэтому даже разница в четыре года особо не ощущалась. Мало кто просто так заговорил бы со взрослым парнем, но ты даже не дернулась, когда я обратился к тебе. — Да я помню все прекрасно, зачем ты все мне пересказываешь, — она бурчит это тихо, но по торопливости её речи мне становится понятно: что было потом, она тоже прекрасно помнит. Она заворачивает в сторону родительского дома. Я чувствую беспомощность, когда понимаю, что вечер может закончиться вот так вот. Начинаю даже злится. Целый год её не видеть, и вот так вот разойтись? Она погружается ногами в снег, когда пытается вырвать свою руку из моих пальцев. — Я был идиотом, признаю, — приходится повышать голос, потому что она вдруг вырывается и отходит подальше. — Был? — Алиса приподнимает бровь и кривит губы в недоусмешке: в последнюю секунду взволнованное лицо искажается. — Да, был. Сейчас я всё понимаю, и мне стыдно. Но ты даже меня выслушать не хочешь. Раньше она бы просто убежала, но сейчас стоит и смотрит на меня с вызовом. В ней столько силы, о которой она узнает только сейчас и которую боится до чертиков. Ровно настолько, насколько она может любить — ее юное сердце способно ненавидеть. Она сгорает вместе с чувствами, но зачем-то прячет их под семью замками. Страшно подумать даже о том, что одна из причин — это я. Хотя, глупо надеяться на обратное. Какой бы она ни была смышленой для своих лет, её психика не была готова ко встрече со мной. Ей было пятнадцать, а мне девятнадцать. Первая любовь, которая обернулась для девчонки большим испытанием. Запретный плод сладок, как известно. Вот и я, болван, не справился с послевкусием, которое оставалось в виде азарта после всех приключений и пряток от взрослых. Сначала это и была игра, которую мы приняли на добровольных началах. Мне было приятно осознавать, что я первый, перед кем она раскрывалась, как девушка и, что важнее, как женщина. Ей тоже это нравилось, поэтому первый наш поцелуй был обжигающим и доводил до исступления. Когда ей исполнилось шестнадцать, я вдруг понял, что все сместилось с привычного положения. Каждый день я наблюдал за ростом ее уверенности в себе. Она буквально расцветала на моих глазах. Я все больше стал любоваться ее грацией, храбростью, умом и целеустремленностью. В день нашего знакомства она бесилась на отца за то, что тот приказал ей надевать в школу юбку, как это требовалось уставом учебного заведения. Привыкшая к джинсам и брюкам, Алиса чувствовала себя глупо и нелепо. Всего один комплимент от меня в адрес её внешнего вида заставил девушку перемениться во мнении. Она охотнее стала надевать школьную форму, все чаще стала обновлять кофточки и блузки и хвастаться ими передо мной. Может, уже тогда я должен был понять, к чему приведет эта заинтересованность. Хотя бы на секунду предположить… Она быстро прикипела ко мне и, как ни странно, совершенно полностью доверилась. Я не смог оценить её чувств с самого начала, а когда понял, что зашёл слишком далеко, катастрофы невозможно было избежать. Я влюбился в эту девочку, как не влюблялся ни в кого. В свои двадцать лет я целовал шестнадцатилетнюю девчонку и сходил с ума, впечатлялся ее богатом внутренним миром и удивительным отношением к жизни, чего до сих пор не наблюдал в ровесницах. Люди все больше наседали на нас, осуждали и обвиняли непонятно в чём. Может, и были правы на мой счёт, но незаслуженно считали её — разгульной. Алиса была из тех немногих людей, кто отдает себя полностью всем чувствам, которые приходится испытывать. Она избирательна в людях до сих пор, что уж говорить, и далеко не всякого способна подпустить к себе так близко. Она мне не просто так доверяла, а я этого не осознавал, болван. Держался от нее на таком расстоянии, на котором только мог. Она стала все больше зависеть от меня, была чересчур ласковой и требовательной, когда мы оставались наедине. Последние извилины в моем мозге зашевелились, я стал держаться на расстоянии. Пока не взорвался одним вечером. Но и она хороша, подстроила все так, чтобы у меня и выбора не осталось. Её стоны до сих пор снятся мне… А от одного лишь упоминания о той, первой, ночи бросает в дрожь. Я испугался, когда увидел выражение ее лица после того, как адреналин в крови стих и рассудок вернулся на место. Вся абсурдность произошедшего напугала нас обоих, только вот она вдовесок, как губка, впитала в себя мою реакцию. Это кольнуло необузданное самолюбие подростка, а меня заставило переосмыслить наши отношения. Переломным моментом стало то, что об этой ночи узнала ее старшая сестра. С таким характером и мужика рядом не надо. Мне прилетело в нос, в челюсть, а потом и в пах. Она велела нам разорвать все связи друг с другом и в ярости покинула мою квартиру. Лицо Алисы в ту же секунду скривилось, слезы потекли по щекам, и она направилась ко мне за поддержкой. Сердце кровью обливалось, но я отогнал её и сам ни на шутку разозлился. — Тьфу! — сказал я, отпечатав этот незримый плевок на ее лице, выражение которого тут же переменилось. — Доигрались. Так и думал, что надо все это прекращать. Да не реви ты! Права сестра твоя, я тоже думал, что ты умная девочка. Оказывается, такая же, как и все, ветреная и легкодоступная. Сказанного уже нельзя было вернуть, хоть я и жалел до боли в зубах. Она только сжала кулаки и побледнела, но несмотря на это голос звучал твёрдо. Она просто хотела удостовериться. — Ты все это время смотрел мне в глаза и врал, что любишь? — Всё это было просто лишь влечением. Нам нельзя быть вместе, поэтому и тянет друг к другу. Как у Онегина и Татьяны, как у Печорина и Веры, да хоть у Ромео и Джульетты. Ты же любишь адреналин, а я человек азартный. И она ушла. А я всю ночь кусал локти и материл себя последними словами. Я ведь злился на неё и на себя из-за глупого, нелепого факта: она была настолько хороша, что чувства срывали голову. Злился потому, что привык к ней и вопреки всем условностям и законам морали хотел обладать ей полностью. Но реальность редко совпадает с нашими самыми смелыми и по истине безумными желаниями. На следующую ночь, в канун её семнадцатилетия, я пригласил именинницу в клуб, предварительно сделав ей фальшивые документы. Написал сообщение и понадеялся на расположение Алисы. Она пришла, а я не собирался вставать на колени и извиняться. Мы также стояли у сцены на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Люди ждали начала концерта и не обращали на нашу драму внимание. Она слушала каждое мое слово, а я помимо всего прочего разглядывал её. Всего за один день она переменилась. Я не мог увидеть в ней былую игривость и доверчивость. Мягкость сменилась строгой дисциплинированностью и сдержанностью. Я уже и надеяться не мог на то, что она примет условия сделки. — Я вчера погорячился и наговорил лишнего. Думал…надо все прекращать, пока совсем глупостей не наделали. Ты для меня на самом деле многое значишь. Раз уж ты пришла сюда несмотря ни на что, осмелюсь предположить, что эти чувства взаимны, — на мою торжественную речь она лишь поморщила нос. — Предлагаю сделку. Весь будущий год мы будем держаться друг от друга на расстоянии. Скажем так, сделаем плод нашей любви полностью запретным, чтобы понять, насколько вообще мы привязаны. Мы не имеем права обнимать и целовать друг друга. Тот, кто нарушит запрет, проиграет. — И что с ним будет? — А что, уже планируешь проиграть? — я сказал это лишь потому, что не мог определиться с наказанием. Но всё оказалось куда проще. — Мы с тобой азартные люди, проигрыш для нас невыносим. Чисто из вредности мы оба не должны допустить осечек. А суть сделки главным образом заключается в том, чтобы разобраться в своих чувствах. Ровно через год встретимся на этом же месте. Ровно в полночь, когда тебе исполнится восемнадцать, ты сможешь меня обнять, если захочешь. — А если не захочу? — Исключено, — я выпалил это слово на автомате, а потом задумался. — Хотя, если так случится, ты дашь мне знать, и я отнесусь с полным пониманием к твоему выбору. Единственное, что я позволил себе, это поздравить ее с именинами, коснувшись губами ямочки на левой щеке Меня одно сейчас успокаивает: она все же позволила себя обнять сегодня. А сейчас я обескуражен той самой сдержанностью, словно мы продолжаем прошлогодний разговор. Она держит руки сцепленными впереди себя и ждет каких-то решений от меня. Если бы я тогда думал, что говорю, если бы сбавил обороты и развивал наши отношения с умом, если бы только знал и понимал всё то, что дошло до меня только сейчас, ей бы не пришлось переворачивать свою жизнь с ног на голову. И даже спустя столько неприятностей, что я причинил ей, она доверяет мне. Не хочет, боится, но доверяет. Болван. Снова злюсь на себя и понимаю, что больше всего хочу сейчас достучаться до нее, до той девочки, которую я знал когда-то, объясниться перед ней, извиниться. Наконец, перешагнуть все барьеры. Но вместо этого я подлетаю к ней на крыльях неадекватности, подхватываю на руки и перебрасываю через плечо. Она молчит первое время, но когда я с разбега бросаюсь в сугроб снега, визжит на меня и покрывает трехэтажным матом. В общем, если обратиться к цензуре, то она молча упала. Я раскидываю руки и ноги в стороны и жду, когда она успокоится. Лишь высказав всё, что думает обо мне, она шумно вздыхает и следует моему примеру. Мы молча разметаем снег вокруг и зарываем друг друга. Я даже не успеваю понять, в какой момент игра перерастает в самую настоящую борьбу, она вдруг наваливается на меня в пышном рассыпчатом облаке снега, хватает замерзшими ладонями мое лицо, хмурит брови и зло бормочет: — Всю душу вытряс, ненормальный, сколько ж можно, — смотрит мне в глаза минуту, и когда я уже хочу возразить, вдруг впивается в мои губы с невообразимой силой. Два психа лежат в час ночи посреди улицы, на обочине, в сугробе, и ругаются сквозь поцелуй. Я бы побрезговал мимо таких проходить. Но самое забавное, я чувствую себя прекрасно. Когда она начинает стучать зубами (хотя мне лично очень жарко и уютно лежать под ней), я поднимаюсь на ноги и тяну её за собой. — Пошли ко мне, отогреемся. — Нет, лучше ко мне. Я одна дома. Моих еще дня два не будет, уехали на презентацию новой продукции, — она сметает ладошкой снег с нас обоих, и я понимаю, что не до конца заслужил ее прощения. И какая же она прошаренная: дает волю чувствам и подпускает меня к себе, но ровно до запретной линии. Обожглась однажды, а теперь обдумывает каждый шаг. Она ведь понимает, что в собственном доме не сможет наделать глупостей, да и я вряд ли смогу к ней приставать под взглядами родителей с портретов. Я соглашаюсь на чай просто потому, что сегодня день, который просто нельзя проводить в одиночестве. Всё-таки, совершеннолетие — это особенное событие в жизни каждого человека. Настолько особенное, что я свой восемнадцатый день рождения вообще не помню… Значит, было круто. *** Я бывал здесь всего один раз, и то недолго. Выперли всем семейством. С тех пор в квартире обновили интерьер, и теперь вместо холодного минимализма я оказываюсь в просторах скандинавии. Полагаю, в характерах этой семьи за год многое изменилось… Сейчас, когда нам никто не мешает, я спокойно могу пребывать на её территории. И вот что интересно: на собственной кухне Алиса ведет себя как гость, в то время как я, абсолютно не стесняясь, разглядываю белые стены, синие элементы декора в виде вазочек, картин и керамического кота с поднятой вверх лапкой. Магниты на холодильнике с изображениями главных достопримечательностей посещенных городов облепили почти всю дверцу. Родители так много разъезжают с презентациями своей косметики, что, кажется, увидели воочию большую часть страны. Алиса следит за мной, сгорбившись на стуле по противоположную сторону стола, и нервно размешивает сахар. Только вот чай с сахаром она не пьет. Спешу ей об этом напомнить. Она только моргает пару раз и пожимает плечами, пододвигая кружку ко мне. Едва не закатываю глаза. Перехватываю ее запястье, но она вдруг краснеет и отстраняется, прикусывая губу. Да уж, в прошлый раз она была намного смелее, чем сейчас. — У вас есть коньяк? — наглость мое всё. Она даже встрепенулась от вопроса. — Нет, папа не пьет… Только мама держит вино на всякий случай. — Например, на твой день рождения?.. — приподнимаю уголок губ и склоняю голову вправо. Она взвешивает все «за» и «против», после чего уходит в родительскую спальню за запасами. *** Знаете, я все не могу отделаться от очередного навязчивого ощущения, которое является всякий раз, когда я смотрю на такую неё: дикую и сдерживающуюся. Жизнь для нее игра, боевик, детектив с элементами хоррора, ей все время кажется, что реальность полна опасностей и каждый готов покуситься на неё. Меня эта драматичность кажется забавной, но я совру, если скажу, что не люблю это в ней больше всего. Стараясь казаться сильной и независимой, она лишь еще больше подчеркивает вторую сторону своей личности: незащищённую натуру, которая нуждается в полном понимании. После второго бокала она краснеет, как помидорка, и я понимаю: поспела. Мы смеемся, как ненормальные, но я четко ощущаю короткие взгляды на себе. Она вздрагивает от внезапных касаний и покрывается мелкой дрожью всякой раз, когда я возвышаюсь над ней, чтобы разлить вино по бокалам. Да и я сам, вконец расслабленный алкоголем, уже по-другому смотрю на неё со стороны. Она переоделась в розовое платье на бретельках, которое свободно сидит на фигуре, разве что большая часть ткани собралась на полной груди. Если я сейчас просто так встану и подойду к ней, та завизжит. Ещё чего доброго по голове бутылкой огреет. А мне такой дорогой и качественный продукт просто-напросто жалко портить. И, нет, я не про мозги. Она ловит на себе мой заинтересованный взгляд и нервно сглатывает, задерживая у губ виноградинку. Вроде бы, всё тот же взгляд козочки, только она уже не вредная, а покорная. С легкой улыбкой я кивком показываю в сторону чайника. — Заваришь мне кофе? Она неуклюже подходит к настенной тумбе и приподнимается на носочки, чтобы достать баночку с молотым быстрорастворимым кофе. Я такую гадость никогда не любил, но ей об этом знать не обязательно. Банка падает на столешницу, когда я подкрадываюсь к Алисе и кладу ладони на ее плечи. Судорожным вздохом она отзывается на то, как я придавливаю её своим тазом к тумбе. Ощущение того, как под пальцами трещит вся сноровка, весь самоконтроль и напускная смелость этой особы, заставляет меня улыбаться. Губами ласкаю нежную шею и обнимаю за талию, сжимая кулаками тонкую ткань платья. Она закрывает глаза и прижимается затылком к моему плечу, прерывисто дышит через приоткрытый рот. — А ведь обещал не приставать. — А это не я, это все Брунелло. — Хорошо, когда есть на кого свалить, да? — она усмехается, удерживая мои руки на месте. С тяжелым вздохом целую ее плечо, с которого элегантно съехала бретелька, и поворачиваю девушку к себе лицом. Опущенные ресницы дрожат, когда я беру ее запястье, подношу к кубам и нежно прикасаюсь. — Клянусь, я очень сожалею о тех словах, — не отрываю взгляда от серых глаз, которые она тут же отводит в сторону, неловко отсмеиваясь и пытаясь убрать руки. — Я тебе верю… — Нет, ты не веришь! Она чувствует, что я замираю, и медленно поднимает голову. Пьяные зрачки увеличились так, будто серебро поглотили черные дыры. Целую ее в нос, глажу спутанные волосы и радуюсь, наконец, законному обладанию своими чувствами. Алиса обнимает меня за шею и прижимается головой к груди. — Да верю я, сколько раз говорить. Только не смотри на меня так… — последние слова она едва шепчет. — Как?.. — Так, будто я единственное твоё сокровище, — она поджимает губы, и вновь наши взгляды пересекаются. — Ты так смотрел год назад. Сначала признался в любви, а потом очень сильно обидел. Такому взгляду трудно не поверить, но потом очень страшно и больно разочаровываться. Теперь уже мне хочется отвернуться. Смелость возвращается ровно на минуту и тут же улетучивается, стоит мне подхватить Алису за бедра и усадить на тумбу. Кухня, конечно, красивая и удобная, но слишком маленькая. Так что, когда девушка взмахивает рукой от неожиданности, синий керамический кот начинает лететь на пол. К счастью, я вовремя ловлю его. Меня тут же заключают в объятия и благодарят от всей души. Я смотрю на ее будоражность и пытаюсь понять, как поступить дальше. Оставить всё, как есть, или снова попытаться извиниться? Но только я начинаю говорить, она вдруг кладет пальцы на мои губы и улыбается. — Да помолчи ты, сколько ж можно, — она наклоняется и целует линию подбородка. — Давай потом об этом, ночь такая хорошая. Раз уж хочет — пусть получит. Собираюсь вернуться за стол, но она вдруг сжимает меня своими бедрами и целует. Это что, получается, букет Брунелло полностью раскрылся и ударил ей в голову? Весьма вовремя. Круговорот безумия схватывает мысли, и мы оба теряем контроль над собой. Моя левая ладонь пробирается под платье, которое приподнялось до живота. Алиса разводит колени в стороны и подставляет под горячие поцелуи шею. Её тело непроизвольно вздрагивает и вжимается в меня, когда я касаюсь пальцами внутренней стороны бедра и подбираюсь к нежной складке. Выгибая спину, она ластится, подгоняя меня все ближе к самому разгоряченному участку тела, но стоит мне дотронуться до ткани трусиков, как она тут же отталкивает. Взгляд проясняется, и она спешит соскочить на пол. В моей голове проносится мысль: решила так мне отомстить? Но после следующей фразы всё опасения тут же испаряются: — В мою комнату, живо. Куда идти — ты знаешь, — она поправляет влажные от пота волосы, одергивает платье и ловит мой красноречивый взгляд. — Что? Думаешь легко настроиться, когда на тебя предки со стены смотрят? Слежу за ее пальцем, который указывает на портреты родителей, висящие над столом, и смеюсь. За переменами ее настроения не успеваешь. *** Опускаюсь в плетенное кресло у кровати. Голубые пастельные тона окружают все пространство, создавая ощущение легкости и мечтательности. Снова противоречие. Она закрывает за собой дверь и медленно поворачивается ко мне лицом. Вот та Алиса, которую я знаю. Уверенной походкой она направляется к прикроватной тумбе и кладет на нее ключ. — Это на случай, если ты захочешь уйти. Держать не буду, и провожать тоже, — пожимает плечами и усаживается на край рабочего стола. По моему лицу разливается томная улыбка. «Я» и «уйти» после сцены на кухне? — Вижу, тема со столешницей тебя очень впечатлила, — оглядываю ее с ног до головы, в очередной раз отмечая то, как она хороша. Мы так и играем в гляделки, пока я не направляюсь к ней. Алиса отводит голову в сторону, так что спутанные волосы висят в воздухе. Снимаю с ее запястья резинку и собираю высокий хвост. — Так ты выглядишь совсем, как взрослая, роковая женщина. — Тебя все ещё смущает мой возраст? — она хихикает и притягивает меня к себе за ворот футболки. Ловко берется за ее края и тянет вверх. — Успокойся, дед, мне уже есть восемнадцать. Пока она с восторгом разглядывает рельефы моего оголенного тела, я снимаю с неё платье и бросаю его на стул. Что и требовалось доказать: вся игривость сходит на нет, стоит мне только посмотреть ей в глаза. Она тяжело дышит и все её тело начинает дрожать, когда я вплотную становлюсь перед ней. Мы будто наэлектризовали воздух, и нам достаточно одного только касания, чтобы все вокруг взорвалось. Рядом со мной она словно становится птицей в клетке, из которой невозможно сбежать. Выключаю свет настольной лампы, погружая нас в полумрак. За моей спиной работает лишь одинокий настенный светильник. Тени красиво играются на белой коже, и сердце в груди замирает в предвкушении. Во взгляде застывает настороженный интерес и ожидание, она будто боится пошевелиться. Руки робко приобнимают меня за плечи, когда я растегиваю бюстгальтер и стягиваю вниз его лямки. Красивые округлые груди тут же покрываются мурашками. Мне хочется больше касаний, поэтому я скольжу губами от шеи вниз к бордовому ореолу. Ее тело словно немеет, она судорожно усмехается, повисая на мне. Я осторожно кусаю нежную кожу, сразу же целуя в знак примирения. Только шумное дыхание выдаёт чувства девушки. Удерживаю ее за бедра и пододвигаю ближе к краю стола. Она с интересом разглядывает меня, и щеки покрываются густым румянцем. Взгляд серых глаз сверкает в темноте, когда она протягивает ноги ко мне и заключает в плотный замок. Алиса пытается руководить мной, но я дразнюсь, удерживая власть в своих руках. Достаточно только завладеть её губами, и она мгновенно тает, забывая о своих намерениях. Когда на лице появляется выражение нетерпения, позволяю ей расслабить ноги. Она тут же разводит в стороны колени и вновь пытается завладеть мной. Но я снова целую ее, перенимая доминантную роль на себя. Исследую ее тело, ощущая под пальцами крепкие напряженные мышцы. Она вдруг толкает меня в сторону кровати, и я не замечаю, как падаю на мягкую постель. Свет лампы оттеняет ее лицо, но я вижу горящий взгляд. Высокая фигура возвышается надо мной. Такая хрупкая… и такая сильная одновременно. Тяну ее за руки к себе на колени. Она не спешит целовать и касаться меня, лишь плавно садится на живот и горячим дыханием проводит дорожку от губ к груди. Не могу перестать любоваться женственностью и утонченностью, с которой она выгибает спину. В конце концов, Алиса прикусывает нижнюю губу, упирается ладонями в мои плечи и приподнимается. Серые глаза полностью заняты мной, я снова вижу в них пламя пересмешницы. Не отводя взгляда, она поддается тазом назад и с судорожным вздохом опускается на меня. Невольно реагирую на проникновение, подрываясь на месте и полностью оказываясь в ней. Я чувствую глубину ее тела, когда она выпрямляется и снова опускается. Я хочу направить ее, но чувствую, что если позволю овладеть собой, она поймет, что значит для меня. Все, что я могу себе позволить — это положить ладони на ее бедра и сжать их пальцами. Смотрю ей в глаза и пропадаю. Передо мной не самоуверенная пылкая девчонка, какой она была в самую первую нашу ночь. Я вижу смелую, женственную и хрупкую девушку. В порыве внезапной нежности я приподнимаюсь, чтобы убрать с румяных щек волосы и поцеловать приоткрытые губы. Она прижимается ко мне грудью и отвечает на ласку. В эту секунду я осознаю, что мы созрели для своих чувств. Она реагирует на каждое мое движение, подставляет под поцелуи шею и проникновенно смотрит. Я осторожно укладываю ее на спину, каждой частичкой души ощущая ее присутствие и тепло. Мы чувствуем друг друга, все, что происходит — отдается отголосками в груди и вырывается унисонными стонами. Каждый ее звук, каждое касание, я все впитываю в себя и отдаю взамен власть, чувство опоры. Я вдруг вспоминаю про татуировку, про которую она говорила в клубе. Кривыми чернилами под левой грудью выведена строка из «Гранатового браслета», которую она почему-то так сильно любила и перечитывала мне раз за разом, лежа на моих коленях под тенью берез. Каждое слово отдается колющей болью где-то в груди, и я прикладываю к ним свои горячие губы. «Подумай обо мне, и я буду с тобой, потому что мы с тобой любили друг друга только одно мгновение, но навеки». Мы заключаем наши руки в плотный замок, теряя всякий контроль, и сливаемся воедино. Мысли схватывает туман, в комнате словно поднимается пар от наших разгоряченных тел. Я снова смотрю на нее и понимаю, как мне хорошо с ней. Алиса зарывается пальцами в мои волосы, с придыханием и протяжным стоном шепчет мое имя, выгибаясь и оказываясь все ближе ко мне. Этого достаточно, чтобы заставить меня сойти с ума окончательно. Она словно сжимает меня изнутри в момент кульминации, а я не могу перестать целовать ее и впитывать каждую секунду фейерверка. Тени расползаются, когда я вижу рассеянный взгляд под собой. Она поддается моим поцелуям, легко улыбаясь и судорожно выдыхая. Все еще погруженный в нее всем своим нутром, я наслаждаюсь секундами покоя и абсолютного ощущения себя целым рядом с ней, как вдруг, Алиса, вся дрожащая и исступленная, спрашивает: — Ты ведь меня любишь, да? Я ничего не отвечаю, просто смеюсь и утыкаюсь носом в лажбинку. Ее тело постепенно расслабляется, пока я обвожу кривоватые буквы татуировки, и только руки накручивают мои волосы на палец. Лишь потому, что вопрос не риторический и очень важен для нее, я отвечаю, ничуть не лукавя: — Это слово слишком маленькое для того, чтобы вместить в себя все чувства, которые я к тебе испытываю, Алиса. Я предпочел бы сказать, что я тебя обожаю. Нежно целую ее грудь, не отводя глаз. Она улыбается, отставляя мои волосы в покое. Вдруг понимаю, что еще хочу ей сказать. — С днем рождения. Надеюсь, подарок в виде меня тебе пришелся по душе. Алиса усмехается на долю секунды и в очередной раз настойчиво целует меня. Я чувствую, как пламенная волна возбуждения и вожделения снова сносит весь наш с ней рассудок к чертям, с еще большей силой овладевая ей целиком. *** Время близится к утру. Шестой час, и, если учесть, что заснули мы часа два назад, пробуждение это неожиданное. Алиса тянет меня за ногу, а в свободной руке держит…сковородку. Я подскакиваю на месте и пугаюсь огромных глаз с две пуговицы. — Алиса, если ты вдруг пришла в себя, протрезвела и хочешь знать, что я тут делаю, то мы… — Замолчи и перестань дурачиться, нас взломать пытаются! Я лишь скептическим взглядом одариваю ее. — И, видимо, ты не протрезвела. Ауч! — она бесится и ударяет кухонным прибором по колену. Моему колену! — Встань и посмотри, кто там. Мне страшно. А мне теперь еще и больно. Несмотря на то, что ее пугают мельчайшие шорохи собственных шагов, она идет впереди и размахивает сковородой с антипригарным покрытием. Сначала хочу отобрать ее от греха подальше, но все же на секунду допускаю возможность появления грабителей. Ну, к примеру, если б я увидел ненормальную девчонку с такой вещью в руках, я бы не раздумывая развернулся и ушел. К соседней замочной скважине. У самой двери я останавливаюсь и прислушиваюсь. Достаточно много голосов по ту сторону, и замок словно заело. Неужели кто-то действительно решил пробраться сюда именно сегодня? Прячу Алиса за своей спиной и уже хочу подглянуть в глазок, как вдруг… — О, отъело замок. Давно надо его уже поменять… Мам, пап, да чего вы переживаете, Алиска спит, как убитая, наверняка ее всю ночь поздравляли, и она сейчас в отрубе до обеда. Так что она даже нашего появления не заметит… Даже не знаю, что в данной ситуации забавнее: то, что опасения семьи оправдались, или то, что оправдались мои опасения. Хотя нет, погодите-ка, есть кое-что, кроющее все это. Младшая дочь стоит в нижнем белье, прикрытым только легким халатиком, со сковородой в руках, а перед ней в трусах красуется парень. И не будем забывать, что парень этот внесен в черный список постояльцев данной квартиры. Алиса охает в ужасе, и я спиной чувствую, как она прикрывается халатом. Раз уж мне терять нечего, я беру у нее сковороду и прикрываю трусы в сердечки. Надо сказать, что у нас с Алисиным папой размеры совпадают. Надо бы вспомнить, чему меня мама учила. — Здравствуйте! И это все, что я знаю из правил этикета. Может, поэтому все трое так на меня накинулись? Алиса помнит, чем закончилась встреча с одним только членом семьи в прошлый раз, просчитала все нюансы встречи еще и с родителями, и быстренько развела нас по разным углам. Уже предчувствуя долгий, серьёзный разговор, я отпросился в комнату, чтобы одеться. Алиса уходит за мной, и когда мы останемся вдвоем, в ужасе хватается за голову. — Что же будет сейчас… Я думала, они забыли про мой день рождения… — Так, — я натягиваю на нее платье, а на себя футболку, после чего обнимаю и серьезно говорю: — Эти люди больше всего на свете переживают за тебя. Так что, забыть они точно не могли. И сейчас все твои аргументы насчет твоей зрелости, самостоятельности и независимости будут отвергаться. Потому что они за тебя переживают и боятся, что ты натворишь глупостей. Я им не понравился с самого начала, возможно, меня даже кастрируют. Но это все не должно помешать нам. — О, конечно, — она сверкает взглядом в темноте, нервно посмеиваясь. — Кастрация — это же такое приятное зрелище, обожаю. — Глумись, девочка, глумись. Вот теперь пришло время ответить и за свой нрав, и за свои поступки, и за свои слова. — А с каких это пор я должна отвечать за тебя? — А с тех самых, как приперлась в тот парк, кинула в меня свой рюкзак и сказала, что у меня кишка тонка возразить собственным родителям. — Ты сказал, что глупо психовать из-за какой-то юбки! А для меня это было важно, и я в отличие от тебя могла родителям возразить. — Вот видишь, — я вздыхаю и потираю лоб. — Мы даже сейчас ругаемся. Наше знакомство началось со споров, с тех пор и мучаемся. Идем, заседание суда уже началось, нас заждался приговор. Она устало вздыхает, обнимая меня обеими руками. Очень боевой настрой, ага. Лучше б она все свое недавнее бунтарство в нужное русло направила… Я не гарантирую, что разговор с предками пройдет наилучшим образом и нам не прилетит, скорее всего, меня снова отлупят. Уже предвижу ругань, скандалы, санкции, пустые угрозы раз и навсегда нас разлучить. А, знаете, что, перебесятся. Ее семья хоть и самых честных правил, но даже такое легко прощается и принимается. Так что, я вообще не переживаю за последствия сегодняшнего вечера. Главное, спустя целый год терзаний, я наконец могу выйти в свет и поцеловать ее на глазах у всех без страха быть скрученным кем-то из взрослых. Хотя, конечно, делать этого сейчас при ее родителях я бы не стал… И все-таки, не прикопаешься теперь к нам с точки зрения закона. А мораль уже давно себя изжила. Счастье — вот истинная ценность. И пусть идут к черту те, кто посчитает иначе и попытается это исправить только потому, что «так правильней». Правильно — это держать ее за руку и ощущать тепло тонких пальцев, которые пытаются ущипнуть побольнее из-за приступа вредности. Правильно — это смотреть на нее, взбешенную, и спокойно предугадывать, в какой угол полетит любимая ваза. Правильно — это обнимать ее и видеть в усталом и тревожном лице выражение благодарности за поддержку и заботу. Правильно — это совместно брать на себя ответственность и в то же время бояться разговора с родителями после разгульной ночи. Правильно — это быть вместе, когда вы чувствуете, что иначе не можете. А неправильно — это слушать мнение окружающих, мыслить чужими мозгами и принимать решения людей, которые сами погрязли в вечной безрадостной рутине как раз из-за вот таких вот «правильностей». Каждый сам кузнец своего счастья. Теперь я это точно понимаю. Беру ее за руку и крепко сжимаю, улыбаясь своим мыслям. Она клонит голову вбок, сжимая губы в усмешке, отчего заветная ямочка красуется на щеке. — Струсил, да? Уже радуешься мысли о побеге? Я прекрасно знаю, что она выражает свои страхи через юмор. Поэтому спешу ее заверить: — Не-а, не дождешься. Ключ-то так и лежит на тумбочке. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но в итоге лишь улыбается, просто потому, что, наконец, верит. Вот это — правильно. И теперь я это понимаю.