Переубедить.

Его не стали стирать, ведь это жестоко, ведь это бесчеловечно. Хотя, он ведь не человек? Он робот. Он лишь шестерёнка в огромном механизме, маленькая шестерёнка которую можно легко заменить и ничего не изменится. Бессмысленное существование. Войд сидел на холодном облицованном полу, подогнув под себя ноги и бессмысленно прожигал взглядом совершенно белую стену. В комнате царила тишина, лишь бледные лампы накаливания раздражающе гудели действуя на мозг, но он привык к этому. Войд просто смирился со своим новым местом жительства. Его больше не напрягали белоснежные стены, скрежет белых ламп над головой, твёрдый холодный пол на котором приходилось проводить половину времени, даже жёсткая кровать и тонкая, словно паутина, простыня с одеялом больше не беспокоили своим неудобством Войда. Всё-таки это намного лучше, чем забыть всю собранную за жизнь информацию, растерять весь накопленный опыт и стать обычным водопроводчиком, чистить огромные канализационные трубы от едкой грязи. Единственные вещи которые он ценил и дорожил были: Верность Империи и полезная информация. К сожалению он лишился всего этого. Империя пала после жестокой революции, население Альт-Сити решило пойти против режима и стать «свободными». Ну, а главного противника революции посадили в тюрьму и лишили любого источника информации. Войд целыми днями сидит в четырёх стенах без окон и выходов наружу. Он не знает как сейчас выглядит город, что стало с верхами Империи и что вообще происходит вне белых стен. Единственное развлечение в его одиноком заточении был один человек… . На одной из стен появилась прямоугольная рамка в виде двери. Выделенный кусок стены отъехал назад, а затем вбок, за другую стену. В проходе появился Калеб— Сын разочаровавший отца. При виде Войда, его лицо скривилось от отвращения. Он явно не рад видеть своего «Отца». — И снова ты вернулся. Зачем ты постоянно сюда возвращаешься? — Войд продолжал сидеть на полу и прожигать глазами стену. — Я… э.— Этот вопрос немного смутил Калеба, ведь раньше Войд не интересовался подобным, да и разговор первым он не начинал. Но вправду, зачем он возвращается к Войду каждые несколько месяцев? Калеб сам не знает ответа на этот вопрос. Возможно, в его груди ещё теплится надежда на то, что Войд изменился, понял свою ошибку и будет сожалеть о содеянном. Даже после всей той боли, что Войд причинил ему, Калеб продолжал лелеять эту надежду, думал о том, как он бы весело проводил время с Инспектором, как они катались бы на велосипеде и т.п. Но, с каждым разом приходя в белую камеру он снова и снова разочаровывался и уходил весь в слезах. — Ладно, можешь не отвечать, я и так всё знаю.— Войд сверкнул ярко фиолетовыми глазами. — Ты, всё знаешь? Всё знаешь?! Да что ты можешь знать! — Калеба позабавило такое утверждение. — Как, как ты можешь знать обо всём? Ты никогда не узнаешь как мне было больно, когда ты бил меня за любую оплошность. Как ты заставлял меня стоять на коленях и извиняться: «О, дядя Войд, прошу, простите меня, я больше не буду!». Да?! После чего я получал очередной пинок в живот и мерзкие слова о том, что я ненужная сломанная шестерёнка которую можно в любой момент выкинуть. Мне было больно, мне было обидно. Ты никогда не говорил мне, что я хороший, что я молодец. Ты- Войд, называл меня лишь мусором, который тебе пришлось подобрать с улицы. Ведь тебе стало «Жалко» меня. Калеб перешёл на крик. В очередной раз ему не удалось сдержать эмоции. Он несколько лет держал их в себе, сглатывал боль вместе со слезами, пытаясь угодить «Великому Папочке». Но не в этот раз. Сейчас он свободный человек и никто не может указывать ему как себя вести. Теперь пришло время Калебу издеваться над Инспектором. Парень подошёл к сидящему Войду и резким движением руки схватил его за волосы, притянув к себе. — Я помню каждый нанесенный мне удар, сука. Я всё помню, каждую мелкую царапину на своём теле. Я страдал, я молил о пощаде, но ты был непоколебим. Ты просто игрался со мной как с беспомощной куклой.— Парень был в ярости. Он со всей силой приложил Войда головой к углу железной кровати. Откуда-то из-под тёмных полос появилась струя тёмно-бордовой крови. Инспектор никак не реагировал, он лишь продолжал безэмоционально прожигать взглядом лицо своего приёмного сына. Это безразличие только больше злило Калеба и на этот раз он со всей дури кинул мужчину в пол. Теперь уже из носа текла сладкая кровь. — Чего молчишь, Старик? Язык прикус… — Калеб заметил, что Инспектор старался подняться, но руки его судорожно дрожали. Парню нравилось наблюдать за тем, как мучился мужчина. Как он изнывал от боли, страдал, как тёмная струйка крови окропляла белоснежный пол камеры. Это доставляло истинное удовольствие, удовлетворение и эйфорию от происходящего. — О, что? Ты страдаешь, сладкий? Ты должен быть сильным, Калеб! — Очередной удар пришелся на спину Войда, после чего последовал странный щелчок. Неужели одним сильным ударом можно сломать кость позвоночника? Видимо Войд совсем уж растерял свою силу, за столько месяцев в белых стенах. — О, я вижу, что ты не такой уж и сильный. Ну чтож, я буду ломать тебя так же как и ты меня когда-то.

***

Следующие несколько часов прошли в ужасающих мучениях для Войда, и в сладостных наслаждениях для Калеба: Инспектор летал по комнате как попрыгунчик. С каждым разом у него оставалось всё меньше и меньше целых тканей и костей, но Войд так и не произнёс ни единого слова. Калеб же, не жалел сил, он вымещал всю злость, обиду, разочарование на размякшем теле приёмного отца. Парень пытался вытащить из него хоть единственное слово. Он кричал ему на ухо, требовал что-то сказать и сильно злился. Кровью были исписаны все белые поверхности комнаты и сами люди.

***

Спустя некоторое время Калеб сидел в луже чужой крови и пялился в стену. Рядом с ним сидел такой же измененный Войд, истекающий густой кровью. С половины его лица была содрана до мяса кожа. Один глаз лежал в его руке, а второй закатился за веко. Зубы были крепко сжаты из-за предсмертных конвульсий, после чего тело наконец полностью обмякло. Нижняя челюсть упала на грудь, а изо рта выпал розовый язык.