Снимки

      Пятый хлопал глазами, уставившись прямо в окно поезда метро. Взгляд стал мутным, противоречиво стеклянным, но он не смотрел на свое блеклое размытое отражение, жадно впиваясь взором куда глубже, дальше.       Кудрявые волосы, наполовину сокрытые шапкой бини; старая синяя олимпийка, худые ноги, обтянутые черными кожаными штанами, подтянутые икры ног.       Глаза расширяются, Пятый нервно облизывает губы, резко поднимая взгляд на чужое лицо.       Пирсинг на губе. Размазанная подводка — или может — тушь вокруг век, стекающая прямо до щёк, словно слезы. До обморока длинные ресницы. В трансе Пятый тянет руку вперёд, словно мог дотянуться, прикоснуться. Почувствовать чужую кожу под своими пальцами, узнать текстуру.       Вместе с этим поезд метро трогается, отправляясь со станции.       — С-стойте! — он дёргается, желая забежать, но уже поздно. Голос неожиданно ломается.       Около виска вскакивает вена, и Пятый чертыхается. Уехал. Пропал.       …А он даже не смог разглядеть цвет его глаз.

Неделя.

      Руки плавно, с любовной нежностью гладят глянцевую сторону недавно распечатанной фотографии. Слегка сжимают, будто бы пытаясь обнять человека, изображенного на ней.       Прикрепляют к доске. Пятый отходит на пару шагов назад, любуясь.       Множество снимков с разными локациями и местами в их городе: парк, популярный торговый центр, какое-то кафе, в которое Пятый входил тогда впервые. Один и тот же силуэт.       Иногда четкий, чаще всего размытый. Парень вздыхает — может, стоит стараться лучше?       Подойти ближе. Окликнуть, крича безликое, ужасно противное: «эй, ты!» и нерешительно опустить свою руку на чужое плечо. Посмотреть в глаза, прочесть чужие эмоции; впитать реакцию, как губка, упавшая в полное ведро воды. Забрать всё полностью, без остатка.       Неужели он просит слишком многого?..       Очередная вспышка злости. Гнев зарождается в груди, как лава из вулкана, вырываясь прямо наружу, начиная извергаться. Кулак врезается в стену. Пару фотографий медленно падают на пол.       В ушах звенит. Слишком сильно, слишком больно. Пятый корчится, сжимая челюсть до скрипа.       Становится даже как-то мерзко с самого себя, оттого же ещё более неловко. Принятие душа, думая о нем с самыми грязными фантазиями; готовка с мыслями о том, что он любит, понравилось бы ему, сказал бы он это, похвалил бы? Очередной дорогой костюм, очередное выключение света в коридоре, очередной уход на работу, сбегая из одинокой, наполненной давящей тишиной квартиры. И фото.       Тяжелые вздохи прерываются, парень выпрямляет спину, одаривая упавшие плавным лебедем снимки холодом. Встрепенается, приседая на корточки, аккуратно их поднимая.       Смотрит.       Кудрявые вихри не были спрятаны под шапку, а глаза, на сей раз аккуратно подведённые, светились радостью, не показывая той печали, которую Пятый видел впервые. Зеленые, с коричневой дымкой, словно психоделическая картинка изумрудного леса, созданная нейросетью.       В душе теплеет. На лице появляется маленькая ухмылка, парень встает с корточек, прикрепляя фото обратно к доске. Его любимый снимок — единственный, когда Пятому получилось заснять его так близко.       Злость, отвращение и вина пропадают, оставляя одно удовольствие, стекающее по стенкам его глупого тела. Он никогда не ощущал себя так хорошо. Довольный, Пятый собирается в город, спеша проехать по уже выученному наизусть маршруту, адрес которого давно отпечатался на сетчатке. Въелся под кожу; проник в мозг, как паразит.

Ведь, все-таки, зачем ненавидеть себя за то, что приносит тебе счастье?