Свидание

В кафе всегда слишком много людей, но Круст говорил, чем больше людей, тем меньше внимания человеку. А мне, к счастью, нужен ровно один. Который, как ни жаль, умеет привлечь внимание, как никто. Нет, Семён, ты лучше сиди. Что там я должен тебе сказать? Неважно. Важно, что хочу. Узнав про дядю, ты возненавидишь меня, но пока что… Пока что, ты восхищён мной, как наивное дитя супрегероем. Что ж ты такой торопливый, но медленный?! — Растяпа! — я не заметил, как этот крик вышел из моей головы в задрожавший воздух. Это же надо, уронить идеально готовую к твоему приходу кружку! И это при том, что времени у нас нет! Даже не пытайся оправдываться!.. Ладно. Ладно… Тише. Нас учили быть кирпичами. И понравился мне ты именно этой глупой неспособностью… — Так зачем ты меня звал, Слава? Ненавижу. Ненавижу, когда меня зовут именно так, сокращая ярость, точно не она одна согревает меня. Она. И ещё — ты. — Я хотел сказать тебе, что шанс ещё есть. Прежде, чем раскрыть свое дело, знай, что академия скрывает от нас больше, чем любой негодяй. — Это не без причины, — смущенно, но убеждённо. Он всегда считал себя недостойным, но вот академию превозносил до небес. И с какой стати?.. — Причина, Семён, есть у всего, допустим, даже у всего на свете, — и особенно у того, что вместо светлого нежного чувства, я испытываю одно только раздражение. Что это за свидание, что это за неуклюжесть, за наивность, за шевеление в его кармане… Что за шевеление у него в кармане?! Неважно. Пока что, неважно. — Но не всегда она хороша. Например, с одной стороны, в академии есть курсы, на которые нас не пустили из-за возраста. Но я все равно влез… — Слава! — ну кто научил тебя так краснеть, пугаться и кричать?! Разве это похоже на секретного агента? Впрочем… Это похоже на очень милого беспомощного хомячка, с которым весело играть. — Речь о курсах соблазнения, — понизив голос, промурлыкал я, и коснулся рукой в перчатке его щеки. Он окончательно вспыхнул, вытаращив на меня глаза. — Они нужны, чтобы победить врага без войны, и отнять у него нечто важное, — я привстал и взял его за подбородок. Ты ещё не мой враг, рыжее недоразумение. Но то важное, что я хочу у тебя забрать — самая глупая, самая нематериальная и бесполезная в мире вещь. — А нам-то это зачем? Мы правда ещё… Мы ещё и мальчики! — О-о… Ты думаешь, в преступном мире нет таких мужчин? — я был совсем близко к его лицу, видел, как дрожат светлые ресницы. И это — невозмутимость?.. Впрочем, моя улыбка не лучше. — Нас ведь и заподозрить сложнее… — совсем не в силах скрывать самодовольство, я томно прикрыл глаза. И зачем я его пугаю?.. — Истребитель понимает, что нельзя нас отправлять на такое! — он не выдержал и отпрянул. — Семён, прокричи это ещё громче, — удовлетворённо протянул я, опустившись на свое место. Если его исключат, он, конечно, будет расстроен, но, по крайней мере, он ничего не узнает. — Прости, но ты сам… Глупости рассказываешь, ещё хочешь, чтобы я засомневался в нем… Наверное, и второе такое же. Хотя, даже не говори. Нечего нам тут… — Согласен, давай сменим место. Второе, как я и сказал, совсем другой пример, и его я тебе обязан озвучить, — я буду ненавидеть себя, если не воспользуюсь таким аргументом. Это важно для Семена, а академии, которой ни к чему чувства — очевидно, плевать. Или они думают, что так лучше. — А как же задания? Мы не должны отвлекаться! — почти жалобно воскликнул он. — Поверь, это куда важнее. Я встал. Семён ещё очень крепко верит мне, пусть тени сомнений терзают его глаза. Неуверенно и неохотно он поплелся за мной. Я провел его за собой. Укромных мест в нашем мире потрясающе мало, особенно, когда тебе двенадцать лет. Что ж, вот площадка, пустая, каким-то чудом. — Сядь. Нет, не на перила, упадёшь. Вот, на ступени. Слушай… Тебе не понравится, — а может, потом ты станешь скакать до потолка от радости. — Так может не станешь?.. — Стану. Я не могу такое скрывать. Я скажу тебе, а ты попробуй, найди хорошую причину молчанию, — я вздохнул, чтобы взять себя в руки. — Знаешь, хороший агент никому просто так не верит, и все вызнает сам. Но я узнал о том, что тебе открою, почти случайно, — пока раскапывал другие секреты академии. Впрочем, нет, начало было шесть лет назад… — Твои родители не умерли. Он во все глаза уставился на меня, конечно же, широко открыв рот. — Про отца академия, может, и не знает много, они очень спешили. А вот мать у них. — У них?.. — в ужасе повторил Семён. — Лежит все шесть лет. — Замороженная?! — он вскочил. Фантазер… — Нет. В коме. — Ой… — и сел тут же обратно. Слезы в глазах. Прости, Растяпкин… — Но почему же они?! — Спроси у них, — слишком ядовито. Я знаю, я злюсь на них, не на тебя, но страшно-то именно тебе. — А… А папа? Ты сказал, о нем они могут не знать… — Он ушёл. Выбрался, и ушёл. Он вас бросил, там, на обломках машины, просто бросил, — то, чего я не умею контролировать до конца и по-настоящему: злость, ненависть, вскипающую внутри до необходимости свернуть шею. Мы так похожи, но почему тогда ты такой наивный и добрый?! — Ты врешь, Слава… — как-то очень для себя тихо ответил Семён. — Я был бы рад врать. Но я это видел своими глазами. Я это видел и в своей жизни… Не все отцы хорошие, Растяпкин, некоторые хотят только уйти и никогда не возвращаться, им нужен лишь шанс! — Но мой… — Тебе было шесть лет! — хотя, мне тоже было. Но как ясно я видел, кто любит, а кто врет. И как чётко понимал, что академия, идеальная правильная академия украла единственного, кому я не был безразличен. — Я не верю тебе, — секретные агенты, конечно, не плачут. Но брошенные дети, такие, как мы, могут. Я не прощу академию никогда… И не хочу, чтобы её прощал Семён! — Когда узнаешь правду, будет поздно, — мрачно выплюнул я, отвернувшись от него. Сколько же раз я должен был утешить его, но вместо этого втаптывал в грязь?.. — Слава… — как током по спине. Я злюсь. Но мне жаль. — Что мне по-твоему делать? Я поклялся защищать добро… А я поклялся сеять зло… Нам так не по пути, но я зачем-то хочу тебя взять с собой. — Найти, где добро обитает на самом деле. Реши для себя, не спрашивая никого. — А ты? — А я буду действовать, — и прежде, чем он что-то понял, я резко развернулся и бессовестно похитил самую глупую и самую бесполезную в мире вещь — поцелуй. И так же резко зашагал прочь, не в силах погасить улыбку от мыслей о том, как долго он будет стоять и пытаться понять, что произошло.