Между панельных домов

Привычный российский паттерн проваляться в луже рвоты и заесть на утро перегар подкисающим салатом Коля нарушает. Просыпается спустя пару часов после того, как только задремал на Сашкином плече в его тесной, даже не расправленной кровати, и сваливает по-тихому, прихватив со стола в зале пару мандаринок. Осторожно расталкивает Аню за плечо, чтобы та закрыла за ним дверь, и сбегает, позорно поджав хвост и даже не попрощавшись, не оставив ни записки, ни смски, ни скромного поцелуйчика в голову спящего Инупина. Домой, просто скорее домой. Благо что автобусы уже ходят, хоть и редко. Запрыгивает в первый же, который даже не доезжает до общаги, пустой, резко пахнущий соляркой и кислятиной, вылетает на повороте и доскальзывает по льду до самого крыльца. Общага встречает его неожиданной тишиной, и Коля, на всех парах мчащийся прочь от каравана нехороших мыслей, заплывает в родные коридоры. Зачем сбежал? Ясно, как надвигающийся первый день года: впереди наверняка ждут сложные разговоры о сложных разговорах, неловкие вопросы о том, зачем же Коля так смотрит на Аньку, на которую на деле и не смотрит, и ко всей этой кутерьме Хаджимаев пока не готов. Голову проветрить нужно, не первого января эти темы поднимать стоило бы. Да и, честно говоря, вообще бы не стоило, потому что не стоят они и гроша. Что там себе Сашка навыдумывал, Коля думал всю дорогу, но никаких оправданий внезапной просьбе Инупина не нашел. Мысленный крестик на руку – напомнить Инупину больше не пить на пустой желудок. Второй крестик – напомнить Инупину, что из всех детей семейства Инупиных Аня сдалась ему меньше всего на свете. Дурак. Харучевский, как и обещал, в комнату никого не притащил и сохранил все в относительной чистоте и привычном устоявшемся недопорядке. На полу у стола валяются бумажные салфетки и фантики от барбарисок, рядом – бутылка Нарзана. Сам же Харучевский обнаруживается, как и стоило ожидать, на постели у Коли, укутавшись в одеяло и широко разинув в сладком сне рот. Коля даже не удивляется, что бедное существо не доползло до собственной койки, учитывая, как гуляет Харучевский, но в постели у Санька – потрепанный, лохматый Ринат, заснувший прямо в очках. Все вопросы Коля оставит на потом. Осторожно снимает с Рината очки, зная, что тот вряд ли будет рад раздавить их во сне своим лицом, и, устало вздыхая, даже не переодеваясь в домашнее, заваливается на свою кровать рядом с Харучевским. Потому что вот так ему и пришлось привыкнуть – Сашу было элементарно не выгнать. Харучевский ворчит во сне и бормочет тихо над самым ухом, и Коля, уже прикрывая глаза, цокает. – Да подвинь свою жопу, – пихает он Санька, и Харучевский сквозь некрепкий сон накрывает его одеялом, ближе прижимаясь к стене. Коля хотел бы поворчать, пострадать, пожаловаться на то, как немил к нему белый свет, но недосып и толком не усвоившийся алкоголь валят с ног, и он засыпает – прямо так, рядом с Харучевским под одним одеялом и на одной подушке. И дни летят, как всегда бывало на каникулах, почти так же быстро, как заканчиваются денежки на потертой карте. С горем пополам Коля доживает до шестого числа, когда большая часть страны уже трезвеет, умудряется избегать неловких разговоров с Инупиным и в общем и целом возвращается к привычной жизни, разве что в калькуляторе стал зависать чаще, считая, на чем и сколько можно сэкономить. Новый год влетел в копейку за счет не самых предвиденных крупных расходов вроде поездки в Питер через неделю и билетов до Актобе на пару дней, так что, если Коля все считал верно, бюджет у него до ближайшей стипухи оставался крошечным – проще было бы разве что броситься под трамвай или сигануть с крыши общаги. А ведь еще и на сам Питер наскрести где-то нужно, не поедет же он туда за Инупинские деньги на Неве попрошайничать. Теоретически, если отказаться от энергетиков и сигарет, всяких там чипсов, которые вечно заказывает Харучевский со словами «я дома отдам» и за которые никогда не отдает, побанчить конспектами среди первогодок и вернуться к гаданиям особо наивным, всякой хиромантии во всех смыслах этого слова, то у Коли все еще был шанс не пасть жертвой голодной смерти уже к выходным. Выть хотелось до омерзения: трясет сначала деньгами, сорит, как Саша чипсами на его постель, а потом сидит и голову ломает, как бы не подохнуть. А с нового года еще и проезд обещал подорожать, не говоря уже о том, что живет Коля в стабильное время в стабильной стране, где растет все – от цен в магазинах до уровня преступности абсолютно любых масштабов, но никак не доходы, так что в ту же самую Пятерочку теперь он заходить боялся. Взял себе за принцип: или цены перестают расти, или Коля начинает воровать. Он человек простой. Когда-то, правда, у Коли все еще были мозги, и потому к основной сберовской карте он на всякий пожарный завел запасной райффайзен, куда скидывал гроши на потенциальную заветную однушку. Деньги на ней были неприкосновенны, а потому, хоть убейся, но за квартиру он заплатит. Отойдя от праздников, Коля снова залез на авито. Неудивительно, что выбор поприбавился, и в первый же вечер Коля списался с хозяином приличной квартиры недалеко от универского корпуса. Все, как и хотелось: светлая, маленькая, уютная, с базовой мебелью в виде раскидного диванчика, тумбочки да пары стульев за застеленным ажурной скатеркой круглым столом. Не хай-фай, но двадцать две плюс коммуналка – это двадцать две плюс коммуналка, относительно посильная ноша. С балконом, чтобы тешить себя влажными фантазиями. Никаких «сдаем только славянам» – главное, чтобы без детей и животных, а из детей и животных у Коли разве что Харучевский был, но его он с собой забирать из общаги не планировал. Харучевский, к слову, все дни дышал полной грудью – ровно до момента, когда под вечер седьмого числа вернулся Рустам. Уставший, но довольный, в первый же день наспех разобрал чемодан, раздав подарки от родителей соседям: накидал Сашке шерстяных носков на кровать, банку меда и будто нарочно безобразную футболку с солнцеликим верхом на медведе, специально купленную для него на Мартына Межлаука, вручил гостинцев Коле, дополнив все такими же носками, и, переругавшись с Ринатом на слабо понятном языке на тему родителей и его вечного нежелания с ними контактировать, передал ему сверток от мамы. Вскоре, вальяжно развалившись с чаем на кровати брата, он вдруг поднял вопрос, который мучил Колю все начало января. Пихнул ногой кресло, в котором Ринат катал в доту, согнувшись колесом и яростно щелкая мышкой, и важно отпил из кружки со сколом у самого дна. – Че у вас случилось? – не церемонясь, Рустам кивнул на Сашку. Харучевский нахмурился. – В смысле? – Я как приехал, вы так и не разговариваете, – заметил он. Коля оторвался от телефона. – Раньше вы все заткнуться не могли, трещали друг с другом, теперь молчите. Колитесь. – Не колемся. Мы сказали наркотикам нет. – Да хорош заливать, – цокнул он, с силой толкая кресло и откатывая брата от стола. – Нәрсә булды? Ринат дернулся. Коля и сам замечал, что что-то с ним не так: обычно он едко шутил с Харучевским и над ним же, ловко вливался в отвлеченные разговоры и делился мыслями на темы, которые вдруг поднимались за вечерним чаем, но после нового года он вдруг стал тише. Если с кем-то и общался, то только с Колей, а Харучевского удостаивал простыми да – нет, односложными фразами и кислыми минами. Саша, будто чувствуя, что лезть не стоит, не лез, да и в целом вел себя обычно, так что, сложив два и два, Коля решил, что Ринат просто тяжело переживает знакомство с Мадарамовым. В конце концов, Семена вполне можно считать своего рода чудовищем из-под кровати, но только для взрослых – настоящая психологическая травма и вечный вьетнамский флэшбек для неподготовленных. Ринат легко отделается, если после вписки у Семена ему не придется вписываться к психологу. Подуется – перестанет. – Только приехал, а уже заебал, – наушники отлетают со стуком, заваливаясь за стол к батарее, и Ринат, недовольно пыхтя со слитой из-за курицы-наседки катки, хлопает крышкой ноутбука. – Все нормально? – оборачивается он уже к Саше, и Саша невозмутимо кивает. Ринат отворачивается почти сразу. – Все хорошо, – заверяет Харучевский. – Что тебе хорошо, то нормальному человеку – смерть, – встревает Коля, и Сашка под сдавленный смешок Рустама ехидно кривится. – Как отпраздновали? Че делали, куда ходили? – Рустам растягивает губы в ухмылке, будто знает что-то, о чем знать не должен, и Харучевский отвечает ему тем же. Харучевский ничего не расскажет – на лбу написано, что клещами из него ничего не вытянет. – Как и все, пили. В гости сходили. Цивильно. «Цивильно» – это не про Сашку, и Коля хочет вставить свои пять копеек, но прикусывает язык, чтобы Харучевский отшутился. Про посиделки у Семена он не спрашивал, но Семена знал лично, а потому примерно представлял, что за вписки он у себя проводит: сплошное блядство, настоящий притон, лотерея для самый отчаянных, приводи друга – венеричка или статья в подарок. Когда-то Коле довелось провести выходные в обществе Мадарамова, когда тот внезапно заявился на дачу на шашлыки, куда его никто и не звал, а уехать не смог, потому что последнюю электричку пропустил, и Коля каждый день корил себя за то, что ему не хватило ума задушить Семена проволокой за сараем или заколоть шампурами под тихий стрекот кузнечиков. – Коля говорил, вы на вписке были? – Были, – спокойно отзывается Саша. – И че делали? Ринат подскакивает, ударяясь коленом о крышку стола. Наспех натягивает тапки и, хватая кружку с остывшим чаем, вылетает из комнаты, бросив напоследок что-то о том, как их всех вдруг стало слишком много. Рустам провожает его растерянным взглядом, но Харучевский не дает ему и рта раскрыть, как тут же перебивает мысль внезапным приколом, родившимися в светлой голове. – О, кстати, мы же у Семыча были – прикиньте, там Акашину на диване чуть не отдрочили. Ну этому, уроду конченному. Очередное мудрое решение было принято по щелчку пальцев – оставить Харучевского на растерзание неожиданно игривому сегодня и подозрительно довольному жизнью Рустаму и свалить, пока есть возможность. Путь у Коли из комнаты только один: прямо до лестниц, два этажа вниз, развернуться и вдоль по коридору, не доходя до тупика, третья дверь с конца слева. Стук быстрый и громкий, но Саша не открывает, и Коля стучит снова. Быть не может, чтобы Инупин до сих пор был у родителей, учитывая, в каких отношениях он с ними состоит и как дергается каждый раз, когда они заводят свою привычную шарманку о «взрослой жизни». А дома ведь и Аня, и Сашка тоже к ней цепляется, будто ему все еще десять, и ей купили большой двойной сникерс, а ему какой-то марс без орешков. Коля вытягивает телефон из кармана и набирает Инупину, заваливается на его дверь плечом. – Алло? – Ты у родителей, что ли? Вот так и всегда – без всяких приветствий и напускных вежливостей. – Не, на дачу уехали, – вздыхает Сашка устало. Коля знает, что Инупин не большой фанат посиделок с родителями на шашлыках на огороде, а тут ведь и шашлыки особо не пожарить. – В январе? Че вы там делать будете? – Не знаю, в баню, может, сходим. Мы пока доехали, тридцать раз чуть не перевернулись. – Не переобулись, что ли? На чьей уехали? – Да на папиной. Надо было тебя с собой взять, мама бы хоть так не орала, – Сашка смеется, и Коля улыбается в трубку. Но Коле нельзя попадать с Сашей в одну машину, толкаться коленками и просто валиться на него плечом, когда машина будет подскакивать в ямах на дороге. Нельзя засыпать рядом в незнакомой обстановке, даже подвыпивши – ровно как и на новый год. И Коле уж тем более нельзя было оказываться с Сашей в одной бане. Оно ведь как: сначала папа с дядей Игорем, Светиным мужем, отхлестали бы их вениками, посидели бы с ними в этих своих дурацких шапках да убежали догоняться Очаковским, оставив разморенного и разнеженного Колю с Сашей наедине. И что бы они увидели потом? Как Хаджимаев устраивается между ног блестящего от пота Инупина и жадно гладит его бедра под полотенцем? Или, может, Сашка бы накинул это самое полотенце ему на голову да притянул бы ближе, чтобы Коля прямо носом ему в пах уткнулся и на месте сердечный приступ схватил? Или, может, Коля бы прямо при Сашкином папе и дяде Игоре, не стесняясь своей неопытности, вульгарно брал в рот, истекая на Инупина горячими слюнями и брызгая не менее горячей спермой на шипящие от влаги деревянные ступени? Может, прямо под тем же полотенцем – как над картошкой подышать. – Не люблю я бани, – только отмахнулся Коля, решив приберечь эти мысли до вечернего душа. – Ты когда обратно, кстати? Мы завтра с хозяином встретиться договорились. – Завтра никак, Коль. Тут дороги замело, мы даже если утром выедем, часов к восьми только будем, не раньше. – Мы на четыре уже забились. – Блин, – Инупин цокнул. – Перенести не получится? На послезавтра хотя бы? – Как ты себе это представляешь? – А без меня сможешь съездить посмотреть? – Я уже сказал, что приеду с тобой, – Коля плывет вдоль стенки, обтирая известку плечом, тащится к лестницам обратно к себе в комнату. Сашка вздыхает. Вечно он так. – Ладно, забей. Придумаю что-нибудь. – Точно? – спрашивает, будто у Коли есть выбор, и Коля мычит в ответ. – Тогда внимательно там будь, хорошо? Договор тогда на себя подписывай, я уже помогу потом с вещами. – Мы и так договаривались, что договор на меня составляем, – напоминает он, поднимаясь по обитым ступенькам. – Завтра тогда я съезжу и уже на месте посмотрю, что да как, а то, может, наебет он нас, и нам опять съезжать придется. – По залогу попробуй что-нибудь выбить. Сразу можем перевести за месяц, если нормально все будет. – Разберемся, – заверил Коля. И если Коля сказал, что разберется, то он разобьется, но разберется – хотя бы потому, что Сашке Инупину пообещал и в лужу перед ним садиться не собирался. Весь вечер думал, как бы красиво отмазаться от встречи с хозяином завтра и под каким предлогом постараться перенести ее на выходные, чтобы он посмотрел на Инупина вживую, влюбился и уже не смог отказать им в аренде. Мужик там, правда, судя по переписке, был не самый приятный и вежливый, но двадцать две плюс коммуналка – это все еще двадцать две плюс коммуналка, хоть и залог за месяц вперед просит. Но Коля тоже себя не на помойке нашел и знает, что к чему, поэтому собирается стрясти с него за каждый косяк в квартире, сбить цену по максимуму за что угодно, зафиксировать каждую царапину и вмятину – знает он таких: сначала сдают, а потом залог под предлогом «вы мне все угробили» не возвращают. В целом, если судить объективно, какого-то наеба ожидать стоило именно хозяину, который ожидает увидеть на встрече двух братьев Сашу и Колю, а увидит в итоге одного лишь Хаджимаева, все еще победителя в казахской генетической лотерее, который больше смахивает не на Николая Владимировича, а на условного Нурлана. Сложно все это. Но Коля был бы не Колей, если бы не нашел выхода из ситуации. Гордости, конечно, пришлось несладко, да и припоминать ему это будут наверняка долго, но делать нечего – если обещал Инупину, что все пройдет как по маслу, то так все и будет. В его случае, правда, все пойдет скорее по какому-нибудь дешевому маргарину, учитывая, к каким мерам ему пришлось прибегнуть, ну да нестрашно – главное, чтобы не по пизде. Он стоял под подъездом, подмерзая и топчась на месте в неудобных уггах, уже минут десять. Если бы айфон не садился на морозе так быстро, он бы уже не просто написал – он бы позвонил Сашке и проклял бы его на месте, послал бы туда, где сам не захотел бы оказаться, и пообещал бы при первой же встрече вспороть глотку за то, в каком невыгодном свете и каким наглым треплом он сейчас выставляет его перед хозяином квартиры, в которую он вообще-то надеялся заселиться. Не Инупину, конечно. – Быстрее давай, – шипит Коля на всю улицу, щурясь и всматриваясь вдаль. Скользя вдоль тротуара на своих убитых найках, Харучевский летит на всех парах в расстегнутой куртке. – Ты время видел? – Да не ори ты, блять, там авария на съезде, – отмахнулся Харучевский, вместо привета пожимая Колину ладонь. – Где там твой хозяин? – В квартире, я тебя тут только жду. – Ну так набирай домофон. Просить Харучевского сходить с ним на встречу с хозяином и посмотреть квартиру было отвратительной идеей с самого начала. Ну привел бы Коля Сашу Инупина – и хозяин бы увидел самого красивого, самого вежливого мальчика как минимум в пределах необъятной, умницу, солнышко, светлого парня с теплой улыбкой, бархатным голосом и самыми сексуальными в мире мозгами. А пришел Харучевский. Выкрашенное в розовый чучело в спортивках, громко чавкающее жвачкой, звенящее мелочью в кармане, пугающее своим хохотом ворон – еще и с лицом изуродованным. Да что вообще Харучевский понимает в этой жизни? Для него, если потолок не течет, любая халупа – уже хоромы, какой с него толк? Он и с людьми-то разговаривать не умеет, еще к хозяину его подпускать. Коля скажет спасибо, если мужик не то что вежливо откажет – если он просто не вызовет на них ментов. Харучевский взлетает по лестнице, заставляя Колю перескакивать ступеньки, чтобы не отставать, и когда Коля только добирается до третьего этажа, Санек уже звонит в звонок тридцать первой квартиры. – Отойди отсюда нахуй, – шепчет Коля, грубо отталкивая его в сторону и нажимая на звонок соседней двери. Первое впечатление, сложившееся у Коли в ходе деловых переговоров в мессенджере авито, оказывается более чем обманчивым, и на пороге их встречает не условный Стас Барецкий, а обычный себе такой Станислав в теплом свитере, с крепким рукопожатием и почти даже не натянутой улыбкой. В глазах у хозяина – ни намека на ловушку, в которую Коля так боялся сегодня попасть, и Хаджимаев даже почти успевает выдохнуть, как хозяин переводит взгляд на Сашу. Затем на Колю. Затем снова на Харучевского, и брови его напряженно ползут к переносице. – Здравствуйте, – Хаджимаев пожимает широкую ладонь. – Коля, мы с вами списывались. – Точно, – кивает хозяин, пожимая руку и Харучевскому. – А вы, наверное, Саша? Круглое лицо Харучевского удивленно вытягивается, и он едва сдерживает гадкую ухмылку. Коля мысленно напоминает себе посмеяться над ним позже. Дурак дураком. – Саша, да. – Проходите в обуви. На первый взгляд квартира оказывается именно такой, какой ее описывают в объявлении. Действительно светлая, уютная, пусть и маленькая. Полы застелены светлым паркетом, уходящим плиткой в прихожую – такие чистые, что Коле даже стыдно идти по ним в грязных ботинках. В зале все тоже так, как и обещалось на авито. Арка вместо двери, сразу налево – диван, судя по всему, совсем новый, раскладной, с боковинами из кожзама, напротив – большая стенка с пустой полкой под телевизор, справа – тот самый круглый стол. На подоконнике пылится денежное дерево. – Ну смотрите, комната просторная, – развел руками мужчина, оттесняя Харучевского к стенке. – Телевизор я вам привезу, как заедете, а в целом – все удобства. Ну можно палас постелить. Зачем закрывать красивый паркет уродливым паласом, Коля не знал, да и телевизор ему, честно говоря, был нужен чуть меньше, чем козе – баян. Названная просторной комната вживую казалась в разы меньше: если Коля притащит сюда все свое барахло и потенциально через месяц-другой купит какой-нибудь комод, чтобы все это там складировать, развернуться тут будет совсем негде. А комод куда ставить? Разве что к столу справа, а больше-то и некуда. Стол, конечно, разобрать можно или вообще попросить хозяина забрать его, но это уже дело десятое. А ведь и у Инупина есть свои вещи, какие-нибудь безделушки, которые он, возможно, тоже захочет сюда притащить, и как быть с этим? Два комода ведь не купишь – тут бы на один наскрести и впихнуть его куда-нибудь. Ну, комодом Коля поделится. В конце концов, он будет совсем не против, если Саша будет складывать свои трусы в Колин ящик. – А соседи тут какие? – Харучевский глухо постучал костяшками по стене. – Бетон? – Кирпич, межкомнатные – гипс. За стенкой тут женщина одинокая живет, не шумная, никого не водит. – А по площадке? Коля присел на подлокотник. Чего-чего, но меньше всего на свете он ожидал, что Харучевский – тот самый Саша Харучевский с туго затянутым розовым хвостом на голове и прилипшей к подошве своей же жвачкой – так ответственно подойдет к вопросу просмотра квартиры, в которую в дальнейшем при самом удачном раскладе его даже не собирались пускать. Коле бы наверняка и ума не хватило спросить, с кем ему придется делить лестничную клетку, а этот ведь додумался – ходит, проводит полную инспекцию, стены простукивает так, будто хоть что-то в этом понимает. – Напротив пара пожилая живет, рядом с ними – девочка какая-то. Тоже студентка, что ли, снимает. – А снизу и сверху? Мужчина вздохнул. Харучевский же, внимательно осматривая зал, присел на корточки у батареи и простучал и ее, проверил плинтуса и стыки паркета на случай, если позже на Колю захотят повесить какую-нибудь поломку. – Сверху пустая квартира на продаже, снизу от вас будут… – Дыра, – перебил Сашка, подцепляя пальцем москитную сетку в самом низу балконной двери. Хозяин прищурился. – Чтобы не было потом разговоров, что это мы испортили, надо будет в договоре прописать. – Пропишем, – согласился мужчина. – Балкон посмотреть хотите? Коля подорвался. – Давайте. Балкон как балкон. Пока мужчина распинается о том, что зимой сюда вполне удобно влезет велик, а летом – лыжи, может, и банки какие на полу оставлять можно будет, если в холодильник ставить будет некуда, да и вообще балкон выходит на солнечную сторону, и с утра тут можно даже загорать, Коля крепко держится двумя руками за ограждение. Через железные рейки балкона пропущен толстый пластик. Наклоняется, укладывая голову на сложенные руки, и с улицы его по самый пояс уже не видно. Столько возможностей, столько интересных занятий он может придумать для такого балкона. Разве что пол холодный, бетонный – ну не страшно, застелет чем-нибудь, тапочки наденут. Все-таки, зажал бы он тут Сашку. Прямо на этом балконе. – А вы же не местные сами? – просто из вежливости, поддерживая светскую беседу, спрашивают у Сашки. Харучевский следует за хозяином обратно в зал и по коридорчику через арку в кухню. Коля спешит следом, жадно оглядываясь на балкон. – Я вот с Перми тоже, в Москве с девяносто шестого живу, на заработки приехал. А вы откуда? – Отовсюду понемногу, – отмахивается Харучевский, заглядывая за чистенькую газовую плиту. – Коля с Казахстана, я с Хабаровска. Мужчина замолкает, оглядываясь на Колю, будто прикинуть пытается, действительно ли тот парень импортный, а затем снова растерянно смотрит на Сашу. Вот так и всегда: стоит Харучевскому открыть рот, нормальные люди сразу теряют дар речи. – Это как так? – Отцы разные, – встревает Коля прежде, чем Саша успевает ляпнуть очередную дурость. Вопрос глупый, но Харучевский глупее, и хозяин решает больше к нему не обращаться – от греха подальше. Показывает почти новый гарнитур, установленный летом, работающую микроволновку, проверяет при парнях газ и холодильник. Саша лезет рукой в вытяжку и ожидаемо пачкает пальцы. Споласкивает, будто специально, под краном с фильтром. – Иди счетчики пока посмотри, – бросает Саша Коле по-хозяйски, и мужчина указывает на прихожую. – Я не понимаю в них, – честно признается Коля, и Харучевский затыкает его одним своим диким взглядом. – Иди. Сфоткай мне просто. И пока Коля со всех сторон общелкивает счетчики, Харучевский дотошно трещит с хозяином о насекомых, которых потенциально может встретить на кухне. Чтобы не лезть, не тратить время и вообще поскорее свалить отсюда, забрать Сашу подальше и не позориться, Коля сам осматривает ванную. Совмещенный санузел – не лучшее, на что он рассчитывал, но сойдет, плитка чистая, никаких грибков, ванная совсем недавно залита акрилом. Даже сыростью не пахнет. Квартира хорошая, правда, Коле нравится. Он уже представляет, как будет заваливаться в нее, скидывать ботинки в прихожей и убирать пальто в шкаф-купе напротив двери. Представляет, как будет ужинать с Сашей на этой самой кухне, обслуживать его за столом, а если повезет, то и под ним. Может, они ели бы прямо в зале перед телевизором, который им еще обещали привезти, и целовались бы противно, накидывались бы друг на друга и сбивали оставленные на подлокотнике тарелки ногами на пол. Коля был бы даже не против ползать потом с тряпкой и вытирать полы, зная, что Сашка наверняка уловит взглядом каждый изгиб его тела. Может, и до балкона дело бы дошло, а затем – мокрые и уставшие в ванну, ту самую, недавно залитую акрилом, чтобы стоны эхом от плитки отражались, а дрожащие руки в экстазе обрывали шторку прямо вместе с карнизом. Но что-то настораживает. – А почему так дешево сдаете? – заплывает он в кухню, где Харучевский уже распивает чай из хозяйской кружки. – Ценник ниже среднего по городу. – И ремонт, кстати, и соседи не буйные, – осеняет Сашку следом. Коля хмурится, глядя на хозяина. Мужчина, разложивший бумаги на столе, растерянно смотрит то на него, то на Сашу. Коля так и знал. Знал, что не может быть все так, как ему хочется. Третий десяток разменял, а до сих пор не усвоил простую истину: сыр за двадцать две плюс коммуналка бывает разве что в мышеловке. Изначально он переживал, что оплатит квартиру, получит ключи где-нибудь на нейтральной территории, поедет по адресу и обнаружит, что адреса такого-то и вовсе нет – реальная история, приключившаяся с его корешем еще в Актобе. Или, может, что он оплатит квартиру, а хозяин заявится через неделю и скажет съебывать, потому что какой-то там парень какой-то там дочери какой-то сестры вернулся из армии, и теперь ему нужно где-то вить семейное гнездо – тоже актюбинские байки. Теперь же Коля был просто уверен, что его наебут, но все не понимал, когда и откуда именно ему прилетит. – Ясно все, – Харучевский важно кивнул. – Клопы. – Да нет тут никаких клопов, – почти оскорбленно возразил хозяин. – Очень нужно ее сдать, нужны деньги. Сбил цену, чтобы сдать кому-то типа вас, студентам там, ребятам небогатым. Тут район не очень, сами видели, потому предыдущие съемщики и бежали отсюда. – А с районом-то что? – Да инфраструктуры никакой: рядом ни школ, ни садиков, ближайшие минут в двадцати ходьбы. На районе один магазин, Пятерка через дорогу, и пара ларьков. Трамваи ходят нечасто, до метро далеко, да и дворы тут такие, знаете, ребенка я бы не отпустил туда – деревьев много, очень темные. А мало ли, кто там в кустах прятаться может. Мужчина замолчал. Коля по глазам читает: сидит и переживает, что выложил слишком много, и теперь они вдвоем сбегут, прихватив с собой остатки его недобитого достоинства. В принципе, если верить на слово, и район действительно такой, каким его описывает зашуганный арендодатель, Коля бы и сам сюда детей не потащил. Но Коля с Актобе – Коля ничего в этой жизни не боится, да и детей у него нет – разве что Саша Инупин, а Саша Инупин уже большой мальчик – наверняка во всех смыслах этого слова. Коле хочется выйти покурить. – Да пофиг на эти дворы, – машет он рукой, притягивая к себе договор поближе. Хозяин расплывается в кривой, нервной улыбке. – Посмотрите тогда, что внести еще помимо сетки, чтобы я подправил, и мы могли с вами все это дело подписать. – Внеси скол на плитке в прихожей у зеркала, царапины на паркете и ржавую вытяжку, – диктует Хабаровский ревизорро, важно загибая пальцы и с каждым новым пунктом заставляя хозяина все сильнее мрачнеть. – Ручка на двери в кухню разболталась, но, если что, мы тут ее подтянем. Вот тут еще за дверью, где ручка о стену бьется, обои немного содрались. Ванную смотрел? – Коля мычит, быстро конспектируя. – Ну по ванной сам тогда добавишь, – Саша смотрит на хозяина убийственным взглядом, отставляет пустую кружку и сцепляет руки в замок. Прожигает в мужчине дыру одними глазами до тех пор, пока тот не вскидывает брови в немом вопросе. – Клопов точно нет? – Точно. – Сто процентов? – Хорош уже, – перебивает его Коля, и Саша закрывает рот. Снова пробегается глазами по тексту договора, проверяет все свои дополнительные пункты, вписывает свое имя печатными буквами на случай, если кто-то не сможет разобрать его почерк, и протягивает мужчине на согласование. – Внесете правки по тексту? – согласное мычание в ответ. – Напишете тогда мне, когда мы сможем встретиться и все подписать. Я в тот же день вам деньги переведу. На остановку Коля тащится довольный, перебрасываясь с Саньком дурацкими шутками, и так почему-то на душе тепло. Он скучал по такому Харучевскому – тому, с кем он раньше делил комнату, кто посвящал ему все свободное время и трепал нервы. С переездом Хайтуллиных Саша изменился, стал распыляться и на них, и сколько бы Коля ни бухтел, что Харучевский его бесит и вообще голову ему оторвать мало, он все равно считал его своим другом и даже в самые дикие для Санька моменты отказываться от него не собирался. Такой вот сын маминой подруги – только не тот богатенький Буратино, который и жнец, и жрец, и на дуде игрец, а противный прилипала, который приходит в гости и уже с порога интересуется, есть ли у тебя на компьютере стрелялки. Коля любил поругаться на Харучевского, любил потолкаться с ним на кровати, побегать от коменды, да и в целом уже считал его почти родным человеком. Привык к его дурацким шортам, к тому, как тот шоркает тапками, громко сербает из кружки, привык, что он чавкает, когда ест, и разговаривает с набитым ртом. Привык, что тот разбрасывает повсюду свои вещи, хоть и топит за чистоплюйство. Просто это Саша Харучевский – как-никак, почти четыре года вместе прожили, тут хочешь – не хочешь, а прикипишь, и Коле будет его очень не хватать. С другой стороны, универ закончится уже через полгода, и так или иначе расстаться все-таки придется. Теряться они не планировали, пусть оба и признавали, что с разъездом общаться станут меньше, но все равно Харучевский станет для Коли большой утратой. Просто жить нужно дальше – дальше от Харучевского, дальше от общаги, с которой совсем скоро попрут. Жить в тесной однушке с Инупиным, делить с ним диван, ванну и балкон на втором этаже, и как бы ни хотелось, какие варианты съема двушки на большую компанию с Харучевским или еще кем-либо ни рассматривались, Коля отметал все. У него было море вариантов, и все же между двух Саш он всегда будет выбирать не Харучевского. Он заваливается рядом на подранное сидение кряхтящей маршрутки и роняет Харучевскому голову на плечо. Саша, смеясь с глупой шутки, распутывает наушники и протягивает Коле один, втыкая штекер в телефон. – Хорошо, что ты со мной поперся, – признается Коля. – Каждый угол вынюхал. – Хорошо, что ты позвал. Вынюхивать – это по мне. – Мы сейчас о чем? – спрашивает Хаджимаев после недолгой паузы, подпрыгивая на месте, когда маршрутка подлетает на лежачем полицейском, и Саша криво усмехается, не решаясь комментировать. – Ты пока в ванной был, кстати, я насчет залога добазарился. – В смысле? Уговорил разбить? – Не, – Саша улыбается довольно, важно, совсем по-кошачьи. – Он сдаст без залога. И фотку счетчиков мне скинь, подумаем, как подкрутить их. Коля сдергивает с них наушники. – Прикалываешься? – Ну, может, магнитик поставим. Знаешь, сколько у меня магнитов дома валяется? – Я про залог, – перебивает Коля, и Сашка шмыгает носом, жмется ближе. – Нет. Вот только попробуй теперь не позвать меня на новоселье.