пьём эскимо, кушаем колу и никакого конца света

Азик, услышав подозрительно резкий вдох за спиной, оторвался от вызова такси и на мгновение поколебался. Следующим точно был всхлип — он тут же повернулся к Дане и как всегда не сразу нашёлся, что сказать: людей-то успокаивать без корыстных целей приходилось редко, а тут Даня, у которого от перенасыщения впечатлениями эмоции не притуплялись, а наоборот выкручивались на полную катушку, периодически выливаясь в слёзы. И не просто слёзы — а громкие, горячие и долгие, как у детей.  Бля, если его так развозило просто со стакана лёгкого алкоголя, то это был бы огромный, но ожидаемый прикол.  — Емаё, Дань, теперь-то ты чего ревёшь? Даня сделал шажочек вперёд, внезапно повис на еле удержавшем и его, и телефон Азике и, ткнувшись в плечо, взвыл:  — Я тебя так люблю-ю-ю-у-у. А. О. Вау. Очень мило, но что Азик успел сказать или сделать такого в последние три минуты?  — Я тебя тоже, но ревешь то-ты почему? Даня поднял голову, всхлипнув, и ткнулся своим носом в чужой.  — Потому что очень люблю тебя. Азик кивнул — типа понял, но не Даню, а что с Даней: развезло всё-таки. Удивительно, что он не опьянел просто подышав внутри клуба, а всё-таки после хоть какого-то градуса, оставленного напоследок. Азик не стал останавливать, только пожал плечами и выбрал что полегче и послаще — Дане понравилось, но пусть он, уже прочувствовав все последствия, потом трезво оценит свои возможности и сам решит, заниматься дальше беспощадными экспериментами над ангельской сущностью, которой не особо-то полагается выпивать и спать с демоном, или нет. Азику не то чтобы было влом тащить его до дома: Даня не дрался, не ругался, не сходил с ума от количества выпитого, и слава Сатане. Вообще должно было обойтись без приключений, потому что домой они точно поедут и поедут не в общественном транспорте — а там уже Даня скорее всего вырубится. Вот Азику и контекст вытряхивания его из собственной одежды: всё оказалось куда более целомудренно и прозаично.  — И как я тебя домой потащу? — подразнил его Азик, кое-как сунув телефон в карман и положив Дане руки на мокрые красные холодные щёки. Морозило: сомнительная погода для крокодильих слёз, честно говоря.  — Я могу сам долететь, — абсолютно серьёзно ответил Даня, задумавшись.  — А меня здесь бросишь? Ну спасибо, мурзик.  Даня вдруг посмотрел на него так, как если бы догадался о чём-то страшно важном. Азик не успел испугаться: он обнял его посильнее, передвинув ладони чуть ближе к лопаткам, и шёпотом констатировал:  — Ты не умеешь летать.  Как будто впервые открыл для себя это.  Ну… да? Уже очень долго не умел, и Даня об этом знал всегда?.. Что за хрень, что за побочка отшиба памяти?   — Ты же это и так знаешь.  Даня немного замялся.  — Тебе бывает грустно от того, что ты больше не умеешь летать? Больно было? У тебя там… такие шрамы, — забормотал он, опустив взгляд. — Я не спрашивал никогда, но… ты и сам не планировал говорить, да?  Азик замер. Буквально случайный вопрос-подкат: тебе было больно падать с неба? — но смеяться не хотелось.  Данины руки замерли прямо на шрамах. Вообще ничего удивительного, каждому интуитивно понятно, где находились лопатки, даже спрятанные под плотной курткой, но Азик в тот момент подумал, что Даня это просто запомнил.  — О чём? О чём именно? Больно ли было падать?Заливаться кровью в темноте, в одиночестве, в самом мёртвом месте Земли? Понимать, что ты теперь нахуй ненужный своей семье отщепенец и изгой? Чувствовать себя лишённым всего? До сих пор случайно просыпаться от фантомной боли в районе лопаток и кое-как пытаться прощупать их, боясь увидеть на пальцах кровь? Смотреть на данины крылья и одновременно любить и ненавидеть их, думая, что когда-то у него были точно такие же? Хотя Даня ни в чём не виноват — ни в том, что он ангел, ни в том, что Азик — падший — но воспримет ведь на свой счёт. Лишить его такой радости просто… Азик обычно не использовал слово «бесчеловечно», однако сейчас лучше подобрать не смог. Он чувствовал в себе человека — значит, чувствовал вообще что-то. — Тебе бывает грустно? Глаза у Дани стали ясные и ничуть не пьяные. Азику было совестно врать: его будто видели насквозь.  — Иногда. — Вот об этом.  Азик фыркнул и покосился в сторону. Может, так получится соврать. Не глядя в глаза.  — Дань, это было слишком давно. Будем считать, что этот гештальт закрыт временем.  — Ты завидуешь, — вдруг тихо сказал он.  — Чего?  — Я чувствую твою зависть, когда ты видишь мои крылья. Извини, я…  Он всё знал.  — Молчи, Дань, — Азик коротко застонал, прижимая светлую, уже слегка припорошённую снегом голову к себе. — Ты здесь ни при чём. Я справляюсь, мне нормально.  — Сам? «Почему я не могу ничем помочь?» — Ты здесь, и мне этого достаточно.  Даня в ответ лишь засопел. Из клуба приглушённо гремела музыка, но Азику это казалось таким отдалённым, что он слышал только их общее тихое дыхание и лёгкое шуршание снега под ногами. Он успел подтаять за несколько прошедших дней — и теперь выпадал снова, большими, частыми, но ленивыми хлопьями, совсем как зимой. Азику не нравился холод, Даня же любил любую погоду, но больше — Азика, поэтому продолжал стоять неподвижно вместо того, чтобы обратить внимание на снег.  — Азь, а падать всё-таки… очень больно? Я боюсь.  Честно говоря, ему тоже первое время несколько щекотали нервы их отношения, но…  — Если бы они и решили тебя сбросить, то сделали бы это после нашего первого поцелуя. Или после десятого. Или когда мы съехались, — Азик уже не стал добавлять, что после общей постели их тоже никто не тронул. — У них было много шансов, но ты до сих пор формально с ними, так что… Я думаю, на нас просто подзабили, и это более чем хорошо.  — Но если паду, ты будешь со мной? Для Дани такая перспектива, конечно, была страшнее, но и Азик был готов начать молиться, чтобы он никогда не испытал того же самого.  — Ты не падёшь. — Будешь со мной? Азик вздохнул, улыбнувшись.  — Мог бы и не спрашивать.  — Хорошо, — удовлетворился ответом Даня, перехватывая его руку, чтобы опустить вместе со своей вниз и переплести. — Я тебе верю.  Азик себе не простит, если предаст. Его уже выгнали из одного дома, второй перестал быть родным, а Даню и их человеческую жизнь он тем более терять не собирался.  Хватит.  Этот дом у него никто не посмеет отнять, даже если им придётся остановить ещё сто концов света. 

•••

— Дашь посмотреть?  — Ты же видел там всё.  Но Даня уже стягивал с него полупрозрачный лонгслив. Азик не мешал.  — Я не буду тебя спрашивать, если ты сам не захочешь… — он смотрел на него всё такими же чистыми, ясными глазами. — Не бойся. Почувствовав горячие ладони на голой коже, Азик поймал его лицо в свои и прижался губами сначала к щеке, потом к носу, к другой щеке, ещё, ещё и ещё, спасибо, спасибо, я тебя люблю. Даня полез целоваться первым, окончательно смазывая чёрную помаду, но Азик так и хотел. Чтобы было видно следы на лице, на губах, на шее — не как грязь, но как настоящие отпечатки-доказательства сильнейшей привязанности — а Даня, отстранившись, смущённо улыбался ему.  Никакой не осквернённый. Просто любимый.  Водолазка с Дани тоже стекла на кровать беспорядочным комом, но сами они продолжали стоять. Так случалось, когда было лениво доходить до секса и хватало только на поцеловать-погладить-потрогать — зато как: без слов, в полной тишине, когда слышно только дыхание и сердце, своё, чужое, когда всё происходящее между ними ощущалось совсем… особенно. Кажется, Азик начал понимать Даню, на которого иногда находила какая-то то ли дереализация, то ли что: его ограничивала оболочка, а хотелось быть везде и сразу. Слиться во что-то одно, непостижимое, нечеловеческое, существовать вне пространства и времени — так странно для уже очеловечившегося Азика, но не неправильно. Просто что-то характерное для их истинных сущностей, которые, конечно, было позволено видеть друг другу из доверия, но невозможное: они противоположности, и по задумке не должны были сейчас стоять и как тактильно, так и эмоционально сходить с ума друг по другу.  Даня в один момент всё же потянул его к кровати, но только чтобы усадить спиной к себе, обвить руками поперек талии и ткнуться носом между лопаток. Азик смиренно прикрыл глаза и позволил ему всё: прижаться губами, притереться щекой, приложиться лбом — чёрные помадные следы теперь остались на спине, плечах, позвоночнике и шрамах. Даня водил по ним пальцами и действительно ничего не говорил, по крайней мере словами, потому что Азик на каком-то ином уровне читал его повторяющееся «это красиво». «Ты красивый».  Мне жаль. Пусть оно пройдёт, пожалуйста.  Мне нравится всё, что в тебе есть.  Извини, если смотришь на меня и скучаешь.  Даня, ещё немного погладив его у лопаток, будто пытаясь унять фантомную боль, как-то незаметно отстранился и тоже сел к Азику спиной.  Я не могу вернуть их тебе, но… Он вдруг почувствовал взмах крыльев прямо за собой, настолько близко, что спину щекотали белые перышки — они появились так, будто снова выросли у него. Азик, подняв глаза к небу — к крыльям над головой — округлил их и вздрогнул.  Не нужно, Эль.  Они уже были не его, не с ним несколько тысячелетий, да и… Они мне больше не нужны.  Тогда вместе с крыльями он потерял всё — а сейчас нашёл снова что хотел и что стало безумно дорого. Он проживёт без своих собственных: у него за спиной были данины. У него за спиной был сам Даня.  Позволь хотя бы сделать так.  Даня перелез обратно, оказавшись снова лицом к спине, и крылья будто обняли его. Вокруг стало белым-бело, как среди снега, но вместо холода Азик чувствовал совсем иное. Он снова закрыл глаза и прижался головой к мягким, щекочущим пёрышкам, которые с другого крыла погладили его по руке в ответ. Даня вжался носом в открытую шею и долгое время молчал.  Я просто тогда вспомнил, как ты меня защитил, и подумал, что хотел бы сделать для тебя то же самое.  Азик слегка повернул голову, задержавшись губами на парочке трепещущих перьев, и не стал отвечать. Если Даня чувствовал его зависть, то и разросшийся внутри клубок тепла и благодарности тоже ощущал наверняка.