the art of falling (in love with you)

В его сознании разразилась самая настоящая битва. Аль-Хайтаму почти повезло оказаться её свидетелем. Он бы и радовался, если бы мог сосредоточиться на движении противников, на стратегических ходах и боевых успехах. Однако у Аль-Хайтама была другая, более важная (самая важная в его жизни) задача — закрепить своё сознание в мире, который должен забыть о скверне, искоренить её из самого своего бытия и продолжить существование, позволив остаться в нём скромному Секретарю. Аль-Хайтам спал, и ему снились сны — они сменяли друг друга, повторяли и копировали, иногда менялись кардинально, удивляя своей реалистичностью. Всё, из чего состоял Аль-Хайтам, во что верил, чего желал и чего боялся — всё было в этих снах, таких похожих на явь, но таких от неё далёких. Что ты хотел бы запомнить больше всего? Кажется, Аль-Хайтам по-дурацки упустил тот момент, когда во всё, что он хотел бы запомнить, стал вмешиваться один назойливый архитектор. Кажется, было время, когда Аль-Хайтам приходил домой и просто существовал. Совершал какие-то автоматические действия, выживал от заката до рассвета, а потом снова выходил в мир и творил свои привычные, но очень интересные дела. А потом — взрыв, буря, цунами — безумие! Кавех. Он как-то вдруг появился и сразу стал вызовом самому существованию Аль-Хайтама. Он был другим, совершенно (совершенством), абсолютно (абсолютом) другим. Он каким-то невероятным образом задевал одним своим присутствием каждую клеточку организма Аль-Хайтама. Они реагировали друг на друга, как полярные элементы, как самая совершенная реакция, созданная для того, чтобы делать существование жизнью. Их споры, их ссоры, их постоянные столкновения по поводу и без — и в то же время, прекрасное в мельчайшей детали совместное сожительство, соседство, в котором они могут просто быть самими собой, быть друг с другом, узнавать и запоминать друг друга, как самые важные формулы, как самый распространённый язык. Тот день, когда Аль-Хайтам позвал Кавеха в свой дом, стал для него последним днём спокойной жизни. Он ни разу об этом не пожалел. Стоило ли удивляться тому, что все эти сны, по которым вела его Нахида, показывали Кавеха — со всех углов, во всех возможных ситуациях, всегда такого выразительного, которому хочется верить и которого хочется заводить. Нахида искусно цеплялась за чёрные и кровавые нити в этих снах, выуживая их из самых потаённых уголков, разрывая в клочья и сжигая пепел останков мёртвых голосов в зелёном огне. Аль-Хайтам вспоминал и боялся забыть даже на самый короткий момент. Внезапно — однажды — вдруг (имеет ли это значение?) всё вокруг погрузилось во тьму. Нахида куда-то исчезла, её лёгкое присутствие не ощущалось внутри — нигде, и Аль-Хайтам чуть было не забыл, но тут вдруг — внезапно — перед ним появился он, Кавех. Он смотрел на него безразличными глазами, какими никогда не смотрел там, в далёкой реальной жизни. Не-Кавех потянулся к нему своими изящными руками, схватил его за подбородок своими длинными пальцами мастера, притянул к себе, заставил смотреть в ничего не выражающие, пустые глаза. Кавех никогда не был таким пустым. В каждом его движении, в каждом взгляде — ураган, сбивающий с ног. Или?.. Неужели я забыл? Я не мог… Так быстро… Там ничего нет, присмотрись, — прошипели ему из ниоткуда. — весь твой мир — просто глупая фантазия. Тебя обманули, принесли в жертву, уничтожили. Нет, он всегда честен со мной, как и я с ним. В отличие от вас. Раз он так тебе нравится, убей его. Сделай его своей куклой. Попробуй на вкус его кровь, сделай его своим, навсегда, до самого конца. Он будет в твоей власти, ты будешь делать с ним всё, что захочешь. Ты можешь сделать его своим богом, если станешь нашим королём. Аль-Хайтам чувствовал злость, что поднималась в нём. Они не смели. Не могли посметь. Они всего лишь тени прошлого, которых не должно существовать. Они бессильны. Ничего не могут. Ничего не сделают. Он не кукла. И не бог. Он лучшее, что случалось со мной, но он сам по себе. Всегда был Значит, пусть умрёт. Посмотри, это будет красиво. Аль-Хайтам не успел закрыть глаза, когда прямо перед ним Не-Кавеха проткнули тончайшие иглы, и его прекрасная фигура повисла растерзанной тряпкой на орудии пыток. Нет! Он не может здесь быть, нет! Он там, в реальности, в безопасности, откуда совсем скоро исчезнут воплощения самых противных кошмаров. Вокруг него умирали сотни Не-Кавехов всеми возможными способами, иногда от рук Не-Аль-Хайтамов. Аль-Хайтам отказывался верить в каждый из этих эпизодов. Он рычал и ругался, кричал на эти иллюзии. Ведь он помнил, знал наизусть каждую чёрточку родного лица, каждый пышущий возмущением, страстью или нежностью взгляд — и он должен был вернуться к нему во чтобы то ни стало, избежать этих искусственных постановок, где помешательство на крови делало его разум затуманенным, застывшим, противно-липким от всех бездарных имитаций. Он попал в новый сон, в котором был снова он, Кавех. На этот раз и правда он. Пышущий энергией, возмутительно красивый, уверенный в своём великолепии. Высоко поднятая голова, задранный нос, колючий, преисполненный надменности взор, плотно сжатые губы, готовые вывалить кучу язвительных фразочек на господина Секретаря за одно его существование. Аль-Хайтам знал его, он был таким привычным, что у учёного словно камень с души свалился. Вот сейчас, сейчас он кинет в него насмешливое приветствие, получит в ответ граничащий с оскорблением комплимент, — и всё снова встанет на круги своя. От предвкушения внутри разлилось тепло, как от глотка креплёного вина. Кавех посмотрел на него, и Аль-Хайтам заметил, как приподнялись уголки его губ, как в глазах зажёгся интерес. Кавех в нетерпении сделал шаг навстречу. Аль-Хайтам устремился к нему, исполненный желания убежать от творящегося внутри него бессмысленного безумия. Стоило ему приблизиться достаточно, чтобы можно было коснуться — стоило только протянуть руку! — как архитектор начал таять. Его глаза, так часто прожигающие насквозь во время их разговоров, стёрлись первыми. — НЕТ! — зло воскликнул Аль-Хайтам. — Нет! Я помню его! Я помню! Я должен вернуться к нему! Я должен вернуться в свой мир, я… Кавех!!! Всё вокруг взорвалось прекрасным зелёным, полным торжества и света. Зелень закрывала и душила собой кровавую тьму, заставляла исчезнуть, искореняла из сознания секретаря и из памяти целого мира. Величественный изумруд, очищающий и заполняющий собой всё вокруг, излечивающий раны тела и сердца. И посреди него вдруг (внезапно, неожиданно, однажды и навеки — это так важно?) — рубины. — Кавех? — Кавех! — КАВЕХ!

💥

Он почти что упал с этой гребаной кровати. Болезнь явно ослабила его, но он не переставал пытаться встать. Нахида сидела на полу, утирая слёзы ладонями и подолом своего серебристого платьица. — Получилось, — шептала она, — у него получилось, это просто невероятно!.. Аль-Хайтам скинул с себя одеяло и спустил ноги. Его сердце бешено стучало, голова была наконец-то заполнена великолепным в своей простоте молчанием. Штора на входе в хижину отлетела в сторону, и внутрь ворвался самый настоящий вихрь. Львиная грива, когти зверя, взгляд дракона. — А вот и твой якорь, — всхлипнула Нахида и поспешила отползти с прохода к кровати. — К-Кавех, — скрипнул сорванными связками Аль-Хайтам, смотря и не веря собственным глазам. Они не виделись всего-то пару дней, а казалось — целую вечность. Кавех сразу весь смягчился, уменьшился в размерах до обычного львёнка, едва увидев и услышав Аль-Хайтама. — Хайтам… — он широкими шагами преодолел расстояние от входа до постели. — Хайтам, мой Хайтам, что же с тобой случилось?.. Он трепетно прижал свои изумительно холодные ладони к щекам Аль-Хайтама. От него действительно пахло гранатами, жасмином и чёрт знает чем ещё (кажется, тигром? и где только его носило…) — Аль-Хайтам слегка повернул голову, потёрся носом о ребро его ладони, выпрашивая, сам не зная чего. Но Кавех, светило Кшахревара, кажется, давно всё понял. Архитектор аккуратно притянул его к себе за шею и обнял так крепко, что у Аль-Хайтама хрустнули все внутренности, какие ещё остались целы. Секретарь устроил подбородок у него на плече, зарылся носом в растрёпанные медовые волосы, вдохнул поглубже. И расплакался второй раз за день. — Дурак, Хайтам, ты такой дурак, сохрани меня Архонты, как же я тебя ненавижу, — гнусаво говорил ему на ухо Кавех, сжимая ещё крепче. Он тоже плакал. — Я тебя тоже, — пробормотал Аль-Хайтам, чувствуя, как на его губах растягивается счастливая улыбка. Кавех отстранился, снова взял его голову в свои руки, как это ранее делала Нахида. Он рассмотрел его внимательно, как если бы собирался ремонтировать собственными руками. Вытер слёзы на щеках большими пальцами, заглянул под подбородок, явно проверяя наличие проклятых чешуек (их больше не было). Его брови забавно сошлись домиком, глаза сияли невысохшими слезами. Нос раскраснелся, губы оказались искусаны. Он был самым красивым созданием в этом мире. Аль-Хайтам любовался, не произнося ни слова, а слёзы текли у него из глаз, застилая обзор. Ну и пусть. — Не смей больше исчезать, понял? Кому нужна твоя хвалёная рассудительность, если она приводит тебя в такие дебри? — нахмурившись, прошептал Кавех, по очереди смотря в каждый его глаз своими рубинами (живыми, пронзительно острыми и неожиданно нежными). — Что вообще ты такого делал в этой вонючей пустыне, что свалился с исчезнувшей болезнью, как последний неудачник? — Я избавлялся от зоны Увядания. Ничего необычного, всё, как ты меня учил — вдруг какой-то путник пройдет мимо и пострадает? — Идиот! — воскликнул Кавех, в пол-силы ударяя Аль-Хайтама по плечу. — Ты всегда проходишь мимо них, ведь тратить на это время так иррационально! Почему надо было делать это здесь? В этом нет абсолютно никакой логики! — В тропиках действуют лесные стражи, а тут никого нет. Аль-Хайтам притянул к себе архитектора за талию, сжал в объятиях и так и застыл. Кавеху пришлось опуститься на кровать рядом с ним, чтобы сидящему Аль-Хайтаму было удобно. — Я так боялся, что исчезну из этого мира, так боялся тебя забыть и потеряться там. Или что я останусь, а ты забудешь. Кавех пробежался пальцами по его спине. Аль-Хайтаму могло показаться, но он почувствовал невесомый поцелуй на своём виске. — Если я забуду тебя, Хайтам, я перестану существовать, — прошептал ему Кавех. — Если я потеряю то, что знаю о тебе, внутри меня останется такая пустота, которую ничем не заполнишь. Каждый мой миг связан с тобой. Если тебя не станет, мне останется лишь одно, просто — исчезнуть. Аль-Хайтама словно прошибло электрическим током. Они дышали друг другом, и никто не решался их тревожить. Аль-Хайтаму казалось, что он постарел сразу на несколько столетий. Кавеху казалось, что он умер и возродился трижды за один день. — Если мы оба перестанем существовать, наш дом останется пустовать, — из ниоткуда заметил Аль-Хайтам, выпутывая себя из объятий (и тут же хватая Кавеха за руку и сжимая её до боли, наверное, — потому что ему было мало). — Мы можем оставить его для Коллеи. Она хорошая девочка, в отличие от своих наставников. — Они обидели тебя? — Я в порядке. — Ну, да. Скорее, они все там сидят и трясутся от страха за мою жизнь. Когда ты зашёл сюда, я думал, ты разорвёшь меня в клочья. — Я собирался. Твоей эгоистичной самонадеянной заднице не помешает хорошая порка. Кавех устало положил голову на плечо своего сожителя. Свободную руку устроил у него на скрытой под чёрной майкой грудью, там, где можно было почувствовать биение сердца. Он закрыл глаза, вслушался в ритмичный пульс Аль-Хайтама и впервые за день почувствовал себя спокойно. — Кстати говоря, куда подевалась Малая Властительница Кусанали? — пробормотал архитектор, не спеша шевелиться. — Мне сказали, она должна быть тут и лечить тебя…

💥

— А вот эта пузатая мелочь вообще сказала, что как только ты исчезнешь, всё станет хорошо! — Да нет же! Паймон не могла такого сказать! ТЫ- Ты просто невозможный напыщенный индюк! Я имела в виду, что элеазар и его причина должны исчезнуть, тогда все будут довольны, как ты мог всё так извратить?!!! — кипятилась Паймон на потеху захмелевшему Кавеху. Малышка делала попытки пнуть его ногой в голову, но Кавех успешно оборонялся бокалом с вином. Вся компания переместилась в дом старосты, где места хватало на всех, и не пришлось стеснять бедных местных жителей. Кандакия подготовила роскошное угощение на радость Паймон и оголодавшему с дороги Кавеху. Эти двое быстро нашли общий язык. Аль-Хайтам, который всё ещё чувствовал слабость во всём своём теле и двигался супер-медленно, восседал среди кучи подушек, как самый настоящий пустынный царь. Сайно не оставлял возможности про это пошутить (Тигнари делал вид, что не знает его, даже если сидит рядом). Нахида, которая впервые попробовала вино (всего пару глотков), наблюдала за всеми с настоящим наслаждением и улыбалась собственным мыслям. — И всё-таки, — иногда обращалась она к Путешественнице, — почему мне кажется, будто однажды я уже такое делала? В очередном пассаже во время обороны от Паймон, Кавех так резво махнул кубком с вином, что всё его содержимое выплеснулось… прямиком на отдыхающего за спиной Кавеха Аль-Хайтама. Паймон тут же затихла и унеслась за могучую спину Путешественницы, ожидая далеко не самых ласковых слов в свой адрес со стороны Секретаря. — Если честно, этот цвет тебе к лицу, — не стал ждать нападения опьяневший Кавех. — подчёркивает цвет моих глаз, ты знаешь? Очень красиво. Аль-Хайтам растянул губы в ленивой ухмылке, которую Кавех знал так хорошо — его домашняя ухмылка, которая делает его таким похожим на сытого, довольного кота. — Чтобы это сочетание работало, тебе придётся всюду ходить за мной, разве не так? — Ах, вы раскусили меня, господин Великий Секретарь! Вас пугает перспектива провести со мной ближайшую вечность? — Ты невыносим! — привычно закатил глаза Аль-Хайтам. Но Кавех вдруг стал серьёзным. Развернулся к своему соседу так, чтобы полностью видеть его лицо, положил руку на колено. — Ответь, — попросил он. Аль-Хайтам сжал его руку в своей и подался вперёд, оказавшись с ним лицом к лицу, превозмогая боль во всём теле. — Нет. Скорее, меня пугает возможность провести каждую последующую вечность без тебя. Кавех улыбнулся, легко и свободно, — в комнате будто зажглось солнце (лично для Аль-Хайтама). — Где одна, там и все остальные! Не волнуйся, зануда, ты от меня так просто не отделаешься… Он задорно подмигнул.